paninaro

Обычно он не пьет. Не то чтобы совсем, но вечера после охоты — не самые подходящие. Ему нужно быть трезвым, нужно оставаться трезвым, потому что такие моменты — то, ради чего он живет. Ради них он читает тонны книг и ежедневно тренируется, ради них состоит в Ордене — их маленькой секте по интересам. Ради них отказывается от жизни нормальных людей, ведь то, что чувствуешь при убийстве вампира, не может оставить равнодушным. И ощущение в такие моменты, будто сам Бог дал тебе право очищать мир от этой нечисти — такая абсолютная власть, разрешение на убийство. Ведь Бог не может ошибаться, на то он и Бог. Вот только сегодня никак не подходит под «обычное». Сегодня туман вины сдавливает голову черным венцом и хочется забыться, как давно не хотелось — с тех далеких дней полной неопределенности, что накатывала во времена обучения. Когда шок отступает, Чонгук говорит себе, что паренек все равно вскоре загнулся бы от тяжелой анемии, как это обычно и бывает с фамильярами. Без своевременной помощи человек просто тихонько угасает от планомерной потери крови, а с помощью вампиры не заморачиваются — ну, разве что только законченные альтруисты. Хотя это Чонгук так думает. О реальных случаях он не слышал. Выбираясь в центр, он мрачно перестраивает архитектуру ночи: изолируется от задания и сосредотачивается на том, что происходит. А происходит центр города, неоновые огни ночного клуба и оглушающая музыка, которую не услышишь в иных обстоятельствах. Чонгук опрокидывает несколько шотов в баре, потому что единственная цель, с которой он вообще пьет когда-либо — это напиться. Он не разбирается в слабом алкоголе вроде вин и в принципе не до конца уверен, зачем его придумали. Наверное, чтобы напиваться медленно. Долго и вдумчиво погружая себя в мирок обвинений и сомнительных выводов. В этом плане водка — любая водка — куда более гуманна: она хоть не заставляет думать. Она увлекает вперед, тянет навстречу неизведанному, но никогда не грузит. До утра, по крайней мере. А до утра, как справедливо проносится в пьянеющей голове, еще уйма времени. Он оставил машину у мотеля и отправился в центр на такси, а это значит, можно оторваться как следует. И если его не уволят после этой ночи, так точно выгонят за пьянство, к которому вообще относятся с порицанием. Чонгук отправляется на танцпол, в слабо оформленное месиво потных тел, где рациональные законы далеки и вторичны, ведь есть что-то более естественное: движение, и ритм, и единство желаний. Иногда единственное, что нужно по-настоящему — пропасть без вести. Он двигается медленно, позволяя толпе тянуть себя, и она пожирает, всасывает, абсорбирует до того, что теряется ощущение времени. Разгоряченные тела без имен и лиц плетутся вокруг податливым лабиринтом, и Чонгук в нем теряется, будто очередная жертва, принесенная критскому чудовищу. Ему становится легко, легче — разве есть здесь хоть один, ни разу в жизни не убивший человека? Глупое предположение. Он касается и его касаются, а музыка звучит так громко, что кажется, будто колонки и пульт размещены в самой голове. Вред убийства — выдумка для усиления государственности, для оправдания контроля. Кради, прелюбодействуй, твори кумира. Так делают все. Он танцует со стройной блондинкой, которая жмется задницей и спиной, а еще чуть поворачивает голову, будто подтверждая свое присутствие. К ним присоединяется брюнетка, и все становится странно — танцевать втроем вообще странно: контакт теряется, любая интимность тоже, будто еще немного, и они станут водить хоровод. Скучно, грустно и дальше по тексту. Он отвлекается, оставляет их вдвоем и сам остается один, однако быстро находит себе пару — какой-то паренек, явно прошедший по поддельному паспорту, так и вьется вокруг. Но он слишком молод, и Чонгуку не интересно: не хватало еще попасть на разбирательство по растлению малолетних в этом чудесном городе. Так что он танцует для того, чтобы только продолжать танцевать — движение ради движения. Но проходя в очередной раз глазами по окружающим, он встречается со взглядом, благодаря которому прерывается замкнутый круг. Пара глаз метрах в четырех смотрит внимательно и не только в глаза, и если точнее, то в глаза почти и не смотрит: Чонгук ловит в тот самый момент, когда взгляд сосредоточенно поднимается снизу вверх — задерживается на бедрах и животе, потом по крепким грудным мышцам к шее и затем выше, к глазам. Oh boy, как же он смущается на мгновение, пойманный с поличным, застигнутый врасплох. Да уж. Есть из-за чего смутиться. Однако Чонгук не стал бы, если бы сам был таким же красивым и, надо признать, милым. Да, милым. Мужественным и милым одновременно — что за убийственное сочетание? Убийственное. Неверное определение. Убийственна здесь только