Silentium et Potentia — Молчание и Сила

      В тишине уютного гостиничного номера мягко щёлкнул замок двери, и в комнату вошёл высокий пожилой мужчина в строгом костюме. Серебристые волосы были аккуратно зачёсаны назад, осанка — безупречная, движения — точные и молчаливые. В руках он держал поднос с чашкой дымящегося кофе. Анастасия, до этого сидевшая в глубоком кресле с чашкой чая, поднялась с изяществом, свойственным только женщинам её круга. Она кивнула в знак вежливого приветствия, оценивая мужчину спокойным, но внимательным взглядом. — Это Ватари, — негромко произнёс L, вытянув ноги на диван и не изменив своей расслабленной позе. — Он мой представитель. Работает с Интерполом, ФБР и полицией по всему миру. Единственный человек, с которым я работаю напрямую. Ватари склонил голову: — Мисс Монтеверди. Рад наконец познакомиться лично. Я много слышал о вас. — Только хорошее, надеюсь, — сухо ответила Анастасия, позволяя себе тонкую полуулыбку. Она не опустила взгляда и не отвела глаз — напротив, оценила Ватари с тем уважением, которое оказывают старшим союзникам на поле боя. — Исключительно хорошее, — сдержанно ответил тот. — Я оставлю вас. Он поставил кофе рядом с детективом, не выронив ни капли, и так же тихо вышел, будто никогда и не входил. Анастасия села обратно, скрестив ноги, скользнула взглядом по L, затем по чашке с его кофе. — Вам действительно приносят напитки как королю. — Она взяла чашку своего чая, сделала медленный глоток. — Или как узнику с привилегиями. L взял чашку двумя пальцами и отпил. Его лицо оставалось безмятежным, но в тёмных глазах мелькнула искра. — Я привык работать изолированно. Но с вами — другой случай. Вы человек, которому можно доверить рассуждать свободно. — Значит, мы оба — исключения, — прошептала Анастасия. — Интересно. Тишина между ними была не неловкой — скорее напряжённой, насыщенной предвкушением. Обстановка, несмотря на кажущуюся простоту, была сценой — и каждый играл свою роль идеально. Он слегка склонил голову. — Десять минут прибудут члены японской полиции. Я надеюсь, вы будете участвовать в обсуждениях. Анастасия задумчиво провела пальцем по ободку своей чашки. — Надеетесь или настаиваете? — Предлагаю. Хотя, зная вас, думаю, вам и предлагать не нужно. Вы уже решили. Она кивнула, поджав губы. — Разумеется. Это всё зашло слишком далеко. Теперь это и моя охота. L слегка наклонился вперёд. Его волосы слегка упали на лоб, он продолжал смотреть на неё так, будто через неё — внутрь. — У меня возникает чувство, что из всех союзников вы — самая опасная. Анастасия не смутилась. Она наклонилась ближе, почти дотронувшись локтем до его колена. — Потому что я не союзник, Рюзаки. Я — игрок. Просто на этой доске мы на одной стороне. Их взгляды снова встретились. На миг — совершенно безмолвный, напряжённый — воздух между ними сгустился. А потом он опустил глаза к джелато, наконец открывая упаковку. — Лимон. Люблю такие сладкие с кислинкой вкусы. Благодарю за подарок, мисс Монтеверди. Она откинулась на спинку кресла, вновь взяв в руки чай. — Вы ещё не пробовали фисташковый. Он лучше вас описывает. — Потому что он зелёный? — Потому что он странный. И редкий. Детектив усмехнулся. И в этой полуулыбке, в его глазах, как будто впервые мелькнуло что-то человеческое — не только аналитик, не только машина. Мужчина. Молодой, усталый и по-настоящему одинокий. Анастасия заметила это. Но ничего не сказала. Пока. Мягкий стук в дверь вывел их из размышлений. L лениво приподнял голову и посмотрел на часы — почти ровно в назначенное время. Он жестом пригласил гостей войти. Анастасия выпрямилась и отошла чуть в сторону от детектива, наблюдая за тем, как дверь открылась, и в номер вошли пятеро мужчин. Их взгляды были настороженными, движения — напряжёнными, особенно у двоих в чёрных пиджаках, явно привыкших держать руку на пистолете. Впереди шёл старший, с морщинистым, но твёрдым лицом и пронзительным взглядом. Это был Соитиро Ягами. За ним — подтянутый Хироказу Укита и крепкий, молчаливый Кандзо Моги. Последними вошли Соити Аидзава аккуратно выбритый молодой, и живой самый молодой офицер — Тода Мацуда, который тут же оглядел комнату, словно в поисках чего-то неуловимого. — Присаживайтесь, — произнёс L, всё ещё сидя на кресле в своей характерной позе, подтянув ноги к груди. — Для удобства и безопасности будем использовать псевдонимы. Называйте меня Рюзаки. Мужчины молча кивнули. Их взгляды скользнули по Анастасии с любопытством и долей подозрения. Женщина, сидящая рядом с их таинственным «боссом», была не просто чужой — она выглядела слишком эффектно для этого полусекретного номера отеля. И вдруг Мацуда слегка прищурился, словно узнавая лицо. — Постойте… — пробормотал он, глядя на неё внимательнее. — Я… я вас где-то видел… Анастасия чуть повернула голову, бросив на него холодноватый, изучающий взгляд. — Вероятно, — сухо заметила она, но в её тоне не было раздражения — скорее, лёгкое веселье. Мацуда вдруг хлопнул себя по лбу: — Точно! Вы — Анастасия Монтеверди! Видел вашу фотографию в Forbes Italia! Вас называли самой богатой женщиной Италии. У вас сеть частных аналитических компаний, кажется? Комната наполнилась напряжённым молчанием. Ягами нахмурился. Аидзава приподнял бровь. Даже Рюзаки перевёл взгляд с экрана ноутбука на Анастасию, слегка склонив голову, будто наблюдая за ходом шахматной партии. — Интересная память, — с тонкой усмешкой сказала она, глядя на Мацуду. — Надеюсь, вы не читали весь список «богатейших преступников Европы» — вдруг и там найдёте знакомые лица. Мацуда густо покраснел и замялся: — Н-нет! Я… то есть… Вы же, наверное, работаете с Рюзаки… — Именно, — вмешался детектив, словно ставя точку. — Монтеверди — наш внешний аналитик и консультант по особым случаям. Я лично могу поручится за неё перед вами. Её работа и конфиденциальность на одном уровне с моей. Наступила тишина, которую нарушил только звук льда в стакане, когда Ватари незаметно наполнил бокал на подносе. — Прошу вас, — Рюзаки кивнул в сторону диванов. — Нам предстоит долгая ночь. Думаю, всем стоит узнать, с кем мы имеем дело и с кем имеем честь работать. Анастасия чуть приподняла подбородок, всё ещё наблюдая за каждым из новоприбывших. Особенно — за Соитиро Ягами. В его глазах не было суеты, лишь глубокая отцовская тревога, которую она безошибочно прочла. Он пришёл не просто как полицейский, но и как отец, который должен защитить семью. Но Анастасия уже сейчас подозревала всех, кто связан с полицейскими. И это могло усложнить всё. — Хорошо, — сказала она тихо. — Тогда начнём. Комната была полна напряжения, света от экранов и мягкого гула кондиционера. На столе перед ними — распечатки, ноутбуки, кофе, крошки от печенья и пустая коробка от джелато. Анастасия и L сидели бок о бок, склонившись к монитору. Его пальцы привычно держали ложечку с остатками тирамису, но он уже забыл о ней — его взгляд был прикован к записи. На видео — станция метро. Один из агентов, Рей Пенбер, спускается по лестнице, озираясь. Его движения — чёткие, целеустремлённые, но в них есть тревога. Он держит в руках папку и... будто чего-то ждёт. Он подходит к двери вагона, делает полшага назад, а затем резко — к вагону. В этот момент камера на мгновение теряет фокус. — Он потянулся к кому-то, — прошептала Анастасия, наклоняясь ближе. Её плечо легко касалось плеча L. Он не отстранился, наоборот — наклонился вперёд, их дыхание почти совпадало. — Да. Это не просто предсмертная паника. Он определённо видел кого-то в вагоне. — L поставил видео на паузу, отмотал назад и увеличил изображение. В углу экрана — едва различимая фигура. Мужчина, возможно молодой, в капюшоне. Лицо скрыто. — Мы можем запросить съёмку с камер вагона, — вмешался Аидзава. Он стоял у стены, скрестив руки на груди. Остальные полицейские были в разных позах — кто-то сидел, кто-то нервно ходил по комнате. Мацуда, до этого молча наблюдавший, вскочил: — А можно ли увеличить чёткость? Может, мы получим хоть что-то? L бросил короткий взгляд на Ватари, тот молча кивнул и вышел в соседнюю комнату — обрабатывать запись. Перед уходом он позволил себе лёгкую ухмылку, глядя на то, как близко сидят Анастасия и L. Он, пожалуй, не видел, чтобы тот когда-либо подпускал кого-то так близко. Анастасия даже не заметила, как чуть наклонилась ближе, изучая папку в руках Пенбера. — Смотри, — прошептала она, — он держит её немного неестественно. Как будто там что-то вложено. Не просто документы. L кивнул. — Письма. Вероятно, он выполнял чью-то просьбу. Или шантаж. Нам нужно будет выяснить, какие станции он проезжал до этого — возможно, он встретился с человеком, который передал ему инструкции. Тишину прервал звук входной двери — Ватари вернулся, уже