paninaro

Они уходят. Прочь из зала, из клуба, на промозглую улицу, где можно смеяться, не вслушиваясь. Ви волшебно легок, его хочется пробовать, как долгожданную сладость, и Чонгук пробует, с грустью осознавая, что такая жизнь ему недоступна. Ви может позволить себе эту легкость, этот энтузиазм и блаженную уверенность в завтрашнем дне, потому что жизнь не таскала его и не заставляла взрослеть — это видно по тому, как просто он подает себя, как непринужденно проявляет. Чонгук же видел слишком много, чтобы позволять себе такое — он не уверен, что вообще способен теперь на подобное. Такие способности прячутся в дальний угол, чтобы тихонько зачахнуть окончательно, после того, как начинаешь планомерно уничтожать нечисть в целом и вампирских выродков в частности. Так что в моменты, когда он может наблюдать это простое торжество жизни в других, Чонгук понимает, что в его работе есть смысл. А может, он просто в очередной раз оправдывает себя при первом попавшемся случае. Когда они оказываются на улице, в непринужденном свете фонарей Ви достает из кармана таблетку и кладет ее на язык. Он, подразнивая, смотрит на Чонгука, предлагая присоединиться, и когда тот отрицательно качает головой, сам глотает ее, будто делает так постоянно. Алкоголь в малых количествах — это еще более-менее, но ни колесами, ни травкой Чонгук не балуется: слишком опасно. Но, снова, простым парням с этим легче. Чонгук же парень сложный. Он благодарен, что Ви не спрашивает, кем Чонгук работает и что делает в клубе один посреди ночи. Чонгуку не приходится придумывать «друзей», которые стоят вон там, у барной стойки, нет-нет, чуть левее, можем подойти, но позже, а еще не нужно распыляться о работе, которой, да-да, так много, что выходного лишнего не выбить. И, необходимо отдать должное, Ви отплачивает тем же: он не рассказывает ни о себе, ни о том, чего ищет на самом деле среди потных, пьяно-неряшливых, неаккуратных. И все их общение как-то волшебно сводится к простому «здесь» и бесперспективному «сейчас», и роли как-то распределяются только к моменту, когда Чонгук берет на себя оплату такси и отеля в центре, будто расплачиваясь не столько за средство передвижения, сколько за форму, которую принимает ночь. Ви протестует, говоря, что тоже должен, но Чонгуку хочется просто махнуть рукой на все эти условности: ему проще заплатить только для того, чтобы все не становилось сложнее. — Это нечестно, — тихо канючит Ви, когда они направляются к лифтам. — Ощущение, будто ты меня снял. — Но я ведь не платил тебе? — Чонгук пожимает плечами, нажимая на кнопку, а затем переплетая их пальцы и притягивая парня к себе. — А значит, все дело в твоих ощущениях и только. — Думаешь? — Ви глядит с робким недоверием, и Чонгук заталкивает его в открывшийся лифт, нажимает этаж и, прижимая к стене, сообщает: — Совсем не умеешь позволять другим о себе заботиться, — они близко, очень, так, как было совсем недавно в битах и неоне. — Обычно я и сам неплохо справляюсь, — отвечает Ви и проводит языком по чужим губам — по нижней и по верхней, ненавязчиво просясь внутрь. — Тогда сделай исключение на одну ночь, — шепчет Чонгук, глядя на его алые губы. При мысли о другом использовании этого языка становится жарко и тесно — Чонгук думает, что Ви может оказаться очень опытным в этом деле. Впрочем, от одного только предположения, что может и не оказаться, кроет в разы сильнее. — Ты хочешь обо мне позаботиться? — интересуется Ви с легкой улыбкой, не сопротивляясь. — Ты даже не представляешь, как сильно, — Чонгук снова шепчет, а потом повторяет чужое движение языком. — Хорошо, — последние защиты Ви наконец спадают, и он провозглашает, обнимая Чонгука: — Тогда ни в чем себе не отказывай. Сказано — сделано. Чонгук не отказывает. Когда они покидают лифт, он целует Ви, не доходя до комнаты. Маленькое развлечение для наблюдающих в камеры там, в комнатке для охраны. Они целуются с силой и непонятным остервенением, будто сражаясь за первенство, и без того очевидное. И нет, дело не в том, что Чонгук заплатил за Ви. Дело в принципе. Ключ чуть ли не гнется, когда они вдвоем наперебой, смеясь, пытаются открыть им дверь: Чонгук прижимает Ви к двери, а тот, стараясь не отрываться, одной рукой на ощупь пытается вставить в замок пластиковую карточку. Наконец Чонгук перехватывает его ладонь и сам