paninaro

all the bones grew strong before they broke

(so what?)

all the blood runs hot before it's cold

Крупных артерий в теле человека не так много — всего девять, если Чонгук правильно помнит курс анатомии, который им зачитывали в самом начале обучения. До аорты или ее дуги при жизни добраться нереально, так что популярностью у вампиров чаще всего пользуются сонная артерия, лучевая и бедренная — последняя, как правило, в случае с фамильярами-любовниками, когда сам укус становится элементом любовной игры. Это не совсем то, что ожидаешь вспомнить, рассчитывая на хороший минет. Если честно, вспоминать вообще ничего не ожидаешь. Эти и еще какие-то нелепые сведения проносятся в голове Чонгука причудливым слайд-шоу, когда в голове все еще стоит отзвук своего же крика, а рука сама собой тянется под подушку, чтобы крепко сжать пистолет. Понадобился раньше утра, прелестно. Трезвеет Чонгук мигом. Приподнимаясь сперва на мышцах пресса и только потом чуть выставляя локоть для опоры, он вытягивает руку и приставляет ствол к виску твари, присосавшейся к его бедру с внутренней стороны. Она же открывает глаза, глядит, но не отлипает. Надо отдать должное, укус почти не болит, и в этом заслуга безупречного исполнителя. Вот только факт того, что укус совершен, уже не исправить. И если укус совершен, значит, остается только три возможных исхода: если вампир возьмет немного крови, Чонгук станет фамильяром, если возьмет много, то Чонгук станет вампиром, если возьмет всю, Чонгук станет покойником. И над предпочтительным задумываться не приходится. — Пей до конца, — отрезает он, снимая с предохранителя. Если выстрелить сразу, вампир ненароком расхерачит рану, спровоцировав обильное кровотечение. А если кто-то услышал крик Чонгука, то от потери крови ему умереть не позволят. Впрочем, он ни разу не сталкивался с обращением в подобных случаях — чаще жертвы попросту умирают. Но Чонгук повторяет медленно, чтобы наверняка: — До конца. Существо, которое Чонгук до сих пор знал под именем Ви, смотрит на него, а потом медленно отстраняется, вытаскивая клыки правильно — так, чтобы кровь свернулась быстро и нежные стенки артерии не пострадали еще сильнее. Он смотрит на Чонгука — без привычной игривой улыбки это выглядит странно — и невозмутимо выпрямляется меж его ног. Всегда быть начеку, да? Главное правило? То самое, с которым Чонгук так хорошо знаком? — Извини, не убиваю людей. Не я здесь убийца, — он пожимает плечами и поднимается, игнорируя оружие. Струйка крови изо рта, которую он вытирает тыльной стороной ладони, кажется Чонгуку нечестной — это его кровь и ни у кого другого на нее нет права. Не было до сих пор. — А вот ты можешь пустить себе пулю в голову, если очень хочешь. — То есть, из нас двоих убийца я? — интересуется Чонгук с сарказмом. — Во всяком случае, не я здесь стою, направив на другого пистолет, — Ви пожимает плечами. Его легкость, почти что экзальтированная, пропадает, и Чонгуку открывается ее истинное лицо — серьезность, любой легкости противоположная. Он должен выстрелить. Должен. Помедлив, Чонгук опускает оружие — в том, чтобы переть на вампира впритык, нет никакого смысла в силу скорости их реакций — и поднимается на руках, принимая сидячее положение. Напороться на вампира в клубе, будучи охотником — шанс на миллион. Он до сих пор не может поверить, но, кажется, все это действительно происходит. Осматривая рану, он ругается себе под нос. Он полностью здоров и не корчится тут в болях, не ползает по потолку и, в общем-то, не делает ничего, что делают вампиры в процессе обращения. А значит, жизнь решила знатно постебать его напоследок. — Ты сделал из меня фамильяра, идиот, — Чонгук орет, сжимая больную ногу и не заботясь о том, что час поздний и они в отеле. Есть кое-что поважнее. — Ты убил моего фамильяра, — отвечает Ви холодно и низко — серьезно. — Так что мне нужен был новый. — Что ты несешь? — тут же огрызается Чонгук, не подумав толком над смыслом сказанного. Нога болит, но пока не