с более чёткой обработкой изображения. На видео теперь было видно чуть чётче, но всё ещё невозможно понять кто это. Лицо всё ещё скрыто, но фигура будто специально не поднимает головы. L прищурился. — Он не хочет, чтобы его заметили. Он рассчитывает на то, что никто не будет достаточно внимателен. Анастасия покачала головой. — Мы слишком упрямы. И впервые за весь вечер L едва заметно улыбнулся. Анастасия, всё ещё сосредоточенная на записи, услышала вибрацию телефона. Она подняла трубку: — Да, Винченцо? Голос её адвоката был тревожен: — Сеньора... Я подумал, вы должны знать. Невеста Рея Пенбера, Наоми Мисора, исчезла. Её никто не видел с прошлой ночи. Камеры ничего не зафиксировали — как будто испарилась. Почти одновременно с этим раздался короткий сигнал второго телефона — тот, который был специально подключён к каналу связи с L. Он, не отрывая взгляда от экрана, тоже ответил: — Да? Понятно. Спасибо. Он повернул голову, чтобы поделиться новостью, но в этот же момент Анастасия, прищурившись, уже говорила: — Невеста Пенбера пропала. — Именно это мне только что сообщили, — отозвался Рюзаки, слегка поднимая брови. Они посмотрели друг на друга с сухой серьёзностью. В комнате воцарилась тишина. Остальные члены команды напряжённо переглянулись. Ватари начал искать информацию о невесте агента ФБР. — Наоми Мисора. — Анастасия медленно провела пальцем по нижней губе, Ватари показал всем монитор ноутбука, где в списке Мисора числилась бывшим агентом ФБР, — Если она пропала на следующий день после смерти жениха, может это горе, и она могла наложить на себя руки? Или Наоми сама что-то начала подозревать. Что-то, что возможно стоило ей жизни. — Я её помню, она работала на меня в деле «ББ» в Лос-Анджелесе, — сказал детектив, уже начав печатать что-то на ноутбуке. — Это точно не самоубийство. Мисора Наоми, которую я знал была сильной и превосходным агентом ФБР. Скорее всего она начала своё расследование. — он повернулся ко всем, — Теперь мы сведём поиск Киры только к тем людям, за которыми следил Рей Пенбер здесь, в Японии. Слишком много совпадений. Слишком быстро. Кто-то начал зачищать следы — и это был опасный, хладнокровный игрок. Анастасия опустила телефон, её голос был тих, но напряжённый: — Если её действительно убрали значит, Кира намного ближе, чем мы думаем. — И поэтому придётся сузить круг подозреваемых, — добавил он, всё ещё не отрывая взгляда от монитора, — вероятность пять процентов, но это уже больше, чем у нас было до этого. Все перевили взгляд на Рюзаки, он поднял глаза только на офицера Ягами и сказал: — Цели нашего расследования будут два человека имеющие отношение к полиции и связанными с ними. Это помощник директора Китамура и его семья. И шеф Ягами и его семья.       Поздняя ночь, когда большинство полицейских уже разошлись, лунный свет мягко обволакивал город, поглощая звуки и делая стеклянные стены штаб-квартиры ещё прозрачнее — словно сама темнота подсматривала за происходящим внутри. Молодой детектив, как всегда, сидел в своей излюбленной позе на вращающемся кресле, с ногами, подобранными под себя, и с огромной чашкой сладкого кофе. Его бледные пальцы бесшумно бегали по клавиатуре, открывая базы данных, перекрёстно проверяя маршруты, сигналы, даже мельчайшие детали. Вся его фигура была собрана, напряжена, как у хищника в засаде. Он ни на секунду не отвлекался, и только в свете мониторов казался почти призрачным. Анастасия же больше не старалась поддерживать рабочий темп. Она полулежала на длинном кожаном диване у стеклянной стены, её тело было расслабленным, а на коленях стоял изящный бокал с прозрачным ликёром цвета белого янтаря — дорогое итальянское десертное вино, присланное с континента её доверенным сомелье. Пальто она давно сняла, оставаясь в платье, слегка спустив одну бретель на плечо. На босых ступнях — только шёлковые чулки цвета угля. Её туфли беззвучно стояли у дивана, как два сторожа в ожидании команды. В другой руке она держала сигарету, и едва заметный дымок медленно, по спирали, поднимался к потолку. Она курила нечасто, только когда чувства всё ещё были обострены, но напряжение сменялось тихой, почти театральной усталостью. Она наблюдала за Рюзаки, как за необычным зверем. Не человеком — не коллегой — а загадкой, вечно движущейся машиной мышления. Он не замечал её взгляда, или делал вид, что не замечает. В комнате, кроме тихих щелчков клавиш и слабого шума кондиционера, царила абсолютная тишина. — Он будет работать до рассвета, — раздался спокойный голос Ватари, подходящего к ней с уважительной осторожностью. — Мы уже получили подтверждение: через два дня вся техника будет готова. Жучки установим во всех комнатах дома семьи Ягами и Китамура. — Удивительно, — тихо произнесла Анастасия, глядя на медленно вращающийся лёд в бокале. — Сколько нужно усилий, чтобы всего лишь приподнять угол занавеса. — Но именно это отличает настоящих охотников, синьора, — с лёгкой улыбкой ответил Ватари и слегка поклонился. — Ваш консильери Винченцо уже в пути. Через двадцать минут он будет здесь, чтобы отвезти вас в отель. Анастасия кивнула, не отрывая взгляда от прозрачной глубины своего напитка. В этом взгляде была почти медитативная сосредоточенность — как будто в пьянящем бокале отражалась карта ночного Токио. — Скажите ему, что не стоит торопиться, — спокойно произнесла она. — Я сегодня здесь в безопасности. А завтра всё равно снова вернусь сюда. — Как пожелаете, — произнёс Ватари и бесшумно удалился. Оставшись наедине с тишиной и тусклым светом мониторов, Анастасия ещё раз посмотрела на детектива. Он, казалось, и не дышал. Его глаза, уже потемневшие от недосыпа, вычерчивали сложные ходы, планы и гипотезы. Его разум работал так же безостановочно, как и её — но по другим маршрутам. Он был хаотичным — она же предпочитала порядок. Но между ними всё чаще начинали возникать странные, едва уловимые точки соприкосновения. Она сделала ещё один глоток, чуть сморщилась от крепости, откинулась назад, положив руку на подлокотник. Пальцы машинально скользнули к ноутбуку, лежащему рядом — её собственная база данных, шифры, заметки, старые фамилии, давно стёртые с поверхности мира. «Наоми Мисора исчезла. Интересно, кто следующий?..» — подумала она. Ответов было слишком много. Но все они вели к одному человеку. Или к Богу. Или к монстру. Имя ему — Кира. В воздухе витал тонкий аромат ванили, кофе и сигарного дыма — смесь, ставшая почти интимной за эти часы. Стук в дверь, лёгкий и вежливый, был предсказуем: Винченцо прибыл. Анастасия посмотрела на часы, но не поднялась. Она сделала ещё один глоток и поставила бокал на столик. — Вы часто выпиваете, — вдруг сказал Рюзаки, не отрывая взгляда от монитора. Его голос был спокойным, но в нём звучала лёгкая интонация наблюдения, почти как у врача, фиксирующего симптомы. Анастасия усмехнулась. — Я называю это дегустацией, — лениво ответила она. — Особенно когда напиток достойный и ночь длинная. Я не алкоголик, если вы об этом. Просто живу так, как хочу. Кто знает, когда наступит мой последний вечер? Она села ровнее, взяла со стола сигарету, закурила и, выдыхая дым, продолжила: — В таком мире, где людей убивают записками, а гении разыгрывают бога, нельзя жить наполовину. Особенно если у тебя миллиарды, родословная из века в век и столько врагов, что легче сосчитать оставшихся друзей. Я просто... всё пробую. Вдруг не успею, — она слабо улыбнулась и посмотрела в сторону окна. L наконец поднял взгляд и некоторое время просто смотрел на неё, с тем самым чуть перекошенным наклоном головы. — Вы странная, Анастасия Монтеверди. — Взаимно, Рюзаки, — усмехнулась она, затушив сигарету и допивая остатки в бокале. — Но, признаться, мне нравится наша странность. В этот момент вошёл Винченцо, сдержанный, как всегда, в тёмном пальто. Он слегка поклонился L и Ватари, обменявшись с ними вежливым взглядом, и подошёл к Анастасии. — Госпожа, всё готово. Я отвезу вас, когда пожелаете. Анастасия встала, поправила волосы и накинула пальто. Перед выходом она обернулась к L: — До завтра, Рюзаки. Постарайтесь не умереть от кофеина и гениальности до утра. L медленно кивнул, снова глядя на экран. Но когда она вышла, он на мгновение задержал взгляд на закрывающиеся двери. Ватари, стоявший чуть поодаль, сдержанно ухмыльнулся. Что-то в этой женщине, казалось, нарушало даже привычную симметрию мира детектива L. Когда за Анастасией окончательно закрылась дверь — мягкий щелчок, чуть запоздалая тень её силуэта на стеклянной панели — L ещё долго не двигался с места. Он сидел на диване, всё в той же нелепо-сгорбленной позе, как будто и не заметил её ухода, но в глазах отражалась не рассеянность, а холодное, жадное внимание. Пустая чашка с остывшим кофе