открывает, от чего они оба чуть ли не падают, заваливаясь внутрь. Но это ничему не мешает, и поцелуи продолжаются, и руки внимательной страсти шарят по телу в поисках ответов на вечные вопросы. В конце концов, когда они уже готовы снять друг с друга одежду, Ви отстраняется: — Подождешь меня пару минут? — спрашивает он, пытаясь восстановить дыхание и явно не слишком интересуясь, подождет ли Чонгук — да и кто не станет ждать, когда на кону такое юное, податливое, отзывчивое и чуткое? Когда Ви хихикает и ретируется в ванную, Чонгук проходит к кровати, стягивает покрывало и одеяла на одну половину и кладет пистолет, с которым до того так успешно прошмыгнул в клуб, под подушку: если кто-то с утра пораньше придет по их души, перед Ви будет жутко неловко — он ведь и не знает, на что способны вампиры, особенно после того, как убьешь одного из них. Максимум делал о них презентацию в школе из числа тех, что задают по обществознанию, чтобы выправить оценку. Ему не обязательно знать, чем Чонгук зарабатывает на жизнь — это слишком опасно для него самого в первую очередь. Те, кто узнает, сперва находят в себе любопытство и интерес к миру вампиров и охотников, а потом кто-то другой их самих находит в заброшенных переулках или мусорных баках, обескровленных до последней капли. Меньше всего хочется, чтобы с Ви что-то случилось. И пусть в последнее десятилетие стало существенно спокойнее, их страна — все еще не Европа, в которой научились держать вампиров на привязи. Хорошо, что он и не спрашивал, чем Чонгук занимается. По правилам случайных связей они пока не на том уровне. Он опускается на край кровати, глядя на пол. Через голову стягивает водолазку и задерживается, держа ее на локтях. Потом поворачивает голову к двери ванной, прислушиваясь к тихому шуршанию воды, поворачивается обратно. Снова пол. Ковровое покрытие такого гаденького цвета злаковых хлебцев или пивных дрожжей в таблетках — с таких полов трудно оттирается блевотина, но еще труднее кровь. И особенно та кровь, что густой и зловещей черной лужей расползается под уже бездыханным телом, подчеркивая безжизненность стеклянных глаз. С такой кровью сложнее всего. Ее лучше не касаться, потому что потом никак от себя не ототрешь. И сняв несколько слоев кожи, нет-нет, никак. Чонгук сжимает челюсти и переводит взгляд на свои ладони, чуть прикрытые тканью одежды. Хорошо, что он не касался ее, почти чист — аккуратно обошел со стороны, хороший мальчик. «Почти» — слово ключевое. Перед Чонгуком все те же глаза и то же лицо, и он понимает, что объясняться на заседании комиссии будет гораздо сложнее, чем можно было бы предположить. Вот это зрелище: один из лучших охотников, бесстрашный, с безупречной репутацией, вдруг заявляется туда и двух слов не может связать, потому что чувствует вину — не свою вину даже, вину случая или того из подручных Юнги, что поленился разыскать точную информацию. Бинго. Десять из десяти. Наверное, они с Ви одного возраста. Были одного возраста? Непонятно, сколько Ви, но оба они явно младше самого Чонгука, и это… Да уж. Он представляет Ви, лежащего там, в той дурацкой темной квартире, бледного, будто сам вампир, на месте убитого мальчонки, и любое желание спать с ним этой ночью пропадает на раз. Круто — это работает похлеще холодного душа или тех страшных картинок, которые обычно представляют, чтобы не возбуждаться. Представлять парня, с которым хотел переспать, пристреленным тобой же. В-а-у. Чонгук не нытик и не моралист, и убивать вообще-то не проблема, просто гораздо легче убивать тех, кто уже был мертв до этого. И в случае с его состоянием дело не столько в шокирующем факте, сколько в грубом отступлении от принципа — защищать людей, а не убивать их и все в этом духе. Он все еще пребывает в своих сумбурных рефлексиях, когда дверь ванной открывается и внутри гаснет свет: все так же глядит на руки, на рукава, на пол — одновременно на все и куда-то между, будто поверх изображения с ними. Он не любитель дешевой драмы, но сегодня она ломается сама собой, и Чонгук поддается — остается сидеть недвижимо, зная, что его заметили, что бросятся либо от него в скуке и разочаровании, либо к нему, на помощь. Жалость незнакомца — трогательно и патетично. — Что случилось? Ты в порядке? — раздается голос слева, и плечо Чонгука накрывает рука в белом махровом халате — от