сильнее, чем от одного только укуса. Пока что нет. — Ты убил моего фамильяра, — повторяет Ви, развязывая пояс халата и добавляет для верности: — Сегодня ночью. Или успел стольких уложить, что всех и не вспомнить? Чонгук гневно поднимает глаза, но потом вдруг цепенеет и подробнее задерживается на чертах чужого лица: нос и губы, глаза. Пытается представить с черными волосами и, сделав это, понимает, что, возможно, они с Юнги облажались гораздо сильнее, чем можно представить. И как бы хотел Чонгук не подвести Юнги, теперь это становится невозможным. — Ким Тэхен? — спрашивает он нерешительно, хотя понимает, что никем другим он оказаться не может. — Ага, — отвечает Ви легко и сбрасывает халат, оставаясь в белье, которого и не снимал. Однако цель ношения становится понятнее: кожа его тела там, где нет тональника, так бледна, что становится жутко. Чонгук сразу понял бы, если б увидел. И этот переход от персиковой шеи к мертвенно бледной груди делает его похожим на актера из какой-то альтернативной вселенной вампиров, где живые существуют только в фильмах. Ви — Тэхен — наклоняется к вещам, вытягивает джинсы, напяливает их и чуть подпрыгивает, подтягивая, чтобы сели как следует. — Откуда ты знаешь, что это был я? — спрашивает Чонгук. — Вы, ребята, думаете, что одни умеете пользоваться рациями? — усмехается Тэхен, надевая носки. — Позывные использовать не учили? — Ладно, допустим, но фамильяр-охотник? — Чонгук шипит, не глядя на него — нога важнее. Он все еще разглядывает рану, из которой струятся маленькие ручейки артериальной крови и пачкают простынь. Вытекает немного, потому что вампирская слюна предотвращает кровотечение. — Мсье знает толк в извращениях. — Тебе и не снилось, — бросает Тэхен пренебрежительно. Чонгук многое хочет спросить, но ничего не может сформулировать — в голове мечутся обрывки слов и нарастающей боли, а глаза наполняются влагой. И сердце сдавливает болью, и боль эта лишь отдаленно походит на ту, что возникает при сильных эмоциях или психосоматике. Нет, тут дело в другом, совсем в другом, и от этого осознания ему становится зябко и боязно, страшно, будто его вдруг отпустили вниз на американских горках, а он и не замечал до того, как долго, выверенно и верно его тащили вверх на буксире. Впервые за долгое время он боится не внешнего, нет, и этот вампир на другом конце комнаты пугает не сильнее картонного силуэта на школьном Хэллоуине. Впервые он опасается того, что внутри, что расползается непроницаемым черным ужасом, разносится по кровеносной системе, проникает в центральную нервную, обволакивает сердце, пробирается в каждую клетку. И дело не в том, сколько книг он прочитал о том, как действует яд. Дело в том, что и без книг он знает, как. Невозможно не знать. Невозможно не чувствовать. Вот он — в кругу и задыхается. Гол выше пояса, да и ниже тоже почти что, и задыхается. Панически. Задыхается и чувствует, чувствует, он чувствует, как все изнутри покрывается мазутом, как пачкается. Он касается того места, где по ощущениям должно быть сердце — оно там и есть, бьется покорно, нормально, будто ничего и не случилось — и ошалело глядит на грудную клетку, пытается разглядеть это «что-то», что ровным, вязким черным кутает ребра сквозь все еще полную жизни кожу. Чонгуку очень страшно. Успешные случаи возвращения с того пути, на котором он так внезапно оказался, в его практике можно пересчитать по пальцам одной руки. Чужой голос вдруг отвлекает, и Чонгук вспоминает, что не один в комнате. Его злосчастный спутник уже оделся почти целиком, и от своей наготы Чонгуку становится еще холоднее. — Гемоглобин в норме? — как ни в чем не бывало спрашивает Тэхен, снова вытирая уголок губ большим пальцем и не глядя на него. — Судя по вкусу… — Чуть повышенный, — отрезает зачем-то Чонгук, массируя кожу вокруг укуса. Это конец. Раньше или позже — уже не имеет значения. Конец. — Отлично, — заключает Тэхен. — Поэтому так вкусно. — Это вообще имеет значение? — огрызается Чонгук, не глядя. Нога болит