осталась на журнальном столике, чуть в стороне от обгрызенного края пирожного. В комнате стало тише — даже тиканье часов на стене теперь звучало отчётливее. Только Ватари продолжал возиться с оборудованием у дальнего монитора, стараясь не мешать. L медленно поднялся, не распрямляясь до конца, прошёлся по комнате босыми ступнями, почти бесшумно. Он подошёл к одному из экранов, снова вызвал запись с камеры в метро, где Пенбер держал папку и оглядывался на поезд. На экране всё было так же — холодный свет, чужие лица, мелькание силуэтов. Но теперь он смотрел на это уже иначе. — Интересно… — пробормотал он почти беззвучно. — Если она не врёт, значит, уже поняла, что Пенбер кого-то видел. А значит её мышление строится быстрее, чем у остальных. Почти как у меня. Он задумался. Впервые за долгое время его интерес был направлен не только на Киру, но и на человека вне поля улик. Анастасия Монтеверди. Непредсказуемая. Осторожная. Но не от страха — от привычки к выживанию. И вместе с тем — поразительно откровенная в самых неуместных вещах. Как тогда, когда говорила о своей тяге к алкоголю. «Вдруг моя жизнь оборвётся раньше, чем начнут седеть мои волосы». — Неужели ты действительно не боишься умереть? — произнёс он шёпотом, не отрывая взгляда от мерцания экрана. Он представил её — полулежащую на диване, с бокалом дорогого вина, полуулыбку, отражение ночного города в её зрачках. Такие люди были для него загадкой. Она не была похожа на преступника. Но и на простую жертву тоже. Он сел обратно в кресло, поджал ноги под себя и положил пальцы к губам. Его глаза теперь не моргали. — Ватари, — негромко позвал он. — Да, сэр? — Завтра отправь запрос в Интерпол. Хочу видеть полную сводку по фондам Монтеверди. Всё, что касалось финансовых потоков за последние два года. Особенно всё, что совпадает по времени с политическими убийствами в Южной Америке и Восточной Европе. Плюс её связи с адвокатами. Не только Винченцо Мариани. — Разумеется, — спокойно ответил Ватари, уже записывая в ежедневник. — И ещё, — добавил сонный детектив почти лениво, — пусть принесут новый набор для отпечатков. Я думаю, на её бокале остались следы. Надо сравнить их с базами Интерпола и итальянской разведки. Он на секунду замолчал, будто сам удивился собственным словам. Потом чуть улыбнулся — уголками губ, едва заметно. — Возможно, она не Кира. Но она точно опаснее, чем кажется. Он включил одну из камер с наблюдением за отелем. Потом вторую. И снова третью. Но взгляд всё ещё не отрывался от пустого кресла, где ещё недавно сидела она.       L сидел на полу, скрестив ноги, как было для него привычно. Вокруг всё ещё стояли пустые чашки, и тёплая тишина пустой комнаты казалась ему почти уютной. За стеклянными окнами гостиничного номера над городом начинал сгущаться предрассветный туман, и неоновые огни словно мерцали сквозь завесу сна. Но он не спал — он наблюдал. На низком столике рядом лежал ноутбук с остановленным кадром: Рей Пенбер на платформе метро, его рука вытянута вперёд, папка чуть приоткрыта, лицо сосредоточено. Но сейчас уставший детектив смотрел не на него. Он всё ещё видел в своём сознании фигуру Анастасии, полулежащей на диване, задумчивой, свободной, с хрустальным бокалом, в котором отражался свет. Она уехала, но ощущение её присутствия сохранялось в воздухе — как запах утончённых духов или послевкусие чужих слов. Он поднял чашку с остывшим кофе и задумчиво посмотрел в тёмную жидкость. — Она опасная, — пробормотал он сам себе. — Но не для расследования. Опасная в другом смысле... В это мгновение дверь с характерным шипением открылась. Вошёл Ватари — вежливый, как всегда, и почти бесшумный. В его руках был плотный, тёмно-синий досье. — Вот, как вы и просили, — сказал он, мягко подходя и ставя папку на стол рядом с ним. — Сведения о синьоре Монтеверди и её юристе, Винченцо Мариани. L медленно вытянул руку, развернул досье и начал перелистывать страницы. Фотографии, вырезки из европейской прессы, отчёты интерпола, а также — что редкость — личные комментарии агентов. Анастасия в них выглядела одновременно элегантной и пугающей: бесстрашная, умная, жёсткая, но притягательная. Девочка из древнего рода, чудом выжившая в убийственном переплетении власти и интриг, ставшая символом чего-то больше, чем просто богатство. Винченцо был человеком старой закалки — суровый, принципиальный, остроумный. В делах — безукоризненно чист. И, как подчёркивали несколько источников, полностью предан ей. Ватари слегка наклонился к увлечённо читающему детективу, будто колебался, но всё же спросил: — Простите, но зачем вам на самом деле понадобилась эта информация? Она не подозревается в связях с Кирой, верно? L не сразу ответил. Он всё ещё листал досье, взгляд его задержался на фотографии, где Анастасия выходила из частного самолёта — в длинном тёмно-синем пальто, с прямой осанкой и лицом, чуть захмелевшим и с огромными пакетами из дорогих бутиков. — Нет, — ответил он наконец, не поднимая глаз. — Но она переменная. Неизвестная переменная. Она говорит правду, но не всю. Помогает — но не бесплатно. Участвует, но остаётся вне. Я не могу позволить себе не знать, кто именно сидит рядом со мной за одним монитором. Особенно если она смотрит не на данные, а на меня. Он откинулся назад, сцепил пальцы перед губами и на мгновение замолчал. — А ещё, — продолжил он негромко, — я не верю в совпадения. Ни в смерти агентов ФБР, ни в том, что Монтеверди вдруг согласилась поохотиться на Киру. У неё — своя игра. Ватари молча кивнул. Он знал его достаточно долго, чтобы не задавать лишних вопросов. Детектив закрыл досье, но не убрал его. В его взгляде промелькнуло нечто странное — не опасение, не недоверие, и даже не подозрение. Скорее... азарт. — Интересно, Ватари. Очень интересно. — Он тихо усмехнулся. — Анастасия Монтеверди играет на равных. Посмотрим, как долго она сможет удерживать такую позицию.       Винченцо ловко придерживал Анастасию под руку, когда они выходили из машины. В отеле её номер был на верхнем этаже, с окнами, откуда вдалеке мерцал городской свет и почти не доносился шум. Эскортируя её сквозь тишину коридоров, он привычно прикрывал её от посторонних взглядов, словно бы рядом шёл кто-то бесценный. Анастасия пошатывалась от выпитого, но держалась с достоинством. Взгляд её оставался тяжёлым, пронизывающим — даже сквозь алкогольную дымку. Войдя в номер, она лишь бросила туфли у входа и, не сказав ни слова, направилась к кровати, будто всё, что происходило до этого, было ей безразлично. — Просто закрой дверь и отключи телефон, — пробормотала она, рухнув на матрас. — И выключи этот грёбаный город, если сможешь. Винченцо тихо усмехнулся и выполнил все её приказы — разве что с городом не справился. Она так и лежала в платье, с зацепленными чулками, устало закрыв глаза, будто старалась отключиться от всего мира. Мужчина подошёл к кровати и аккуратно сел рядом. Он знал, что для неё это был долгий день — не столько физически, сколько внутренне. Вздохнув, он расстегнул замок на спине её платья и бережно стянул его, стараясь не разбудить. Затем снял чулки — ткань мягко скользнула по её ногам, открывая бледную, как мрамор, кожу. Он почти инстинктивно укрыл её тёплым одеялом, как делал это уже много раз. На лице его не было вожделения, только усталое, но бесконечно терпеливое выражение. Но стоило ему подняться, как Анастасия резко открыла глаза — зрачки подёрнуты сном, но взгляд цепкий. — Винченцо, — прошептала она, — останься. — Я здесь, рядом, — спокойно ответил он, наклоняясь, чтобы подать ей стакан воды, но её рука вдруг вынырнула из-под одеяла и схватила его за галстук. Рывком она притянула его к себе, лицо её оказалось в нескольких сантиметрах от его. — Мне холодно. Согрей меня… хоть этой ночью, — её голос был тихим, хриплым, с хищным оттенком. Он замер на мгновение. Не от страха или неловкости — он знал её слишком давно. Просто в таких моментах ему приходилось быть сильнее, чем позволяла ему его человеческая привязанность. — Ты не знаешь, что говоришь. Утром пожалеешь, — ответил он низким голосом, мягко, но уверенно, и его ладонь накрыла её руку, всё ещё сжимающую галстук. Анастасия провела пальцами по ткани и позволила себе улыбнуться. Взгляд её стал чуть сонным, и голос потеплел: — Ты слишком благороден, Винченцо. В мире, где нет ни чести, ни правил. — Кто-то должен остаться человеком, даже если весь мир продаётся, — ответил он просто. Он осторожно отцепил её пальцы от себя, бережно уложил руку обратно под одеяло и встал. Она больше не остановила его. Уже засыпая, она пробормотала: — Всё равно… ты единственный, кому я верю. Он остановился у двери в соседнюю комнату и, прежде чем войти, бросил через плечо: — И потому я не позволю