paninaro

Юнги останавливается в дешевом мотеле на окраине, в таких в фильмах обнаруживают трупы жертв маньяков. До того, как они встречаются, Чонгук думает, что нормально выглядит, но когда они становятся рядом, глядя на содержимое открытого багажника, все смотрится так, будто они новомодные трип-хоп диджеи из Бристоля или банк собрались грабить: черные ботинки, черные штаны, черные водолазки. Только на голове у Юнги очень светлый, желтоватый блонд, а не маска с прорезями, из-за чего приходится склониться к версии с непонятыми общественностью гениями электронной музыки. У Юнги тоже кое-что припасено. Маленькие, почти незаметные наушники с микрофонами, пришедшие на смену их старым vhf-рациям. Работают в том же диапазоне, но гораздо удобнее и места совсем не занимают. А еще Юнги отвечает за тросы и карабины, защиту на локти и запястья и вообще за всю эту скучную, но необходимую муть, с которой Чонгук не хочет возиться. У него есть дела поважнее. Оружие, например, в его распоряжении — кому, какое и в каком количестве. В силу специфики работы они не могут использовать все, что Чонгук хотел бы. Так, например, во взрывчатке нет смысла: как-то раз они пробовали осколочные гранаты из сплава, включающего в себя и серебро — в орденской лаборатории кое-кто постарался, после чего Чонгук впервые убедился, что метательные ножи порой бывают жизненно необходимы. Смысла во взрывчатке не оказалось. Юнги сообщает, что ему сразу после работы нужно уехать — собаке плохо, надо отвезти к ветеринару, и Чонгук поджимает губы: для Юнги это дело двух часов, потому что он не перевозит ничего запрещенного и со спокойной душой сдает все свое барахло в багаж самолета. Рации, веревки и экипировка выглядят странновато, но ничего противозаконного в них нет — он может быть походником или альпинистом. С собакой может ничего и не быть, просто Юнги хочет свалить сразу же — может свалить, ведь он не вел машину семь часов и на обратном пути вести ее не будет. Чонгук не собирался отмечать с ним успешное выполнение, но от понимания, что тот будет дома уже под утро, неприятно скребет. Но это только его дело, Чонгук к нему отношения не имеет. Так что он кивает, принимая факт к сведению. Они давно разработали схему, план операции — времени на это, как всегда, было в обрез, но правила Ордена не позволяют проведение без хорошей, проверенной и оговоренной тактики: слишком мало иначе оставалось бы охотников. Но в такие моменты проблем не возникает: охота — игра инстинктов и сообразительности. И планирование охоты сродни настоящему творчеству, оно захватывает до того, что в приливе вдохновения забывается время. Так что теперь остается рассматривать чертеж большой квартиры в центре города — в ней цель временно проживает — и проговаривать по десятому кругу шаги, что предстоит предпринять. Главная сложность и отличие охоты в том, что вампира невозможно сфотографировать и вообще запечатлеть. А выискивать без фотографий и фактического знания того, как он выглядит — то еще развлечение. Нет, у них есть фотороботы и наброски — очень сложно в таком случае сделать хороший портрет, но они ни в какое сравнение не идут с фотографиями. Так что остается только сверять лицо убитого с паспортом. И если молодые вампиры еще клеят в документы старые фотки времен своей жизни, то тем, кто был обращен до появления фотографии, приходится путешествовать нелегально и, соответственно, единственное, что в этом случае выдает вампирскую сущность — то, что после смерти они рассыпаются. Это, на самом деле, очень большая проблема. — Этот молодой, совсем «зеленый», — небрежно бросает Юнги, когда они рассматривают фотороботы, все как один шаблонные и далекие от реального изображения какого-либо человека или вампира. Как всегда. — Всего пятьдесят лет назад обратили. Чонгук присвистывает. По вампирским меркам он совсем еще ребенок, даже как-то неловко. А учитывая, что умер Ким Тэхен в двадцать три, неловко вдвойне — Чонгук почему-то