чонгукова невнимательность. Ха-ха. Парень танцует с другим парнем, не обращая больше на того внимания. Это льстит, ведь Чонгук становится приоритетной целью. А самому Чонгуку в этот момент кажется, что он наконец нашел, чем заняться остаток ночи. Он первый отводит взгляд, прерывая игру в гляделки. Он позволяет другому сделать первый шаг, показывая, что и сам не увлечен мальчиком, который все еще танцует с ним. Он ждет, боясь отсчитывать, и кажется, не секунды убегают вперед, а часы. Но время идет, и ничего не происходит, и Чонгук продолжает танцевать, думая мимоходом, что мог просчитаться, понять неправильно. И что, если парень все это время ждал, что он сам подойдет? Чонгук снова поворачивает голову, но уже ни с кем не встречается взглядом — тот как в воду канул. С неприязнью Чонгук понимает, что вполне мог упустить его — развитие событий на танцполе непредсказуемо, а тот, кто интересовал тебя, в следующее мгновение растворяется в толпе. Точно, как в обычной жизни. Метафорично, с ума сойти. Чонгук закрывает глаза и отдается битам, атакующим барабанные перепонки. Он почти позволяет себе забыться в этих звуках, как вдруг чувствует чужие ладони на боках. Они медленно двигаются по бедрам к передним карманам, а затем и запускают в них пальцы, прижимая Чонгука к своему обладателю. И Чонгук не может сдержать самодовольной улыбки, потому что знает, кто стоит сзади. Они примерно одного роста, и незнакомец грудной клеткой жмется к спине, губами к затылку, пахом к ягодицам и, ох, даже не скрывает этого. Блаженное единство стремлений. Чонгук сам клонится назад, ближе к нему, позволяя держать себя так, будто за него можно что-то решать. Ему отчасти хочется, чтобы кто-то решал — в жизни, в отношениях, в постели. Но он не готов позволить этому взять верх и поэтому накрывает чужие ладони своими, а затем медленно разворачивается, опять и снова встречаясь со знакомой парой глаз, которая вблизи кажется еще красивее. Да и весь он гораздо красивее и соблазнительнее вблизи, тоже улыбается, точно зная, что, как и зачем. В такого легко влюбиться. Благо, Чонгук здесь не за этим. — Я уже начал думать, что ты сбежал, — говорит Чонгук, чуть склоняясь вперед. Но очевидно, парень и так расслышал. Он улыбается шире и отвечает: — В детстве я всегда считал, что прятки интереснее догонялок, — у него низкий, глубокий голос, от которого по спине пробегают мурашки. Вау. И эти откровения из детства. Интересное начало. Его лицо кажется знакомым, но Чонгук уверен, что запомнил бы встречу с кем-то настолько привлекательным. — Почему? — интересуется Чонгук, будто тема его занимает. На самом деле, в качестве необходимой прелюдии его займет что угодно. Каким-то образом они слышат друг друга даже невзирая на то, как громко играет музыка. — Нужно проявить сообразительность, — туманно объясняет парень, будто намекая на что-то, но Чонгук понимает, что все это — часть образа, который, надо признать, производит впечатление. Прелестной головоломкой он стоит напротив, опуская ладони на плечи Чонгука, и делает вид, будто может контролировать все на свете — будто все знает наперед. Чонгуку нравится, потому что такая уверенность внушает доверие. — В догонялках ты затрагиваешь только физическую сторону, — продолжает тот. — Да, ты можешь уворачиваться, но в конце концов речь идет только о скорости, о быстроте реакции. — То есть, прятки отличаются принципиально? — Чонгук задает вопрос, ведь задавать вопросы необходимо для поддержания игры, что называется общением. Тем общением, которое происходит между двумя заинтересованными людьми посреди танцпола в одном из центральных клубов города. — О, да, — отвечает новый знакомый с таким неподдельным энтузиазмом, что кажется, они изначально пришли сюда, чтобы пообсуждать детские игры. Или же он попросту из тех, кто в каждой песчинке ищет свои смысл, суть и предназначение. — Тебе нужно придумать, как спрятаться так, чтобы удивить всех. — Значит, суть в том, чтобы всех удивить? — Чонгук тоже улыбается, опуская руки на чужую талию и вздрагивая от предвкушения ее гибкости. — Не в том, чтобы выиграть? — А разве это не одно и то же? — интересуется парень. — Мы ведь все хотим быть лучшими в глазах окружающих, не так ли? Чонгук не отвечает, думая, что на эту ночь в его глазах парень лучший, и вопрос повисает между ними каким-то риторическим бэкграундом. Они обнимают друг друга, танцуя все ближе, и парень обвивает его шею руками. Свет огней играет на светлых волосах. Он молод — моложе Чонгука года на четыре, не меньше, но выглядит в антураже помещения, как рыба в воде — будто живет этим движением, этой энергией. И это подкупает. Подкупает, потому что Чонгук устал — не то чтобы экзистенциальный кризис, но осадочек после задания останется с