больше всего, но боль чувствуется по всему телу — во всем. И особенно в голове, и особенно в сердце. — Да, конечно, — говорит Тэхен, как гарант вампирских предпочтений. — Кровь веганов ужасная на вкус. Чонгук поднимает глаза, и видит, что Тэхен полностью одет, приглаживает ткань рукавов. Надо бы поднять пистолет и сделать хоть что-нибудь, не сидеть вот так, но от шока соображать все еще получается с трудом. Хочется воды, ох, он бы выпил литр залпом. Во рту сушит, и он не может спросить, откуда Тэхен знает о нем, об операции, обо всем этом. Вопросов так много, ответов никаких. И Чонгук знает, что даже если он и наберется сил, и соберется, и задаст их, ничего, кроме отточенного сарказма, в ответ не получит. — Не хочешь телефончиками обменяться? — спрашивает Тэхен, наконец закончив с приготовлениями. — Ты совсем идиот? — отвечает Чонгук, снова и снова ощупывая место укуса, будто намереваясь вывести яд из раны, как гной из фурункула. — Или адресами? — Тэхен продолжает паясничать. — Знаешь, тебе это скоро понадобится. — Да пошел ты, — Чонгук устало откидывается назад на подушку. Никогда в жизни он не приползет за укусом, как за дозой. Нет-нет, Чонгук знает, как это бывает, и он не так прост. Адреса лучше не знать. — Мое дело предложить, — Тэхен пожимает плечами. Чонгук вздыхает глубоко, пытаясь унять головокружение и тошноту. А они приходят быстро — быстрее, чем в учебниках. Он знает, что нужно перетерпеть немного, совсем чуть-чуть, и это отступит. Вернется потом, правда, с новым запалом, но пока что Чонгук может рассчитывать на несколько часов покоя. Он жмурится, и когда распахивает глаза, видит, что Тэхен стоит над ним с деланным, издевательским беспокойством. — Уверен, что не нужна помощь? — Отвали, — выдыхает Чонгук, замахиваясь на него и тут же снова скалясь от боли. Больно везде. Пройдет скоро, но это неизбежный этап действия яда. Он с неприязнью понимает, что через несколько дней перспектива пустить пулю в лоб окончательно лишится для него всякой изощренной романтики и станет вполне реальной. — Окей, — Чонгук по голосу слышит, что мудак ухмыляется, злорадствуя. И кто бы не злорадствовал на его месте? — Как знаешь. Вампиры двигаются неслышно, и было бы странно, если бы Чонгук мог определить, где Тэхен находится. Но когда его голос доносится вновь, он понимает, что тот уже стоит у двери — той самой двери, в которую они вошли вместе. Если бы они отправились в мотель к Чонгуку, вампир не смог бы войти без приглашения и ничего бы не случилось — все сразу стало бы ясно. Но они не отправились в мотель к Чонгуку, отчасти для того, чтобы не подвергать Ви — Тэхена — опасности. Вот это ирония. — Удачи, Чон Чонгук, — говорит Тэхен. — И увидимся. Чонгук хочет по-детски бросить, что не увидятся, никогда и ни при каких обстоятельствах не увидятся, но Тэхен продолжает назидательно, глядя на него, распростертого на одинокой двуспальной постели: — Поэтому не спрашивай, по ком звонит колокол, — стоя у двери и глядя на него, только на него и на эту постель: — Колокол звонит… — По тебе, — одновременно с ним произносит Чонгук, и Тэхен кивает с улыбкой, которой Чонгук не видит. А затем открывает дверь и скрывается за ней, закрывая тихо и аккуратно, без хлопка. Но, Чонгук уверен, с ощущением прекрасно выполненного долга. А долг и правда выполнен прекрасно. И что-то подсказывает, что его не посылала никакая вампирская группировка, нет, слишком красиво, интимно все провернуто — лично, будто в качестве изощренной мести. И месть эта только для Чонгука: взгляни только, на что ты вынудил меня пойти. И то, что он убил его фамильяра — слабенький такой довод, они приходят и уходят, и дело не в эквивалентной замене — в каком месте она может быть эквивалентной в случае с охотником? — а в этом негласном послании: только попробуй замахнуться на меня еще раз, и о спокойной смерти можешь забыть. О, да, Тэхен демонстрирует это вполне наглядно, кусая его: ты еще легко отделался со своим укусом, глупый малыш, ты еще не чувствовал