не любит убивать младших, даже если фактически эти «младшие» прожили в несколько раз больше него. — А почему о нем так долго ничего не было слышно? — интересуется Чонгук, мысленно ругая себя, что так и не нашел времени ознакомиться со всеми материалами, которые Юнги скинул за два дня до начала. Обычно о них не слышно, потому что вампиров в Штатах можно пересчитать по пальцам — либо Орден разобрался, либо сами уехали в Европу, где охрана гарантирована на государственном уровне. Это, конечно, полное фиаско, но европейцы действительно дали вампирам права. Общества охоты в западной Европе позакрывались одно за другим, что обеспечило приток кадров в американские и восточные отделения. По ежегодным отчетам процент вампиров в Западной Европе остается стабильным, не превышает допустимой нормы, но нужно быть слепым, чтобы не видеть, что столбик постепенно удлиняется. Впрочем, европейцы славятся любовью к бомбам замедленного действия. Говорят, там у них есть даже отдельные клубы, где тусуется одна нечисть. Мир сошел с ума. — Отсиживался в подполье после инцидента, — отвечает Юнги, скрещивая руки на груди. — Пятьдесят лет назад всю его вампирскую семейку уложили. Четверых. После того, как его впервые заметили. С тех пор сидит тише воды. Ну, оно и понятно, я бы тоже сидел… — Вампирскую семью? — не верит Чонгук. Он не очень интересуется современными тенденциями, потому что в такой деликатной ситуации непонятно, можно ли верить информации. Но Юнги вопреки своему отстраненному образу любит копаться в грязном белье и отделять правду от слухов. — Кто-то еще так делает? — Редко, — отвечает Юнги задумчиво, опустив глаза. — Во-первых, это опасно, потому что вампирам вообще опасно оседать где-либо и нужно всегда быть готовым сорваться с насиженного местечка, — он смотрит на Чонгука и снова отводит взгляд. — Во-вторых, семья — это брак, брак — это моногамия, моногамия — это ограничения. Знаешь, сколько об этом ходит баек… Вот молодежь и не ведется. А стариков у нас и не осталось толком, — он пожимает плечами. — Да уж, — Чонгука почти передергивает от одного представления. «Вампирский брак» — очень странная штука, изученная не слишком хорошо. Заключается просто: «супруги» пьют кровь друг друга, вследствие чего становятся как бы частью целого — тем, к чему так стремятся смертные со своими «вторыми половинками». Состав крови становится единым на двоих, и если кровь — это жизнь, как говорится в самой нашумевшей книжонке истории человечества, то здесь и жизнь — в том смысле, в каком она вообще есть у вампиров — становится одной на двоих. Звучит запредельно, да, но так и есть. К этому же прилагаются забавные ништяки вроде разделения боли и смерти — настоящая чертовщина, выдумать было бы непросто. Но парочки встречаются настолько редко, что Чонгук за свою карьеру даже не слышал ни об одной. Однако он слышал, что если вампир и влюбляется, то это надолго. Но обычно «вампир» и «влюбляться» в одном предложении звучит нелепо. Да и зачем брак, если своих детей завести все равно не получится? — Неплохо так отсиделся в подполье. Пятьдесят лет. — Ну, для вампира это ведь не так много, — Юнги пожимает плечами. — Плюс, он все еще отсиживается, мы ведь вышли на квартиру, — он раскладывает перед Чонгуком чертежи. — Он не знает, что мы в курсе. Не должен. Поэтому в Ордене уверены, что он будет дома даже ночью. — Но как он питается, не выходя? — интересуется Чонгук, не поднимая глаза. — Поставки донорской крови? — У него есть фамильяр. Чаще он его и кормит, — Чонгуку снова становится не по себе. От всех этих дел его воротит, потому что фамильяры — не столько слуги, сколько холодильники на двух ногах. Обед быстрого приготовления, который всегда под рукой, если лень заморачиваться. Иначе говоря, фамильяр — человек, которого вампир кусает, однако выпивает совсем немного крови — не до того, чтобы обратить или убить. Лабораторным путем в Ордене выяснили, что этот укус оказывает на жертву