понимания того, что под ним Ви обнажен и доступен, старое возбуждение, впрочем, тут же возвращается. Где-то рядом на пол приземлятся смятая одежда. — Да, да… — поспешно заверяет Чонгук, не поднимая глаз и не торопясь с водолазкой. Он знает, прекрасно знает, как хорошо выглядит его тело, его спина даже так, когда он сидит потерянно и пялится в ладони. Он знает, что Ви тоже знает. Он знает, что Ви хочет к нему прикоснуться не меньше. — Уверен? — Ви обходит и тихонько опускается на колени перед ним, а затем и садится, смотрит снизу вверх обеспокоенно. — Не хочешь это обсудить? Чонгук глядит на него удивленно, пытаясь понять, правильно ли услышал. Обсудить? Что? — Ты серьезно? — не верит Чонгук. Говорить о проблемах — по-пидорски, конечно, но и они тут не в бильярд играть собрались. — Да, почему нет? — искренне недоумевает Ви, хлопая ресницами и накрывая пальцы Чонгука своими ладонями. Чонгук морщится — не сказать, что он может объяснить, почему нет. Это «нет» подразумевается само собой — он сильный и не нуждается в этом, они знакомы меньше часа, да и что тут вообще обсуждать? — А ты хочешь? — наконец давит он из себя с сомнением, переводя глаза с пальцев на Ви. — Конечно, Гуки, — отвечает тот. — В этом нет проблемы, все так делают. Чонгук знает, что поступает неправильно. Знает, что никогда не поступил бы так на трезвую голову. А еще он точно знает, почему в Ордене так серьезно относятся к употреблению алкоголя — он развязывает языки, ослабляет давление принципов и отдаляет происходящее в значении. Но вечер этот, как уже выяснилось, никак не вписывается в рамки «обычного» и «нормального» — ни в один другой вечер в жизни он не совершал такого количества последовательно тупых и запрещенных действий. И Ви он никогда больше не увидит, так что разницы нет. — Ладно, раз уж все делают, — Чонгук соглашается и раскрывает секрет: — Сегодня на работе в мою смену пострадал человек. И пострадал серьезно. Я должен был отвечать, но что-то пошло не так. И теперь я переживаю из-за этого. — О, да? — интересуется Ви, немного переигрывая, как кажется Чонгуку. — Кем же ты работаешь? — Ничего интересного. Уничтожение вредителей и всего такого. — Значит, таскаешься по канализации? — уточняет Ви, глядя на него с внимательной улыбкой, будто олицетворением чистой эмпатии. — Чаще по чердакам и подвалам, — ухмыляется Чонгук, поглаживая его пальцы. — Это интересно… И как на такой работе можно пострадать? — Ну, знаешь, это произошло случайно, — ух ты, Чон Чонгук, никто не калечил людей специально? Вот это поворот. Хочется сделать фейспалм. — Этого человека… Этого парня там быть не должно было, он даже не работает с нами. Можно сказать, под руку подвернулся. — Тогда почему ты винишь себя? — спрашивает Ви, нахмурившись. — Ты мог это предотвратить? У Чонгука ощущение, будто они встретились, чтобы обсудить работу. Он отвечает отрицательно и печально поджимает губы, мол, ничего не поделаешь. Ви долго думает над ответом и наконец созревает: — Хочешь жить — умей вертеть головой, — заключая, он пожимает плечами. — Или ты беспокоишься из-за начальства? — Нет, они же сами виноваты, что не уследили за ним, — говорит Чонгук. — Пусть только попробуют мне что-то предъявить. — Тогда все в порядке, — смеется Ви. — Да и разве он сильно пострадал? Не мог же ты убить его своими брызгалками от крыс? — Не мог, наверное, — отвечает Чонгук со слабой улыбкой, промедлив несколько мгновений. Ви все еще сидит у его ног, играясь с пальцами. И Чонгук отвечает любезностью на любезность: — А ты кем работаешь? — Помогаю другу в баре в Нью-Йорке, — отвечает Ви, а пальцы перебираются на края ткани и начинают теребить их. — Деньги небольшие, но компания хорошая. Мы все дружим уже… Довольно давно. — И небольшие деньги устраивают? — участливо интересуется Чонгук, одновременно ругая себя за то, что прибавляет безликому ночному спутнику все больше запоминающихся черт. Он стягивает ткань с предплечий и остается в штанах. — Да, вполне, — Ви кивает задумчиво и подается вперед, чтобы виском прильнуть к колену Чонгука, к его внутренней стороне. — Мой папа был топ-менеджером, оставил мне немного… Если не шиковать, то всего хватает. Чонгук не спрашивает об употреблении глагола прошедшего времени, слишком уж много неприятного на один вечер, чтобы узнавать еще и слезливую историю о том, как