себе переступить эту грань. Он закрыл за собой дверь. А в комнате осталась она — тихая, бледная в шелках постели, с миром во сне, где она наконец могла позволить себе быть уязвимой. Когда дверь в спальню Анастасии тихо закрылась, Винченцо на секунду задержал руку на дверной ручке, словно проверяя, действительно ли она уснула. Никакого шевеления за дверью — только мягкий шелест кондиционера. Всё, как и должно быть. Он выдохнул — и прошёл по ковру в свою комнату, вытягивая из внутреннего кармана пиджака телефон и папку с бумагами. В номере царила полутень. Мягкий свет от торшера освещал только часть комнаты, остальное терялось в бархатных тенях и приглушённой тишине, которую нарушал разве что шелест бумаг и ритмичный тиканье наручных часов, брошенных на тумбу. Винченцо Мариани, избавившись от пиджака и ослабив галстук, сидел на краю низкого кресла, внимательно перебирая документы, сложенные в папку с гравировкой. Это были досье, выписки, архивные вырезки — всё, что должно было лечь завтра утром на стол Анастасии. Усталость гнездилась в плечах. Он потянулся, подойдя к бару, и налил себе тёмного виски. Мягкий запах карамели, дуба и гари растёкся в воздухе. Первый глоток обжёг горло и развязал мышцы, точно позволив выдохнуть глубже, чем за весь день. Он прикрыл глаза, облокотившись о столик, когда в комнате вдруг повеяло холодом — не от сквозняка, а от чего-то инородного. Старого. Древнего. Загробного. — Ты снова пьёшь в одиночестве, синьор Мариани. — Голос, спокойный и сдержанный, прозвучал почти насмешливо. — Merda santa… — Винченцо слабо улыбнулся, не открывая глаз. — За столько лет, а я всё ещё не могу привыкнуть к твоим эффектным появлениям. Армония Джастин Бейондлемэйсон появился у стены, точнее — проступил из неё, как тень, оторванная от владельца. Его глаза сверкнули на миг, отражая свет лампы. — Удивительно, что ты можешь привыкнуть ко всему, кроме меня. — Армония подошёл ближе, не касаясь пола. Его взгляд скользнул в сторону спальни. — И при этом тебе удаётся сдерживать свои… как бы это назвать… примитивные человеческие желания. — Она моя госпожа, а не любовница, — отрезал Винченцо и опустил взгляд в бокал. — Я её консильери. Это — незыблемо. — Но ты ведь хотел, — Армония наклонился, улыбаясь уголками губ, — а она просила. Ты был в двух движениях от того, чтобы сделать её своей. Или, наоборот, самому принадлежать ей. — Меньше всего сейчас нужно Анастасии — потерять контроль. — Голос Винченцо прозвучал грубее, чем он хотел. Он встал, будто стряхивая напряжение с плеч. — Особенно… сейчас. Он подошёл к окну и отдёрнул штору. За стеклом — неоновый свет города, огни машин, редкие силуэты прохожих. А где-то там, в этой темноте — Кира. Не лицо, не имя. Абстрактная, но смертельно реальная угроза. Винченцо выпил ещё немного, не оборачиваясь. Бокал громко опустился на подставку. Винченцо открыл глаза и уставился на Армонию. Тот уже устроился в кресле напротив, с пустым стаканом виски. — Тебе стоит выпить, — произнёс шинигами. — Настоящий тост — за воздержание. Хотя лично я предпочёл бы менее печальные ночи. Винченцо молча плеснул виски и в стакан бога. Молчание между ними затянулось. За окном медленно ползли огни машин, город спал вполглаза. Винченцо снова облокотился на кресло, уставившись в точку. Армония не уходил. — Ты не спрашиваешь, зачем я здесь, — заметил бог смерти. — Я знаю. Ты всегда рядом, когда Анастасия близка к чему-то важному. — …Или к опасному. — Это одно и то же. Они снова выпили — каждый в своей манере. Один — по-человечески. Другой — из холодной пустоты за гранью бытия. И оба понимали, что ночь ещё не закончена. — Я впервые… боюсь за неё, — сказал советник негромко. — Это расследование Киры, оно не похоже на прежние. Оно чужое. Оно скользит между пальцев, как яд. Она сильная, да. Но именно потому и в опасности. — Потому что привыкла, что её никто не может сломать? — Армония плавно переместился рядом, будто скользя на невидимом течении. — Или потому, что привыкла, что все её боятся? — Потому что она слишком уверена, что выстоит. Даже не чувствуя, как этот мир вгрызается в её горло, как петля. — Он наконец посмотрел на золотой скелет напротив. — И я не смогу защитить её, если она не захочет быть защищённой. — Ты ошибаешься, — почти с лаской сказал бог смерти. Он взял бокал, поднёс к своим губам и отпил, как будто алкоголь его действительно касался. — Самое опасное для любого человека — не убийца с тетрадью, не расследование и даже не власть. Он провёл пальцем по стеклу. — Самое опасное — это любовь. Я это видел столько раз. И, признаюсь… — он улыбнулся, — я жду, когда она влюбится. Тогда начнётся настоящее зрелище. Винченцо молчал. Он смотрел в окно, в ночь. И знал — Армония, как всегда, говорит правду. Но знал и другое: если это случится и тогда её больше нельзя будет спасти. Винченцо провёл пальцами по вискам, пытаясь ослабить нарастающее напряжение. Бокал с остатками виски покоился в его ладони, ледяной куб дребезжал, словно часы, отсчитывающие чьи-то последние спокойные мгновения. Армония молча стоял у окна, скрестив длинные руки, по-прежнему сияя насмешливой ухмылкой, словно наслаждаясь своим молчанием не меньше, чем словами. — Неужели ты ждёшь её падения? — тихо, почти устало произнёс Винченцо, не глядя в сторону шинигами. — Раз ты так заинтересован… в её любви. В жертве. В том, что она потеряет контроль. Хочешь увидеть, как она свернёт себе шею, сделав единственный неверный шаг? Армония, на мгновение притихший, резко повернул к нему голову. Его глаза — два тусклых омута, полных иронии и непостижимого, нечеловеческого интереса — смотрели теперь прямо на Винченцо. Он медленно подошёл ближе, его шаги не производили звуков, словно он был не частью мира, а тенью, задумавшей шептать человеку на ухо в ночь перед падением. — Падение, говоришь… — задумчиво протянул шинигами, и лёгкая насмешка вновь появилась в его голосе. — А почему ты думаешь, что мне этого хочется? — Потому что ты бог смерти. — Винченцо откинулся на спинку кресла, подняв глаза вверх. — Ты не тот, кто спасает. Ты — тот, кто жнёт. И ты наблюдаешь за ней с таким вниманием, с таким предвкушением. Как будто хочешь, чтобы она сама выбрала дорогу вниз. К тебе. — Хм… интересная гипотеза, — Армония сел прямо на подоконник, скрестив ноги, его движения были одновременно грациозными и зловещими. — Но ты не прав. Мне не нужно её падение. Мне — нужно её сердце. — Её сердце? — переспросил Винченцо, медленно ставя бокал на стол. — Ты ведь даже не умеешь любить. — Но умею смотреть. — Армония повёл плечами. — Я живу дольше всех вас. Я видел, как даже сильнейшие сдавались, когда в них рождалось это чувство. Оно разлагает человека изнутри, делает его уязвимым, слабым и прекрасным. — Прекрасным? — Винченцо усмехнулся, но взгляд его стал тревожным. — Она не может позволить себе такую роскошь. — Именно поэтому, — шепнул Армония, — я и жду. Он поднёс к губам бокал с остатками виски и сделал глоток, будто бы в подражание людям, с которыми решил играть эту странную игру. Потом продолжил, задумчиво глядя в стекло: — Ты боишься за неё, потому что знаешь — в какой-то момент она сделает выбор не разумом, а сердцем. И это будет её самый честный, самый страшный момент. Винченцо прикрыл глаза, устало выдохнув. Он знал, что Армония прав. Анастасия Монтеверди всегда контролировала всё: от людей до собственных слабостей. Но если кто-то однажды заглянет в её сердце — по-настоящему, не как шпион, а как человек — то всё, что она построила, может рухнуть в одно касание. — И тогда ты заберёшь её? — спросил он, не открывая глаз. — Тогда она станет по-настоящему живой, — ответил Армония с кривой усмешкой. — И, может быть, тогда я захочу остаться с ней ещё чуть-чуть. Прежде чем напомнить, что мёртвые забирают всё. Ведь она уже давно моя. Молчание легло между ними. За окном шелестели редкие капли дождя, растворяясь в городе, где одна женщина играла с огнём, а два бессмертных свидетеля наблюдали, как её свеча медленно приближается к пороховой бочке.       