разрушительное воздействие — действует, как наркотик, заставляя хотеть новых укусов вампира — и только того самого, который укусил первым. При длительном воздержании начинается страшная ломка: мигрень, боли по всему телу, может доходить до обмороков. Как и всякий абстинентный синдром, она в конце концов проходит, но занимает это очень много времени. Так что любой фамильяр, долгое время находившийся под влиянием вампира — малокровно-пассивный и будто бы вечно обдолбанный — оставляет жутковатое впечатление. И как может быть по-другому, если из него исправно выкачивают кровь, а вместе с ней и саму жизнь? И самое пакостное то, что с юридической стороны в этом нет ничего противозаконного — фамильяр как бы сам решает жить с вампиром, но на деле же он просто не может по-другому. — Тогда это все объясняет, — давит из себя Чонгук. — Где он сейчас? — Он живет отдельно, — отвечает Юнги. — Навещает его раз в две ночи, сегодня его не будет. Чонгук кивает, и они продолжают. Они рассматривают чертежи, и Юнги объясняет, что, где и как расположено. Они повторно проговаривают план — Юнги берет на себя роль снайпера, Чонгук идет в ближний бой. Это не то, чем он хотел бы заниматься — своя винтовка ближе сердцу — но сменяемость обязанностей — залог успеха в работе многопрофильных специалистов. Нельзя же вечно избегать прямого контакта с работой, отсиживаясь по крышам. В прошлый раз он был снайпером, теперь нет. А Юнги и сам без ума от М16, только не признается никогда. Когда они наконец оказываются на месте, на пустующей крыше одного из соседних домов, и Юнги настраивает прицел ночного видения, Чонгук отправляется вниз, чтобы проконтролировать и добить вручную, если потребуется. Серебряные метательные ножи, Desert Eagle в кобуре. Выглядит круто, но на деле его начинает потряхивать от возбуждения и страха: как перед конкурсом, высшая награда в котором — собственная жизнь. Эта нервозность не уходит с практикой, ведь теория вероятности — сомнительный спутник, когда дело касается охоты. Чонгук оказывается на улице и глубоко вдыхает воздух ночного города. Окна, горящие в доме напротив, можно пересчитать по пальцам, и Чонгук знает, какой ему нужен этаж и какие коды открывают двери. — Как твоя прогулка? Прием, — слышится в наушнике монотонный голос Юнги, проверяющего связь. — Никак, — отвечает Чонгук, собираясь переходить улицу. — Надеюсь, так и останется. Прием. — Останется, гарантирую, — Юнги бормочет. Наверное, пристраивая глушитель. — Ты ведь мне доверяешь? — Конечно, — заверяет Чонгук, приближаясь к дому. Доверяет, ведь они лучшие напарники во всем Ордене и по совместительству единственные охотники-азиаты. От того и ладят. Юнги вечно ругается, когда забивают канал, но как самого тянет поболтать, так туши свет. — Ты, главное, не подстрели меня ненароком. — Это просьба или пожелание? — интересуется он, и Чонгук улыбается: — Совет. И пожелание, — он оказывается перед дверью и кодовым замком. — Конец связи. Юнги не отвечает, и Чонгук проходит в дом. Было бы удобнее вдвоем нагрузиться винтовками, но вытворять такое посреди столицы штата — идея крайне сомнительная. Звук бьющегося стекла посреди ночи и без того привлечет зевак, так что действовать нужно быстро, без лишнего шума и примечательных деталей вроде ствола наперевес. Если бы чертов Орден выделил вертолет, как в старые-добрые, когда еще не приходилось прятаться и охотиться исподтишка в страхе раззадорить общественность, было бы в разы проще. Но вертолета им никто не дал, так что приходится действовать самим, полагаясь на удачу и уверенность, что их вечный крестовый поход имеет под собой незыблемое основание. Он быстро поднимается на нужный этаж, радуясь, что ни в лифте, ни на этажах нет камер — иначе при подготовке им пришлось бы заморачиваться еще и с этим. Если подумать, им вообще очень повезло с таким недоумком-вампиром: в редких случаях они имеют в городе одну, да еще и настолько незащищенную квартиру. Если бы он был