боли по-настоящему и не почувствуешь, если перестанешь тупить — тебе повезло, ты получил бета-версию, промо по скидке, пробные недели ломки, но рискуешь нарваться на большее — только попробуй. Удачи, Чон Чонгук. Только рискни. Это ведь чувствовалось с того самого момента, как он открыл рот и начал говорить то, что думает на самом деле — это безусловное превосходство, триумф победившего не силой, но умом. И в этом наглом «не убиваю людей» так и сквозит «только попробуй». Ему все еще интересно, как Тэхен добился такой температуры тела — это, пожалуй, единственное, чего он никак не может объяснить. Из-за этой температуры у Чонгука и повело голову, он уверен. Слишком реально, слишком по-человечески. Он устало трет веки, вспоминая, каким настоящим все это казалось — горячие губы на его губах, тонкая талия в его руках — каким настоящим было на самом деле. Вампиру нужно сильно постараться, чтобы достичь такого сходства с человеком. Чонгук дает поправку на алкоголь, успевший выветриться к этому моменту, но все равно вынужден отдать должное: Тэхен просчитал все идеально и идеально подготовился — так, будто знал заранее. Так, будто и засветился с этой целью. Будто попался намеренно, провоцируя реакцию. От этого внезапного понимания холодок проходит по спине: кажется, жертва оказывается и не жертвой вовсе. Кажется, и охотник — совсем не охотник, наоборот. Чонгук цепенеет, приходя к очевидному. И настоящий охотник позволяет жертве порезвиться напоследок, прежде чем вонзает острые зубы. Красиво, не поспоришь. Наверное, в этом есть какое-то извращенное удовольствие. Целовать, прижиматься, прикидываться застенчивым и смешным, зная, что за этим последует. Чонгук думает о вечере и о своих наивных предчувствиях, раз за разом прокручивает в голове самое неловкое и приятное, обыкновенно идущее рядом, и даже улыбается нерешительно, будто не будучи уверенным, что после всего случившегося ему вообще можно улыбаться. Чонгук представляет, что видели охранники на мониторах камер — он обжимается с пустотой, он целует пустоту, он прижимает пустоту к двери — и с тяжелым вздохом прячет лицо в ладони. Ему до сих пор не верится и кажется, что все это — долгий неудачный день. Один большой «не его». Утром проливаешь кофе на рубашку, днем опаздываешь на важную сделку, вечером на задании убиваешь смертного и становишься фамильяром. Банально. Просто не твой день. Проще уже лечь спать и забыть о нем — он знает, что скоро отключится, все по учебникам. Отчасти ему даже повезло, что это произошло в кровати. Но лечь спать, на самом деле, вообще всегда проще, и этим вечером особенно. Потому что Чонгук в любом случае не может подняться с кровати, будто мраморное изваяние на собственном надгробии. Все тело ноет и сил нет — сама идея подняться и выключить свет, который заносчивый мудак, разумеется, оставил включенным, потому что выключать его было и незачем, кажется близкой к абсурдному и практически невыполнимой. Пить хочется невыносимо. Но вот, около тумбочки находится выключатель, и, оставаясь наконец в темноте, Чонгук думает, что вся ситуация слишком фантасмагорична и проснувшись, он с легкостью выдохнет, уверенный, что это был всего лишь дурацкий сон о неудачном задании. Однако ни о каких снах этой ночью не может быть и речи — он просыпается несколько раз в холодном поту, вспоминает сперва отчего так больно и только потом кем является. Под утро Чонгук решает, что, поднявшись, первым делом отправится в аптеку — необходимо достать что-нибудь обезболивающее, пусть и на короткий срок. Что-нибудь, чтобы собраться и понять, как быть и что делать дальше. Ни быть, ни делать что-либо не хочется. Разумеется, проще было бы проспать всю жизнь, тихонько состариться и умереть во сне. С трудом выкорчевав себя из постели ранним утром, он первым делом напивается воды, а потом долго глядит в зеркало — то зеркало, в котором Тэхен не увидел собственного отражения, когда отлучался вначале — и понимает, что не все потеряно. Что-то еще