Утро началось с неестественной тишины, будто сам мир замер, выжидая её пробуждения. Полумрак номера медленно рассеивался сквозь тяжёлые шторы, пропуская слабые лучи утреннего солнца. Строгие линии мебели, зеркала в тёмных рамах и бутылка дорогого вина, не допитая со вчерашнего, создавали ощущение театральной сцены, в центре которой лежала спящая Анастасия Монтеверди. Армония стоял рядом с кроватью, глядя на неё с насмешливым, но в то же время непроницаемым выражением лица. Он не спешил, не шумел, не звал — просто протянул костлявую, невероятно длинную руку и осторожно провёл когтём по шелковистым светлым волосам девушки, откинутым на подушку. — Просыпайся, Principessa, — сказал он тем голосом, в котором всегда ощущалась странная смесь лени, удовольствия и зловещей насмешки. — Мир по-прежнему жив, и это чудо требует кофеина. Анастасия медленно приоткрыла один глаз. Веки налились тяжестью, как после бессонной ночи, хотя она спала. Видимо, организм устал от эмоций куда больше, чем от алкоголя. — Кофе… — хрипло выдохнула она, не меняя положения. — Горький. Как этот мир. — Как ты, — парировал Армония с усмешкой и лёгким поклоном. Через пару минут он протянул ей чёрную керамическую чашку. Анастасия села, сдвинув волосы на одно плечо, и отпила. Лицо её на мгновение поморщилось от крепости, но уже через секунду она расправила плечи и слегка встряхнула головой, словно сбрасывая с себя остатки вчерашнего. — Душ, — сообщила она вслух, скорее самой себе, чем кому-то. Она поднялась с кровати, скидывая с себя одеяло. Надевая тонкий атласный пеньюар — подарок от Винченцо, конечно же. Его вкус редко подводил. На ходу Анастасия застёгивая пуговицы, лениво, без лишней спешки. За ней, как тень, двинулся Армония, что для него было необычным. — Ты собираешься…? — спросила она, бросив через плечо косой взгляд. — Просто провожу, — сказал бог смерти, в его голосе — будто намёк на игру. — И разве джентльмен не подаст полотенце? Душ оказался её святилищем. Вода стекала по телу, смывая тревоги и остатки ночных снов. Она закрыла глаза, подставив лицо под струи воды, и на мгновение почувствовала почти мир. Почти. Потому что чувствовала взгляд Армонии — не похотливый, не одушевлённо-человеческий, скорее аналитический. Как будто он собирал её заново из капель воды и белого света, проникающего через матовое стекло кабинки. Когда она выключила воду, Армония уже стоял рядом, протянув полотенце. Анастасия взяла его молча, чуть нахмурившись. — Удивительно, насколько ты услужлив, когда хочешь поиграть в философа, — сказала она, заворачиваясь в мягкую ткань. — Или, когда вижу, что балет смерти начинается, — ответил он и, не дожидаясь её реплики, исчез с тем же шелестом, с каким приходит сон. Анастасия осталась в ванной — задумчивая, с влажными волосами, опершись рукой о холодную мраморную плитку. Она уже чувствовала, что сегодняшний день будет началом чего-то куда большего, чем просто игра в убийцу. Анастасия вышла из ванной в облаке пара, волосы ещё влажные, но аккуратно зачёсанные назад. На ней уже был лёгкий шёлковый халат, а Армония, сидящий на подоконнике, с ленивым видом перелистывал газету вверх ногами. Он едва взглянул на неё, но всё же с усмешкой прокомментировал: — Ты выглядишь так, как будто собираешься объявить войну, а не вести утреннюю беседу с мирным детективом. — По сути это и есть война, — ответила она и взяла из рук Винченцо свёрнутую одежду. Консильери ждал её в гостиной номера. Он, как всегда, выглядел безупречно: чёрный костюм, аккуратный галстук, собранность во всём. Он вручил ей шёлковую блузку цвета лунного света с глубоким V-образным вырезом, едва прикрывающим ключицы и начало груди. Ткань струилась по телу, подчёркивая хрупкость и одновременно — ледяную силу её осанки. Брюки с безупречно выглаженной стрелкой сидели идеально. — Бриллианты? — холодно заметила она, скользнув взглядом по кольцу на среднем пальце и подвеске, мерцающей под вырезом. — Сегодня ты — ледяная королева. Пусть все это запомнят, прежде чем зададут тебе вопрос, — ответил Винченцо. — Впрочем, как всегда. Анастасия кивнула. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах, кажется, отражался слабый отблеск благодарности. — Новости? — спросила она, застёгивая тонкие пуговицы на рукавах. — К сожалению, ничего нового по делу агента Рея Пенбера и мисс Наоми Мисора. Она по-прежнему считается пропавшей без вести. Камеры, телефоны — ничего.  Анастасия помолчала, прислушиваясь к звону бриллианта, стукнувшего о край чашки с кофе, когда она подняла её. — Он уже звонил? — Ждёт в своём штабе. Она допила кофе, поставила чашку на блюдце и, не глядя, сказала: — Тогда не будем заставлять парнишку ждать. — Я еду с тобой, — тихо добавил Винченцо, уже беря из её рук пальто. — Нет, — отрезала она. — Сегодня мне нужно побыть одной. Если со мной что-то случится — ты узнаешь об этом первым. Она отвернулась, и Армония, горько смеясь, крикнул ей вслед: — Мне скучно с Винченцо! — лениво выкрикнул Армония, лёжа на спинке кресла, как на троне. Не оглядываясь, Анастасия остановилась на пороге: — Купи себе развлечение, — бросила она. — Винченцо, обеспечь его всем, чем можно. Драгоценности, золото, камни. Всё, что ему блестит. — Мадам... — выдохнул консильери с лёгкой тоской в голосе, но она уже скрылась за дверью, на ходу надевая солнцезащитные очки с синими линзами. Дверь тихо закрылась. Винченцо остался один в компании улыбающегося бога смерти. — Ты слышал, — довольно прорычал Армония. — Мне полагается весь блеск мира. Слава Королю смерти, наконец-то хоть одна хозяйка знает, как радовать гостя. — Тебе повезло, что тетрадь попала к ней, — мрачно отозвался Винченцо, снимая очки и пряча их в футляр. — Представляешь, если бы всё было наоборот? Она — богом смерти, а ты — бедным смертным, зависимым от её воли? Армония задумался, потом прищурился: — Интересная мысль. Но, боюсь, тогда я бы был влюблён. — Тебе повезло, — с горькой усмешкой повторил Винченцо, собираясь идти выполнять приказ. — А мне — счёт оплачивать. Бог смерти лишь захохотал, растянув улыбку до ушей, глядя, как человек с прямой спиной уходит на бой с ювелирными домами Токио. Блеск, искры, звон золота — всё, что напоминает Армонии о смерти. Или, может быть, о жизни. Он сам уже не знал. Но точно знал одно — эта девушка, Анастасия Монтеверди, ещё понесёт много прекрасных трат.       Когда Анастасия прибыла в штаб-квартиру, её уже ждал Ватари. В мерцающем коридоре, пахнущем антисептиком, мягкий голос старика встретил её как всегда — вежливо и без эмоций: — Мисс Монтеверди, рад приветствовать вас. Рюзаки уже ждёт. Прошу за мной. Она не ответила. Только коротко кивнула и пошла следом, каблуки её туфлей мягко стучали по глухому полу, словно отмеряя расстояние между теми, кто наблюдает, и теми, кто в кадре. По пути Ватари протянул ей тонкую папку, перевязанную чёрной резинкой. — Здесь краткое досье. Но, полагаю, вам оно не понадобится. — Верно, — холодно согласилась она, не открывая папки. — Я предпочитаю смотреть на людей, а не на чужие описания. Они подошли к массивной металлической двери. Когда она открылась, комнату заполнил свет от множества мониторов. Несколько камер вели трансляцию с разных углов обычного японского дома: гостиная, кухня, коридор второго этажа, спальня. За столом сидели двое: L — сгорбленный, босой, с кружкой кофе в руках, и заместитель начальника полиции Ягами, выглядевший ещё более уставшим, чем обычно. Оба были погружены в изображения на экранах. — Доброе утро, Анастасия, — сказал L, не поднимая взгляда. Она остановилась у двери, внимательно изучая комнату, прежде чем зайти. Глаза её скользнули по Ягами, затем по мониторам, и, наконец, остановились на молодом человеке. — Утро давно прошло, — мягко заметила она. — Или для вас оно никогда не заканчивалось? — В нашей работе сутки — понятие относительное, — отозвался он. Ягами быстро обернулся, поднявшись со стула. Вид у него был напряжённый, почти виноватый. — Госпожа Монтеверди, я хочу попросить вас… — Он замялся, вытирая ладонью лоб. — Я прошу вас соблюдать полную конфиденциальность в отношении того, что вы увидите. — Вы боитесь, что я расскажу кому-то о камерах в доме вашей семьи? — в её голосе не было осуждения, только лёгкая насмешка. — Боюсь, даже если бы я рассказала, это бы ничего не изменило. Они бы вам не поверили. Или испугались. — Это ради их же безопасности, — твёрдо произнёс Ягами, сжимая руки в кулаки. — Защитить жену, сына и дочь — мой долг. Я не могу их потерять. Ни одного из них. Анастасия смотрела на него, будто на открытую книгу. Прямая речь. Чистый мотив. Отец. Муж. Полицейский. Но за всем этим — мужчина, разрывающий себя на части. Потрёпанный, как папка с досье. Усталый, как старый закон. — И вы хотите, чтобы я наблюдала за ними? — спросила она, медленно подходя к экрану, где на кухне возилась с кастрюлями женщина средних лет. А за столом, рядом, девочка-подросток рисовала что-то в блокноте. — Да, — кивнул Ягами. — Рюзаки будет следить за Лайтом. А вы — за моей женой и дочкой. Она ничего не сказала. Только села в мягкое кожаное кресло, закинула ногу на ногу и внимательно вгляделась в изображение. — Хорошо, — сказала наконец. — Но учтите: я не просто наблюдатель. Если я увижу угрозу — я вмешаюсь. Без согласования. — Это ваш стиль, — спокойно отозвался детектив, наконец отрывая взгляд от экрана. — Но мы обсудим всё, прежде чем что-то предпринимать.       