постарше лет на двести, Чонгук подумал бы, что это ловушка. Но чего можно требовать от пятидесятилетнего вампира? Он же, наверное, еще ни души в жизни не обратил — они обычно этого боятся поначалу, будто молодые люди, которые сперва хотят построить карьеру, а потом семью заводить. Чонгук недовольно цокает, когда лифт начинает тормозить: это все правильно и можно оправдать, но он не нанимался убивать детей. — Я на месте, прием, — понизив голос, сообщает он, выключая свет в коридоре и медленно продвигаясь к нужной двери. Многоквартирные дома — совершенно особенное воплощение зла. Свидетелей не избежать. Добравшись, он прислоняется к стене справа от кодового замка. — Цель тоже на месте, в квартире один, по описанию подходит. Свет не горит, так что надевай очки. Прием, — Чонгук знает, что это обязанность Юнги — оповестить его о статусе, однако звучит так, будто Юнги отчитывается, хотя сам является ответственным за операцию. Он улыбается, надевая очки ночного видения, а потом и накручивая на ствол глушитель. — Где он? Прием, — спрашивает Чонгук так тихо, как только может. Вряд ли его можно услышать через толстую стену квартиры, но у вампиров идеальный слух, так что нужно быть аккуратным. — Проходит из спальни в гостиную, что-то ищет. Ввожу боевую готовность, атака по сигналу. Прием, — Юнги предупреждает, и Чонгук представляет планировку квартиры и прокручивает в голове то, что нужно сделать. Главное — не вводить код до выстрела, иначе вампир устремится к двери и будет вне зоны поражения. — Окей, сэр, — он подшучивает над формальностью, с которой Юнги отдает приказы. — Конец связи. Чонгук быстро проверяет карманы, снаряжение, патроны — наскоро. Секунды текут, будто в слоу-мо, и вот, он тянется, чтобы снять с предохранителя, как… — Начали, — бросает Юнги, и Чонгук порывается в сторону, неверными пальцами вводя код. Ручка двери поддается, тянется, и последним, что слышит Чонгук наравне со звоном оконного стекла, становится: — Он не один. Повторяю, он не один. На него бежит кто-то — что-то — и Чонгук стреляет в тот момент, когда закрывается тяжелая дверь, потому что промедление на сей раз действительно равняется смерти. Выстрел приходится аккурат в грудную клетку, так что тело глухо падает на пол. Чонгук проходит вперед, не опуская оружия и осматриваясь в просторной квартире. — Цель нейтрализована, прием, — сообщает Юнги, и Чонгук опускает Desert Eagle, склоняясь над телом. — Чонгук, прием? — Юнги совершает грубую ошибку, обращаясь к нему по имени, но вряд ли их кто-то слушает: операция тщательно засекречена. Чонгук ругается про себя, потому что Юнги поступает неправильно. Однако важнее сейчас разобраться с другим. — Понял, — отвечает он, опускаясь на колени рядом с убитым — судя по всему, смертным. Пуля прошла сердце, так что смерть получилась быстрой. Возможно, мозг еще работает. Глаза широко распахнуты и пульс проверять заведомо бесполезно, но Чонгук зачем-то опускает пальцы на шею. Мальчонка — а Чонгук уверен, ему нет (не было?) и двадцати пяти — выглядит болезненно. Он одет в домашнее, так что красное пятно расползается по белой хлопковой футболке. Чонгук сжимает челюсти, убирает руку и после этого продолжительного молчания все-таки заканчивает: — Я задел фамильяра. Прием. — Задел? — тут же переспрашивает Юнги. — Что значит «задел»? Ему нужна помощь? Прием. Чонгук поднимается, ставит на предохранитель, убирает пистолет в кобуру. Глядя вниз и закусывая губу, он снимает очки и проводит пальцами по векам, утирая непрошенные слезы. Убить человека, а потом прослезиться от этого — как вам такое? — Вряд ли ему еще что-то поможет. Прием, — отрезает Чонгук, надевая очки и больше не смотря в сторону убитого. Это первый случай убийства смертного в его практике. Ощущения… Неприятные до того, что не сформулировать. Юнги молчит некоторое время — Чонгук успевает войти в гостиную и увидеть тело, уже начинающее тлеть — но в конце концов говорит: — Все совершают