ним надолго. Да, не сказать, что он забрал чужую жизнь — она давно перестала принадлежать владельцу холодного тела. Но осадочек. Вот он самый. Такой слой слизи, которому нужно немного подсохнуть. — Как тебя зовут? — спрашивает наконец Чонгук, прерывая комфортное молчание. Они жмутся друг к другу, и момент самый подходящий. — Ви. «Victory». Имя дарит победу, — сообщает парень с уже привычной улыбкой в губы. Он не сводит с них глаз, и это выглядит так сексуально, что Чонгуку хочется поцеловать его. Ведь губы самого Ви алые, подкрашенные чем-то блестяще-привлекающим для должного впечатления. Детка хочет, чтобы ее целовали. Хочет, чтобы касались. Хочет, чтобы любили этой ночью жестко и со смаком — да и не любили вовсе, а так, чуть приземленнее. Чонгук понимает, потому что сам хочет того же. Удовлетворения потребностей, равноценного обмена. — А тебя? — Гуки, — отвечает Чонгук, предпочитая не светить имя. Ви и Гуки — отличный тандем. — Значит, оно и мне принесет победу? — Во всем, что захочешь, — соглашается парень, и Чонгук опускает ладони с поясницы на ягодицы, пробираясь ладонями в глубокие карманы джинсов. Ви улыбается широко, дразня языком и зубами, а еще взглядом — не столько раскованным, сколько развязным, почти сальным. Он уже соблазняет и, надо сказать, удивительно успешно. — Чего ты хочешь, Гук-и? И Чонгук отвечает так, как отвечают только настоящие плохие парни, продвинутые массмедиа — какой придурок будет говорить что-то подобное на самом деле? — Тебя, — отвечает он, и Ви томно глядит на него из-под ресниц: — Тогда ты уже победил, — и наконец приближается к нему, чтобы поцеловать. Они больше не обсуждают ни игры из начальной школы, ни их изощренный подтекст, чему Чонгук, признаться, рад. На смену разговорам приходит то, что нравится ему гораздо больше — то, в чем он гораздо лучше. Ладно, окей — то, что ему хоть немного удается без неловкости. Казалось бы, должно быть наоборот, но глубоко и увлеченно целовать еле знакомого парня, сжимая его задницу через ткань джинс, для Чонгука куда менее неловко, чем искусственно пытаться поддержать с ним промежуточный разговор. К чему разговоры, если единственное, что нужно им обоим — секс без обязательств? Время им, смертным, и без того выдано в чрезмерно ограниченном количестве. Ненароком Чонгук думает, что вампиры, наверное, болтают по полдня, прежде чем заняться делом — этим торопиться некуда. Они все еще танцуют, растягивая момент, и какая-то часть сознания пытается убедить Чонгука, что так поступать неправильно — совсем не сочетается с правилами. Это опрометчиво, необдуманно, неосторожно. Случайные связи всегда опасны массой неприятных последствий, которые обычно видишь только в кино и никак не связываешь с самим собой. Но Чонгук не просто смертный, который не может постоять за себя — Чонгук охотник, и он не даст себя провести. Он знает, что у его опьянения на этот счет свое мнение, но также он знает, что в этот вечер нельзя по-другому. И если уж совсем серьезно, правила Ордена ни слова не говорят о том, как должен поступать со своей совестью охотник, убивший смертного в ходе операции. Ни единой фразы не брошено о том, как заглушить ее. Обычно охотники с этим не парятся, только Чонгук такой мягкотелый. Зато указание не увлекаться спиртным занимает почетное место. Р — расстановка приоритетов. Ви снова целует его, прогоняя из головы остатки ненужных мыслей. И даже если неосторожно, и даже если опрометчиво, это простое человеческое тепло успокаивает его гораздо лучше, чем любая рационализация и любые слова Юнги. Можно допустить неосторожность. Побыть неосторожным разок, для разнообразия. Ни на что другое его уже не хватает. Чонгук позволяет чужим пальцам закапываться в волосах и сам, кажется, наизусть выучивает чужую спину через футболку. Он тянет ее край наверх, чтобы коснуться кожи, пройтись по пояснице и немножко, самую малость залезть под ремень, радуясь, что благодаря этому аутфиту а-ля «я играю в Massive Attack» Ви не удастся так же легко залезть под одежду ему самому. Однако парень отстраняется немного и тяжело шепчет: — Не здесь, — почти повисая на Чонгуке, словно бы обессилев от пары затяжных поцелуев. — Тебе неловко? — спрашивает Чонгук, тоже отдаляясь и убирая руки. — Можем перестать, если не хочешь… — Я хочу, — он берет запястья Чонгука и возвращает ладони себе на талию, а затем улыбается, обнимая за шею: — Просто не здесь. Не среди всех этих людей. Не хочу делить тебя с ними. — Это значит, что мы уходим? — спрашивает Чонгук с улыбкой. Они поразительно точно угадывают желания друг друга, и ему кажется, что такой отзывчивый спутник на ночь — настоящая находка. — Да, если ты тоже хочешь, — звучит ответ. И Чонгук знает, что хочет тоже, и вовсе этого не отрицает.