Ягами только молча кивнул. Он чувствовал, что нарушает все мыслимые границы. Но выбора у него не было. Он сам привёл хищницу, чтобы защитить свою стаю. А за спиной у них, в тени, Ватари уже тихо исчез, как всегда, вовремя. День за мониторами тянулся монотонно, как серый шёлк без складок. Сначала в комнате стояла гробовая тишина — только шелест страниц и тихий скрип стула, на котором сидел L, подогнув ноги, напоминая то ли воробья, то ли древнего божка, наблюдающего за миром с высоты. Его взгляд был прикован к главному монитору, где отображалась кухня дома Ягами. Рядом сидел Сам инспектор Ягами, сжав губы в узкую линию, будто ощущая собственную вину за вторжение в личную жизнь собственной семьи. Он почти не смотрел в глаза Анастасии, но пару раз сдержанно кивнул ей, мол, благодарен за молчание. Анастасия устроилась чуть поодаль. Её поза была прямая, спина почти не касалась спинки стула. На ней всё ещё была шёлковая лунная блузка, и бриллианты на пальцах тихо мерцали в полумраке, словно напоминая о чём-то далёком и несоизмеримо важном. Она не комментировала происходящее — просто смотрела. Глаза её, холодные, как озеро в тени гор, казались пустыми, но за этой пустотой скрывалась беспристрастная, безжалостная аналитика. — Жена инспектора весь день приводила дом в порядок, — сухо прокомментировала Анастасия под вечер. — С девяти утра до пол пятого вечера перемещалась между кухней, ванной и кладовой. Затем в течение сорока минут смотрела телевизор в гостиной с дочерью. — Саю сидела с ней почти всё это время, — вставил Ягами, — они очень любят вечерний сериал. — Ничего подозрительно, — спокойно ответил L, не отрываясь от монитора. — Они не думают, что за ними следят. Это хорошо. — Я надеюсь, это вообще нужно… — сдавленно выдохнул Ягами, и никто ему не ответил. К восьми вечера в дом вернулся сын Соитиро Ягами — Лайт. Камеры чётко зафиксировали, как он прошёл в свою комнату, повесил пиджак и достал из сумки учебники. Рюзаки несколько раз увеличил изображение и всмотрелся в экран. — Почерк на черновике — его. Он действительно делает домашнюю работу. Анастасия молчала. Никаких записей. Никаких сигналов. Только обыденная, почти трогательная семейная жизнь. За этими экранами всё казалось стерильным, вымытым от подозрений. Почти ложным в своей обычности. — Он занимается только домашней работой, — заметил L спустя час. — Слишком лёгкая рутина. Ни одной ошибки. Он идеален. — Возможно, потому что он просто хороший ребёнок, — сдержанно произнёс Ягами. — Или потому, что он знает, что за ним могут следить. И ведёт себя соответственно, — L бросил короткий взгляд на Анастасию. — Завтра мы закончим наблюдение за госпожой Ягами, мисс Саю и Лайтом. Анастасия кивнула. Холодно, почти безжизненно. До часу ночи они наблюдали за тем, как Лайт тихо чертит формулы, обводит слова в учебнике, ставит галочки в планере. Потом он выключил свет, лёг в постель. Задёрнул шторы. — Идеальный ребёнок, — сказал Рюзаки. — Какое совпадение. Анастасия провела пальцем по экрану. — Или идеальная маска. Часы в углу экрана тихо сменили цифры, показывая половину второго ночи. Комната наблюдения слегка опустела — инспектор Ягами, оправившись от внутреннего чувства вины и усталости, вежливо попрощался, оставив Рюзаки и Анастасию вдвоём. Уходя, он мимоходом бросил: — Постарайтесь… не переусердствовать. И, не дождавшись реакции, вышел. L молча поднял кружку со сладким чёрным кофе, неотъемлемую часть его вечеров. Он устроился чуть удобнее в своём стуле, подогнув ноги под себя и устремив мутный, будто усталый взгляд в мониторы, хотя глаза его продолжали работать с той же неослабевающей точностью. Анастасия тем временем заняла диван у дальней стены. Лунная блузка сдвинулась чуть в сторону, чуть открывая линию груди и белую кожу, словно случайно, но каждая деталь в ней всегда была рассчитана. Она не собиралась прятать себя. Рядом с ней стоял изящный бокал, в котором темнело её любимое вино — насыщенное, с терпким ароматом, почти бархатным на вкус. — Этот ваш кофе, — лениво произнесла она, слегка прикрыв глаза, — слишком практичный. Бьёт по нервам, а не по чувствам. L сделал глоток, не оборачиваясь. — Я предпочитаю, когда чувства не мешают наблюдению. — А я — когда они говорят больше, чем действия. — Она потянулась, облокотившись на спинку дивана, и перевела взгляд на один из выключенных мониторов. — Но всё же… мы следим не за теми. — Объясните, — коротко бросил он, не отводя глаз от экрана. — Жена и дочь. Они — вне подозрений. Мягкие, прозрачные, как стекло. Наоми — была бы куда интереснее, но пока неизвестно где она. Но… — Она сделала глоток, медленно, наслаждаясь, — сейчас у нас остаётся только один, кто играет в игру, не зная, что она уже началась. Ваш любимый школьник. L чуть медленнее поставил чашку на стол. — Лайт Ягами. Вы считаете его подходящей целью для фокусного наблюдения? Анастасия улыбнулась. И в этой улыбке была игривая дерзость, будто она только что совершила маленькое преступление — изящное и безнаказанное. — Интуиция, — прошептала она, слегка склонив голову. — Моя старая, добрая итальянская интуиция. Детектив наконец повернулся к ней — не всем корпусом, только головой. Его волосы, как всегда растрёпанные, отбрасывали странные тени на лицо. — Интуиция — не доказательство. — Но это интуиция человека, способного распознавать смерть за стеклянной маской. Разве это ничего не значит для вас? L смотрел на неё какое-то время, не отвечая. В его глазах что-то дрогнуло. Словно он проверял, насколько далеко она уже зашла. Или насколько близко подошла. — Значит, вы думаете, Кира — он? Анастасия лишь сделала ещё один глоток и провела пальцем по ножке бокала, лениво и молча. В этот момент она была слишком опасно красива, чтобы ей можно было верить. И слишком проницательна — чтобы её игнорировать. Он снова отвернулся к экранам. — Завтра я попрошу Ватари подготовить новый ракурс наблюдения. Возможно, вы правы. Возможно. Но мне нужно больше, чем ваше «возможно». — Тогда смотрите внимательнее, — сказала она тихо. — Я всё же думаю, что он играет. Но правила знает не хуже нас.       За окнами над Токио повисла густая темень, оранжево-тусклая, уличная. Город задыхался в собственном свете и тишине. В комнате наблюдения лампы излучали ровный, рассеянный холод. Вино в бокале Анастасии потемнело, как кровь в хрустале. Детектив L всё так же сидел, словно статуя, в своей нелепой, но уже привычной позе — обхватив колени, с чашкой кофе, давно опустевшей. Он наблюдал мониторы, хотя там больше ничего не менялось. Лайт уже давно закрыл ноутбук и лёг спать. Всё было спокойно. Слишком спокойно. — Странно, — негромко произнёс он, не оборачиваясь. — Почему вы до сих пор здесь? Анастасия, всё ещё растянутая на диване, грациозно провела пальцем по краю бокала и лениво усмехнулась. — Потому что мне хорошо, — ответила она тягуче, словно ленивый шелест. — И потому что хочу ещё поработать с вами. Или, быть может, посмотреть, как вы работаете. Это завораживает. Рюзаки слегка качнул головой. — Завораживает? — Ваша мания контроля. Холод. Логика, отсекающая всё человеческое. Не часто встречаешь человека, у которого мозг почти механика, а взгляд — чистое недоверие. Он не ответил. Он никогда не принимал комплименты. Даже если они были завуалированы уколом. Анастасия, поставив бокал на стол, плавно поднялась. Блузка затрепетала на движении, приоткрывая ключицу и тень ложбинки между грудью. Она медленно подошла к столу и, опершись ладонями о край, взглянула на него сверху вниз. — Давайте разработаем план, — предложила она серьёзно. — Не просто наблюдать, а действовать. Проверим Лайта. Найдём уязвимости. И если он Кира — мы увидим. А если нет… — Я уже использую методы, — ответил L, наконец поднимая на неё глаза. — Пока вероятность того, что Лайт Ягами — Кира, не превышает семи процентов. Это не оправдывает слишком активное вмешательство. Анастасия хмыкнула. — Семь процентов? — переспросила она с насмешкой. — Милая цифра. Позвольте мне с ней не согласиться. — У вас есть другая оценка? — Конечно, — она склонилась ближе и шепнула ему в ухо: — Сто… семь. L, вопреки ожиданиям, не отшатнулся. Он моргнул один раз, будто подумывал, как отреагировать — и не стал. Его пальцы застыли над клавиатурой. Он не повёлся на провокацию. Анастасия же прямо встала перед ним, её лицо освободилось от игривости, в голосе проступила холодная сосредоточенность. — А теперь серьёзно. Я хочу с ним познакомиться. Лично. Я же аналитик, думаю смогу понять. Стану выпускницей старшей школы. Ровесницей. Может, даже слегка наивной. Он не должен понять, кто я. Не должен почувствовать угрозу. И тогда — мы увидим. Его реакцию. Его игру. Рюзаки молчал. Он смотрел на неё долго, словно пытаясь в сотый раз просканировать её насквозь, найти трещину, мотивацию, опасность. — Это риск, — произнёс он наконец. — Вам может быть опасно. Если он Кира… — …то он не сможет меня убить, если не узнает моего имени. А он не узнает. — Анастасия пожала плечами. — Я хорошо играю. Поверьте, если бы я родилась актрисой — вы бы уже в меня влюбились. Он кивнул — то ли признавая иронию, то ли оценивая план. — Хорошо. Я позволю вам это. Но с условием: каждый ваш шаг будет под контролем. Под моим контролем. — Как мило. Вы будете ревновать? — Я буду следить, — ответил он сухо. Она улыбнулась и пошла обратно к дивану, прихватив бокал. — Тогда начинаем завтра. Утро вечера мудренее, не так ли? — Для Киры — каждое утро может стать последним, — задумчиво сказал L, снова глядя в экран. — Особенно если он не понимает, что его игра больше не односторонняя. Анастасия допила вино, не отрывая от него взгляда. И знала: завтра начнётся не просто проверка. Начнётся охота.       