ошибки, — спасибо, что без обращений по имени на этот раз. — И это одна из них. Нельзя всегда быть идеальным, — и, помолчав еще немного, добавляет: — Прием. Чонгук думает, что идеальным быть не только можно, но и нужно — по крайней мере в том случае, когда дело касается чужой жизни. Иначе получается, что он не лучше тех, на кого ведет охоту. Да, он сколько угодно может говорить себе, что не собирался этого делать, но результат тот же, а значит, любые оправдания — пустой звук. Он присаживается на корточки около вампира — когда-то его звали Ким Тэхеном — и наблюдает, как медленно отслаивается его кожа и как сам он постепенно проседает и переходит на ту стадию существования, когда тело не отличить от золы в камине — словом, становится тем, чем давным-давно должен был стать. Неспеша Чонгук достает вакуумную пробирку и собирает немного материала, выполняя негласные обязательства того, кто становится свидетелем смерти вампира. Все в соответствии с протоколом. Лицо еще не исчезло, так что он сравнивает по памяти. Похож, вроде бы. Неплохо бы еще поискать документы, чтобы сравнить, но… Разве это может быть какой-то другой вампир? — Пора уходить. Бери образцы и сваливаем, плевать на доки, прием, — говорит Юнги, и Чонгук поспешно складывает пробирку и направляется к ванной — дом старый, так что из окна можно выбраться на маршевую пожарную лестницу. — Как обстановка? Прием, — спрашивает Чонгук, расчищая подоконник от всевозможных средств по уходу за кожей — за мертвой кожей или же фамильяр все же жил с ним? Он прогоняет от себя эти мысли, снимает и убирает очки, чтобы не сжечь глаза уличным светом, и, держась за раму, выбирается на металл внешней лестницы. — Несколько человек глазеют вверх со стороны улицы. Решают, вызывать ли копов. Так что поторопись. Я подхвачу тебя на противоположном углу, прием, — отрезает Юнги. Нет никакой трагедии в убийстве вампира, но за проникновение со взломом и убийство человека могут впаять срок, тем более в случае судьи-либерала, так что Чонгук быстро и без сомнений повинуется указанием. Все получилось не так чисто, как они планировали, и Юнги придется отдуваться перед начальством. — Окей, конец связи, — он стремительно спускается по лестнице и направляется к указанному месту. Похоже, отпуск — действительно неплохая идея. Он ему пригодится после того, как комиссия по превышению полномочий выскажет ему в лицо все, что думает о нем и о его рапорте. Юнги вдавливает газ как только закрывается дверь, они едут в тишине несколько благословенных минут, прежде чем Юнги начинает промыв мозгов, который обязан начать по должности. — Что это было, а? — спрашивает он, поглядывая в зеркало заднего вида. Ответить как следует или погнуть палку, делая вид, что все в порядке? — О чем ты? — спрашивает Чонгук, переводя взгляд за окно. Ночной город мерцает мириадами огней. Чонгук думает о том, в скольких клубах сейчас играют ритмичные британские хиты с верхушки чарта. — Ты знаешь, о чем, — отвечает Юнги. Он злится, о да, еще как. Чонгук тоже злится: в основном на себя и еще немного на Юнги, который слишком поздно предупредил. Но злиться на кого-либо — заведомо бесполезно. Это опасная работа. Опасная работа, которая выполнена, пусть и не идеально. — Что это за хрень с фамильяром, Чонгук? — Что за хрень? — Чонгук резко поворачивается к нему. — Я откуда знал, что он будет там разгуливать? Кое-кто сказал, что его не будет сегодня, — Юнги молча смотрит на дорогу, и Чонгук продолжает, хотя прекрасно знает, что это нельзя было предугадать: — На сей раз подготовить инфу было твоей задачей, или я ошибаюсь? Юнги не спрашивает, зачем он вообще открыл стрельбу, ведь так сделал бы любой на его месте. Да и вопрос о том, что это было, из разряда общих и на деле не принуждает к реальному ответу — так, пар выпустить. Несколько минут они едут молча, свыкаясь с неизбежностью случившегося. — Надеюсь, ты не половину обоймы в него выпустил? — наконец спрашивает Юнги, поглядывая