осталось. Оно, живое, дрожит, но откликается на его неуверенное приветствие. Связь с миром не утрачена окончательно: он здесь, живой, все еще отражается в зеркале, пусть и бледновато. Чонгук думает обо всех тех отражениях, в которых мог бы заметить отсутствие Тэхена — окна, витрины, зеркало заднего вида такси — в которых он его не заметил, потому что был слишком увлечен. И тогда он опускает голову под струю воды, умывается, а потом, прежде чем потянуться за полотенцем, снова глядит на себя. Видок потрепанный и довольно далекий от бодрого, совсем неподходящий для того, кто вообще-то собрался вдруг выжить любой ценой. Чонгук опускает лицо в полотенце и долго трет, до всполохов перед глазами. Ему нужно собраться и все обдумать — необходимо уже, иначе… Что иначе? Иначе если при очередной контрольной сдаче крови у него найдут вампирский яд, то можно забыть не только о карьере, но и о самой жизни на несколько месяцев, а может и лет — бессрочная командировка в карантинное отделение, а потом полная профнепригодность и жизнь под надзором, потому что каждый случай индивидуален и ничто не гарантирует отсутствия рецидивов до тех пор, пока жив вампир. Покачиваясь, Чонгук возвращается в комнату и задерживает взгляд на простыни. На ней багровеют пятна засохшей крови, как по Маркесу, у которого простыни после брачной ночи вывешивают перед домами молодоженов как молчаливое свидетельство. В их с Тэхеном случае вывешивать не перед кем, потому что все, кому нужно, уже обо всем знают. Да и крови в их случае побольше будет. Чонгук проходит дальше, поднимает согнутую в колене ногу и придирчиво склоняется над ранками на ляжке, опустив ступню на деревянный корпус кровати. Кровь из рваных углублений уже не струится, но область вокруг распухла гораздо сильнее, чем было накануне — дотрагиваться больно. Он недовольно цокает, тянется, снимает со второй, нетронутой подушки наволочку и с силой тянет, разрывая около шва. Потом делает из лоскута повязку и хоть как-то прикрывает место укуса, изолируя от контакта и немного, но защищая. Штаны налезут с трудом, но это лучше, чем ничего. Он думает, что их чертовски многому не научили — просто не стали учить. Он думает, что самое главное, чему вообще должны были научить — это спускать курок, когда ствол приставлен к собственной голове. Чем яснее становится разум после этой неудачной ночной пародии на сон, тем больше Чонгук разочаровывается в себе. У крутых парней тоже бывают свои промахи и неудачные дни, но такие последовательные цепочки неудач начисто лишают самого статуса крутого парня. Сил нет даже — в особенности — на веру в себя. Перед тем, как отправиться к мотелю, он, как и было запланировано, находит в центре аптеку и закупается анальгетиками в таблетках и ампулах, шприцами, спиртовыми салфетками, ватой, бинтами. Антисептики как плацебо. Из жаропонижающих парацетамол — не нужно быть гением, чтобы у самого себя определить повышенную температуру и без градусника. В таких-то обстоятельствах. Выдавая декскетопрофен в ампулах, продавщица в шутку спрашивает, не пулевое ли у него часом, и Чонгук кривит улыбку, потому что, может, лучше бы и пулевое — проще было бы. С пулевым хоть понятно, как быть, а тут… Он отшучивается, что охота на этих выходных прошла чересчур удачно, но не настолько, чтобы назначать опиоиды, и девушка улыбается с пониманием, и советует поправляться скорее. Он благодарит по всем правилам приличия — не придавая особого значения. Уходя, Чонгук старается скрыть свою хромоту, но выходит плохо, и они оба это знают, отчего девушка спешит скрыться в кабинете-подсобке вправо по коридору под предлогом неотложной работы. Идея воспользоваться общественным транспортом не рассматривается в принципе, и Чонгук расплачивается с водителем такси, думая, что надо бы снять еще налички с карт — так, не из паранойи, просто на всякий. Никто не знает, что его укусили — рефреном. Никто не знает, и не следует беспокоиться. Не об этом. Ходить больно, двигаться вообще больно — повсюду и