Следующий день они провели за подробным изучением жизни Ягами Лайта — по расписаниям, камерам, школьным отчётам, страницам в сетевых клубах. L просматривал всё: успеваемость, социальные связи, перемещения. Анастасия сидела рядом, опершись локтем о подлокотник, медленно листая бумажные досье, как будто читала роман. На одной из страниц был обозначен важный пункт: «через семь дней — выпускной экзамен». — Вот она, — сказала Анастасия, резко остановившись. — Идеальная точка входа. Переходный момент, эмоциональное напряжение. Лайт будет уязвим. Рюзаки, склонившись над клавиатурой, кивнул. — Согласен. Школьная среда — удобный вектор. Главное — внедриться без подозрений. Анастасия улыбнулась и, положив ногу на ногу, задумчиво произнесла: — Мне нужно имя. Красивое. Правдоподобное. Но с отголоском того, что мы делаем. Чтобы звучало как предвестие, но скрыто. — Предпочтения? — Фредерика Тантос, — сказала она после паузы. — Звучит благородно. А ещё... — она лукаво улыбнулась. — С испанского «tantos muertos», можно перевести как «сколько смертей». L поднял глаза и выпрямился. — Звучит зловеще и прямолинейно. — Это ирония. Ты же не думаешь, что кто-то станет копать так глубоко? Она потянулась за телефоном и, присев ближе к окну, набрала номер. — Винченцо. — Голос её был как лёд в бокале бренди. — Срочно. Имя — Фредерика Морганте. С ударением на последний слог. Нужен полный комплект: паспорт, пропуск в школу, документы о переводе, медицинская карта. Всё, как будто она была здесь всё время, просто на домашнем обучении или перевелась из другой престижной школы. На другом конце провода раздался стон. — Опять игра со смыслами? — пробормотал Винченцо. — Это ещё что за «Морганте»? — Как же ты хорошо меня знаешь, Винченцо. Morgue и ante. Утренняя смерть. Или смерть, которая всегда немного впереди. Как хочешь. Сделай красиво, не хуже, чем в Женеве. — Тебе бы в похоронное бюро пойти, Анастасия. — Скучно. Я предпочитаю не смерть, а её предчувствие. — И повесь на неё прошлое — папа дипломат, мама профессор, училась за границей. Никаких дыр. Школа должна с радостью её принять. — Сколько тебе лет, напомни? — проворчал он. — Ты уверена, что сможешь сойти за выпускницу? — Я — как ртуть, Винченцо. Я приму любую форму. И, кстати, подбери мне форму школьницы. Не пошлую. Токийскую. Сдержанную. Но так, чтобы Лайт захотел заговорить. — Уже жалею, что спросил. Она разорвала звонок с ленивым щелчком, и обернулась к L, заметив, что он смотрел на неё почти изучающе. — Вы всегда с такой лёгкостью придумываете себе биографии? — Это не выдумка, — отозвалась она, поправляя локон. — Это навык. Я с детства не была собой. Так что иногда мне даже проще быть кем-то другим. Фредерика — это не маска. Это часть меня. Просто я долго её не надевала. — Странно, — сказал L, — но, возможно, в этом вы и правда похожи на Кирy. Анастасия рассмеялась. Смех был мягкий, шёлковый. — Разница лишь в том, что я не убиваю тех, кто мне не интересен. Кира — уничтожает всё лишнее. Я — просто наблюдаю. ОН вновь отвернулся к мониторам. — Тогда наблюдайте. Через семь дней Лайт Ягами встретит Фредерику Морганте. И посмотрим, кто кого переиграет. Анастасия уже видела это в своей голове — школьный двор, солнце сквозь ветви, она, стоящая с тетрадкой у окна. А он — с внимательным, цепким взглядом. Умным. Потенциально опасным. Возможно, убийцей.       Ночь окутывала комнату, как шёлковая вуаль: приглушённый свет экрана монитора вычерчивал острые тени на лицах. Город за окнами дышал глухо, равнодушно, словно гигант, уснувший в бетонных оковах. L сидел в своей привычной позе, колени подтянуты к груди, со стаканчиком мороженного в руках. Анастасия расположилась на кожаном диване, облокотившись на подушку — в её пальцах медленно вращался бокал с остатками красного вина, оттенок которого был ближе к крови, чем к винограду. —Я согласен, — проговорил он, не глядя на неё, — что Кира, может быть, одним из тех, за ком мы проводили наблюдение. Но исходя из того, что все подозреваемые вели себя естественно, значит, мы имеем дело уже не с человеком. А с кем-то, чьё сознание перестроено настолько, что он искренне считает себя Богом. Не метафорически, Анастасия. Буквально. Он оторвал взгляд от экрана и повернул голову к ней. — Кира карает грешников с ледяной уверенностью. Он не колеблется. Не злится. Не ненавидит. Он просто вершит. Это уровень психического расщепления, который мы обычно видим в патологических убийцах — но замаскированный под идеологию. Анастасия склонила бокал и позволила последней капле вина упасть на язык. Сладость быстро уступила горечи. Она улыбнулась. — Нет, Рюзаки. Это не кара Господа. Это работа зелёного убийцы. — Зелёного? — переспросил он, склонив голову. — Именно, — её голос зазвучал тише, с той мягкостью, что чаще всего предшествует опасности. — Холодного. Рассудочного. Того, кто вынашивает план не из ярости, а из мнимой справедливости. Кира не Бог. Он даже не безумец. Он игрок. Одержимый идеей возмездия, которую он выдумал сам. Она подняла глаза к потолку, будто оценивая небо сквозь бетон. — Он не молится. Он судит. Без страсти, без мучений. А значит — он слаб. Потому что человек, убивающий без боли, однажды обязательно ошибётся. L слушал внимательно. Потом, медленно поставив чашку, заговорил: — Если Кира — Лайт, или кто-либо в его окружении, то у нас нет другого выхода. Нужно не просто наблюдать. Нужно заставить его признаться. Пусть не прямо. Но выдать себя. Сказать: «Да, я — Кира», даже не осознавая, что говорит это. Он провёл пальцем по губе, задумчиво. — В идеале, мы должны узнать, как он убивает. Механизм. Не теорию, не предположения. Факт. Без этого его не осудить. Без этого — даже арест будет лишь фарсом. Анастасия наклонилась вперёд, убрав с плеча прядь волос. — Значит, ты предлагаешь втянуть его в игру. Спровоцировать. Дать ему ложную цель, разыграть ситуацию, где он, думая, что контролирует всё, сам выстрелит первым. — Именно, — кивнул L. — Но Лайт умён, это очевидно: лучший ученик в Японии. И если ошибается, то не более одного раза. — А мы с тобой, — она встала с дивана, медленно, грациозно, как бы растягивая момент, — не имеем права ошибаться даже однажды. Она встала рядом с ним, глядя на экраны. — Мне кажется, — добавила она, не отводя глаз от изображения Лайта в своей комнате, — ему станет интересно. Умные всегда хотят доказать, что они умнее всех. Особенно если думают, что играют против слепых. А я не слепа. L чуть склонил голову. — Тогда сыграем. Пусть думает, что ты пешка. А на самом деле — ты королева. — Или ферзь, — поправила она, — который ходит по диагонали и всегда немного в тени. Мы с тобой, детектив, — не фигуры противоположных цветов. Мы с одной стороны доски. Просто любим разные методы. Он молчал. А в комнате по-прежнему мерцали экраны, показывая ложное спокойствие семьи Ягами. Но за ним уже тянулась чья-то тень.       