на него с опаской, но в то же время не отвлекаясь от дороги. — Одна пуля, — устало отвечает Чонгук, откидывая голову на подголовник и закрывая глаза. Одна пуля, одно нажатие курка и все в этом роде. Это доказывает, что проблем с головой у него нет и произошедшее — случайность. — О, тогда нас, наверное, не уволят, — говорит Юнги с деланным облегчением. — Меткость — сестра таланта, — он пытается шутить или иронизировать, Чонгук не знает и знать, честно говоря, не хочет. Он чувствует лишь усталость. Никакого ощущения хорошо сделанной работы, только какой-то горький осадок, все еще не нашедший свою конечную форму: будто его самосознание медленно отмерзает после наркоза, собирает воедино чувство вины, начинает свою изощренную травлю. — Ладно, забей, — снова говорит Юнги. — По крайней мере эта тварь мертва и больше никогда никому не навредит. Чонгук поворачивает к нему голову. — Ты комфортишь меня? — спрашивает он, наблюдая, как брови Юнги ползут к переносице: — Ох, действительно, комфортишь, — Чонгук отворачивается и снова глядит в окно. — Не переживай. Ну, ошибся в прогнозах, с кем не бывает, — а потом поворачивается снова, продолжая: — Ах, да, ни с кем, мать твою. Потому что если бы ты ошибся и пришил фамильяра, оставив на меня его самого, то я, может, здесь бы сейчас не сидел. Юнги не отвечает, и Чонгук собирается сказать, что втираться в доверие теперь бесполезно, что он не будет заступаться перед начальством, что не возьмет на себя всю вину, как Юнги того хочет. Однако вместо этого он смотрит на него еще несколько секунд, а потом отводит взгляд в сторону, решая ничего больше не говорить. Они оба виноваты, и с этим спорить не приходится. Чонгук знает, что Юнги плевать на жизни смертных так же, как и на жизни вампиров — вопросы морали заботят его меньше всего. Ему не хочется получать нагоняй от начальства, вот и все. И если сперва Чонгук удивлялся этому, то теперь уже привык: такая система взглядов наиболее распространена среди наемников. До мотеля они доезжают в тишине, и как только машина останавливается, Чонгук вываливается, чуть не падая на асфальт, а потом с силой и злостью хлопает дверью, будто в ней кроется причина всех несчастий. Юнги выходит следом, поджимая губы, и направляется к переднему бамперу, чтобы снять поддельные номера. Настроение предельно «так себе» и близится к истерике, хочется разнести пару комнат до треска дерева и пыли штукатурки. Но вместо этого Чонгук проходит к багажнику, открывает его и принимается раскладывать вещи к путешествию домой, в Вашингтон. Заканчивая с задним бампером, Юнги забирает только средства связи, все остальное поручая завезти через пару дней. Чонгук предлагает отвезти его в аэропорт, но Юнги сухо отказывается, и Чонгуку становится не по себе: он, похоже, наговорил лишнего и обидного, будто Юнги мог все это предотвратить. В результате старший ловит такси и уезжает, оставляя напоследок веревки, полдесятка крепких карабинов и пустующий номер в мотеле. Чонгук оставляет вещи в машине, проходит в комнату и ложится плашмя на кровать, глядя в потолок и прекрасно понимая, что в ближайшие часы уснуть не получится. Убийство человека, с ума сойти. В голове до сих пор не укладывается. Чонгук тяжело трет веки и сдавленно стонет прежде, чем принять сидячее положение, а затем и подняться. Он не может быть наедине с мыслями обо всем этом — кажется, он просто сойдет с ума. Ему нужно развеяться, нужно оказаться в центре, среди людей. Ощутить чужое тепло, объять его и раствориться в нем на несколько часов — как всегда, расслабиться после задания, отпраздновать, что ли. Напиться, говоря прямо, иначе он не выдержит. Не очень ясно, что именно может произойти, но меньше всего Чонгук хочет оставаться в трезвом уме. Какая-то незначительная часть еще сопротивляется, ссылаясь на усталость и завтрашнюю дорогу, но Чонгук, будто лебедкой, вытягивает себя из этой ямы нежданного отчаяния и уверенно покидает номер, боясь передумать.