сразу. Но уже не так, как вечером. Чонгук уговаривает себя, что это нормальная реакция. Пытается сохранять чистоту мышления. Eternal sunshine of the spotless mind and all that shit. Тошнит не до рвоты и голова кружится не до обморока, так что можно заключить, что могло быть и хуже. Бывало и хуже, точно бывало. Он теряет координацию и чуть не падает, открывая скрипучую дверь номера. Ох, черт. Он переживет эту дрянь, выкарабкается и напишет автобиографию, которую выпустят в твердой обложке. Обязательно напишет, ради чего еще такое могло случиться в жизни? Надолго он не задерживается — делает необходимое и как можно быстрее. Антисептик после целой ночи бесполезен почти полностью, ведь обрабатывать надо в течение двух часов, но Чонгук все равно обильно поливает укус пероксидом водорода, плененно наблюдает за шипящей пеной по подсохшим краям и прозрачными ручейками, что бегут по ноге на покрывало, и удаляет мертвые клетки ватой. Это хоть немного поможет коже зарубцеваться, что необходимо, потому что на одной способности вампирского яда останавливать кровь далеко не уедешь. Чонгук делает нормальную повязку, натягивает штаны и идёт в ванную. А дальше наружный верхний квадрант ягодицы, все, как учили на практике. Это не витамины, так что идет не слишком туго. Но ощутимо, заставляя сжимать губы от боли. Он не впервые делает себе внутримышечные, но все равно предпочитает стоять перед зеркалом, повернувшись вполоборота, выпятив задницу и глядя через плечо. Вид иглы, входящей так глубоко, больше не вызывает ни страха, ни изумления — повседневное такое дельце. Закончив, он быстро вытаскивает шприц, прижимая спиртовой салфеткой, и надевает колпачок. Затем снимает иглу и раздельно выбрасывает в мусорку вместе с ватками. Душ подождет до дома, а позавтракать можно и в дороге. Не теряя времени, Чонгук сдает ключ от номера пареньку с ресепшн, который подозрительно косится на него и на машину. Оно и понятно: вид у Чонгука такой, что только детей пугать с объявлений о федеральном розыске — бледный, потрепанный, где-то на грани. Он поспешно ретируется и, оказываясь в машине, привычно заводит и дает мотору прийти в себя несколько секунд. Чонгук до конца не уверен, сможет ли вести, но анальгетик действует безотказно, и думать становится проще, и нога слушается, будто никто и не прокусывал накануне одну из больших артерий. Да, да, он знает, что нельзя перетруждаться, потому что мышцы не чувствуют критических состояний, но ему нужно как-то оказаться дома и, желательно, вместе со всем этим хламом из багажника. Вскоре он выбирается на главную трассу штата — такие на картах обозначаются насыщенным желтым, плетут свою паутину от центра к центру. На карту, правда, не смотрит, едет почти наугад, в тайной надежде потеряться. Где-то позади обыкновенно просыпается огромный город. Чонгук выключает радио, поражаясь тому, какой шлак слушает. Оставаясь один на один с монотонной дорогой, Чонгук наконец обдумывает происходящее, как следует — впервые за все время. Анализирует беспорядочную цепочку событий. Примеряет на себя весь свой бранный лексикон. Похоже, наконец свыкается. А еще не может не гордиться, пусть и несколько дефектно, от того, как стойко и относительно спокойно переносит все это. Какой бы нелепой ни казалась ситуация, действует он профессионально, и даже если цепляться за это в таких обстоятельствах жалко и беспомощно, факт все равно греет. Он, как те агенты из приключенческих фильмов, как один из бесстрашных героев детства — знает, что делает. Уверен, что все будет хорошо. Обратный путь всегда короче, а особенно в тех случаях, когда ведет домой. Массачусетс медленно переходит в Коннектикут, от объездной Нью Хейвена дорога идет по побережью, вдоль Лонг-Айленда. За спиной уже больше двухсот километров, так что приехать засветло не будет большой проблемой. Другой вопрос — куда приехать? Если падать, то только в сторону, куда шел, решает Чонгук и, немного поломавшись номинально, наконец-таки набирает номер Юнги.