близкий родственник загнулся в сорок пять от лейкимии или чего-то такого, когда сам Ви заканчивал школу или еще раньше. Да и не его это дело, наверняка. — И что ты делаешь тут, если живешь в Нью-Йорке? — Чонгук снова спрашивает, обещая себе, что это последний такой вопрос: Ви глядит на него мягко, увлеченно, а затем проходится языком по нижней губе. Ну совсем не так, как заинтересованный в светской беседе человек. — Приехал повидаться со знакомым, — отвечает он медленно и ленно, касаясь рукой бедра и оглаживая, а затем и переводя на него взгляд. — Мы раньше не виделись, так что это было волнительно. — Раньше не виделись? — переспрашивает Чонгук, с замиранием сердца поддаваясь чужой ласке и постепенно возвращаясь к выводу, что светские беседы и правда хрень редкостная. — Друг по переписке? — Что-то вроде того, — Ви снова улыбается сладко, добавляя: — Я не был уверен до встречи с ним, но чем ближе мы узнаем друг друга, тем больше мне кажется, что мы могли бы быть хорошими друзьями. Очень хорошими. Чонгук тоже улыбается и касается его щеки, берет ее в свою ладонь, и Ви прижимается. Здесь, в нормальном свете гостиничного номера, где разноцветные лазеры не бьют по глазам, видно, что он действительно подкрасился — кожа покрыта слоем тональника, достаточного, но не излишнего, а губы тинтом. Чонгук не против такого: девочки, мальчики — прогрессивная молодежь практикует такое постоянно. — Друзья — это хорошо, — подводит итог Чонгук и, обводя его лицо взглядом, зарывается пятерней в светлые волосы. Он никогда не красил волосы, но признает, что это смотрится эффектно — невзирая на азиатскую внешность, Ви очень идет этот русый цвет. И на ощупь не пожженные вроде, но и не слишком мягкие. Чонгук снова возвращается взглядом к губам и ждет, когда тот ответит, но ответа так и не следует. И тогда он коротко сглатывает, легко улыбается и произносит то, ради чего они так долго болтали ни о чем: — Ладно, все. Иди сюда. Ви тянется послушно — поднимается сперва на колени, а потом, опираясь на ляжки Чонгука, встает на ноги. Чонгук прижимает к себе и обнимает его за талию, глядя вверх. Это, впрочем, длится недолго, потому что Ви склоняется и целует его без лишних слов. Слов вообще не остается — только горячие языки, обилие слюны и причмокивания, в иных обстоятельствах показавшиеся бы неудобными. Они быстро перебираются на кровать, ведомые самым простым и правильным, потребностью к стиранию границ, к слиянию, к выходу за все мыслимые пределы собственного «я». Вскоре Чонгук остается без штанов, в одних боксерах. Но несколько слов все же звучат в пространстве между ними: — Трахаться ты тоже в халате будешь? — задавленно спрашивает Чонгук, нависая над Ви, распластанным на белой простыне. — Экзотично, — тот смеется. — Нравится такое? — Не то чтобы, — говорит Чонгук. — Поэтому и спросил. — Я тоже не любитель. Так что я сниму его, но чуть позже. Они снова перестают тратить слова. Ви улыбается под ним — такой милый и красивый, да, просто нечеловечески красивый. Еще немного, и Чонгук бы подумал, что он из числа вампиров. Но его мягкие щеки трепещут жизнью, а губы у него горячие и чувственные, так что Чонгук списывает предчувствие на паранойю. Он все же хорошо поработал сегодня и заслуживает отзывчивого вознаграждения — этого пластичного тела, так и льнущего ближе. Они быстро меняются местами, и вот уже Ви нависает сверху и хрипло обещает «позаботиться», быстро учась — умещается между ног и склоняется к шее с поцелуями. Чонгук ненароком думает, что если бы у него были длинные крепкие волосы, они перетекали бы от затылка через плечо вниз, к торсу самого Чонгука — если бы Ви был девушкой, может быть. Он не видит его головы, но чувствует, что ожидания от такого языка были самые правильные — он умело выводит загадочные узоры, известные лишь автору, на груди, сосках, на впадинке между, рукой лаская внутреннюю часть бедра, и Чонгук тяжелеет там, внизу, быстро. Может, даже слишком. А Ви тем временем опускается ниже, и еще ниже, с вполне определенным намерением. Поддаваясь, Чонгук запрокидывает голову и стонет, не сдерживаясь. И чужие губы опускаются ниже, влажно задерживаясь на тазовых косточках, и «да, детка, поработай язычком» звучит совсем похабно, и мотылька тянет не на лампу — на подлинное пламя, жар которого подпаливает его тонкие крылья.