Наступил долгожданный день выпускного экзамена в школе, где учился Лайт Ягами. Утро было чистым, воздух — хрустящим, как тонкий лёд под каблуком. Солнечные лучи резали улицы острыми лезвиями, отражаясь от стёкол автомобилей и окон школы, словно сам город заострился в предвкушении чего-то необычного. Среди привычной толпы учеников, которые входили в здание с полуиспуганными, раздражёнными лицами, словно каждый из них шёл не на экзамен, а на приговор, одна фигура резко выбивалась — и одновременно умела растворяться. Анастасия шла медленно, не торопясь, точно не чувствовала суеты вокруг. На ней была стандартная школьная форма — белоснежная рубашка, с аккуратно завязанным галстуком, чёрный кардиган на тонких пуговицах, и, конечно, юбка. Юбка была чуть короче допустимого: Винченцо, как всегда, не удержался от своей любви к «деталям». Не вульгарно. Скорее вызывающе в контексте строгости остального вида. Она знала, как это работает. Достаточно сантиметра, чтобы зрение мужчин соскальзывало. Достаточно намёка, чтобы молодые парни начинали думать, будто заметили что-то большее. На ногах — длинные тёмные гольфы, едва прикрывающие колени. Чёрные туфли, аккуратно отполированные. Волосы — собраны в низкий хвост, небрежно, будто она действительно торопилась на занятия. Макияж почти отсутствовал: лёгкие тени, прозрачный блеск на губах. Но её глаза, холодные, наблюдательные, выдавали взрослость, которую невозможно замаскировать косметикой. Среди семнадцатилетних, с вечно напряжёнными плечами и юношеской сутулостью, она выделялась осанкой, грацией и странным спокойствием. Как будто она пришла сюда не сдавать экзамен, а оценивать чужой. И она действительно оценивала. Толпа подростков уже успела заметить её. Юноши оборачивались, некоторые даже переглядывались между собой, перешёптываясь: — Кто это?.. — Я раньше её не видел. — Она точно не из нашей параллели. — Интересно, может иностранка? В этом догадались почти все — в её лице, выправке, даже в том, как она смотрела по сторонам, не было ничего типично японского. Эта девушка не была отсюда. Но она умела вливаться. Смесь французского вкуса, итальянской беззаботности и английской холодности — всё это сплелось в образе Фредерики Морганте, выпускнице, ученицы, переведённой на финальный этап обучения из «престижной школы за рубежом». Документы были в порядке. Легенда — безупречна. Пропуск — официально зарегистрирован Министерством. Роль — принята. На губах Анастасии играла лёгкая улыбка. Не насмешливая — скорее, загадочная. Сдержанная. Словно она знала всё наперёд. Проходя сквозь ворота, она скользнула взглядом по лицам. Одного лица ещё не было. Лайт Ягами задерживался. «Конечно», — подумала она. — «Такой, как он, всегда входит чуть позже, чтобы никого не ждать». В этом ритуале она участвовала уже десятки раз. В других странах, в других масках. Но именно эта игра, именно этот уровень, — волновал её. Она не просто смотрела на здание школы. Она смотрела на сцену. Где начнётся её личная партия против Ягами Лайта. И ставки в ней — были выше любых оценок. За семь минут до начала экзамена в дверь зала вошёл он. Лайт Ягами. Ни тени нервозности, ни попытки поторопиться. Его шаги были ровными, размеренными, как у человека, уверенного не только в себе — но и в мире вокруг. В руках — ничего лишнего: только разрешённая ручка и удостоверение ученика. Он кивнул дежурной у входа, и та рефлекторно слегка покраснела. От его внешности невозможно было отмахнуться — высокий, стройный, ухоженный, с идеальной школьной осанкой и вежливым, почти слишком правильным выражением лица. Образ золотого мальчика. Безупречного сына. Национальной гордости. Он прошёл меж рядов сдержанно, но не робко. Некоторые ученики бросали взгляды в его сторону. Кто-то с восхищением. Кто-то — с тихой завистью. Учителя, стоявшие у стены, переглянулись — в нем не было ни тени волнения. Он сел на своё место, положил ручку точно по центру стола, пробежался глазами по тестовому листу. Выражение его лица не изменилось — будто всё это было для него рутиной, частью давно выученного сценария. Анастасия наблюдала за ним боковым зрением. Она сидела в другом ряду, чуть по диагонали, на пару столов ближе к выходу. Её посадили туда случайно, но ей повезло — место позволяло видеть Ягами в профиль. Она не поворачивала головы. Не демонстрировала интерес. Всё — в рамках школьной дисциплины. Только её мозг работал на две скорости: одна решала тест, другая изучала. Ровная спина. Уверенные движения. Ни одного взгляда по сторонам. Ни одного вздоха, ни малейшего признака волнения. «Конечно, — подумала она. — Убийца или нет, этот мальчик привык быть лучшим. А лучшие не дрожат перед бумагой». Перед каждым из учеников лежали стандартные материалы: плотный конверт с распечатанным тестом, ручка с гравировкой школьного управления и бланк для ответов. Камеры в зале были установлены в углах — их позиции она заранее изучила, когда L показал ей схему охраны. Лайт не оглядывался. Он уже знал, что камеры есть. Это было в его стиле — принимать чужое наблюдение как должное, не оспаривая, не интересуясь. Будто сам был выше надзирателей. Анастасия раскрыла тест и принялась за работу. Честно говоря, школьные предметы никогда не были её страстью. Она презирала зубрёжку, не переносила тесты. В детстве её больше привлекали сложные финансовые схемы, международные сделки, рынки, в которых деньги текли не по правилам, а по логике силы и информации. У неё рано появился вкус к игре с цифрами, но в другом масштабе. Тем не менее — она справлялась. Вопросы были сложные, но логика — линейна, а правильные ответы лежали на поверхности если немного подумать. Её рука двигалась быстро, механически, но в голове всё ещё было больше пространства для анализа поведения Ягами, чем для алгебры или японской истории. Иногда она позволяла себе остановиться, как будто задумалась над сложным пунктом, — и тогда делала крошечный взгляд в его сторону. Он уже давно что-то писал, уверенно, ритмично, как человек, который знает, что он делает. Его лицо оставалось спокойным. Ни радости, ни сосредоточенного напряжения — только безупречная, холодная собранность. Слишком идеально, — пронеслось в мыслях Анастасии. — Так не решают школьные тесты. Так ведут допрос. Так убивают. Угол её рта дёрнулся вверх. Почти незаметно. Это будет интересно. Экзамен шёл полным ходом. В зале стояла глухая, плотная тишина — даже звук шариковых ручек казался оглушительным. Пространство заполнилось концентрированной энергией сотни юных умов, сосредоточенных на тестах. Каждый из них был поглощён собственными задачами, каждый старался доказать себе и другим, что достоин высокого балла. Анастасия уже завершала третий раздел, механически выводя формулы, не особо вникая в суть. Её разум был слишком занят наблюдением. Внезапно она уловила движение на периферии зрения: один из учителей, старший, с солидной осанкой и пронзительным взглядом, начал уверенно пробираться вглубь зала. Он двигался быстро, не раздавая ни предупреждений, ни указаний. Явно знал, к кому направляется. Анастасия попыталась незаметно следить за его траекторией, но ряды столов мешали — угол обзора был слишком ограничен. Она не могла видеть, кому именно он делает замечание. Только слышала: — Прекратите, пожалуйста. Вернитесь в исходное положение. Это экзамен. На мгновение в зале словно исчез воздух — каждый испуганно поднял голову, но, заметив, что это не о них, быстро вернулся к работе. Но кое-что изменилось. Лайт Ягами. Он повернул голову. Почти неуловимо, медленно. Его глаза на короткое мгновение задержались на том самом дальнем ряду. Он не выглядел обеспокоенным. Скорее заинтересованным. Анастасия уловила это движение и напряглась. Что там такого, что заставило Ягами обратить внимание? Её подозрения вспыхнули, как искра в сухом лесу. Она снова посмотрела туда, куда шёл учитель. Видимость всё ещё была ограничена. Тогда, нарушив собственный внутренний код маскировки, она осторожно выгнулась вбок, изогнувшись над краем парты, будто бы потянулась за упавшей ручкой. Её юбка, и без того чуть короче нормы, зашуршала по стулу, и она машинально одёрнула подол, проклиная Винченцо. И тогда она увидела его. L. Он сидел за партой, чуть съехав набок, будто специально вызвав замечание. Он выглядел так же, как и всегда: лохматые тёмные волосы, бледное лицо, сгорбленная поза, босые ноги, подогнутые под себя. Только теперь это был один из ста учеников. — Ma che diavolo… — прошипела про себя Анастасия, её глаза сузились. Она выругалась по-итальянски едва слышно, с нажимом, и метафора в мыслях была резкой, как удар плетью. «Он здесь?! Он решил сам участвовать? И никто не предупредил меня?» Всё внутри неё напряглось. Она не любила сюрпризы. Особенно такие. Особенно от L. Он не должен был выходить в свет. Не должен был участвовать в мероприятии, где каждый взгляд может зацепить. Где присутствуют камеры. Где кто-то может что-то запомнить. Это была глупость. Самонадеянная и рискованная. Он сидел спокойно, подперев щёку рукой, и вяло листал тест. Он, похоже, не собирался решать ничего всерьёз. Но сам факт его присутствия уже нарушал её стратегию. Анастасия заставила себя сесть ровно, вернуться к ответам. Но в голове её теперь не было ни единой цифры. Там был только Лайт, который повернулся. И L, который зачем-то оказался здесь. И она, зажатая между двумя гениями, которые слишком увлечены собственной игрой. «Если кто-то из них ошибётся — проиграем все», — холодно подумала она. И всё же, где-то в глубине она чувствовала азарт.