paninaro

Белая отделка столба справа от Юнги так и норовит облезть, но пока не до того, чтобы хозяин что-то предпринял. Он сидит на деревянной ступеньке у входа в свой коттедж и смотрит на Чонгука снизу вверх, наблюдает за каждым движением. Не подходит, чтобы помочь разгрести вещи, нет — сидит и наблюдает, уложив скрещенные руки на колени. За плечи себя обнимает в домашних таких серых тапочках, купленных в Walmart, и в чем-то повседневном вроде футболки да брюк из хлопка. Жалеет (немного совсем). Осуждает (уже больше). Сочувствует (больше всего). Он обычно далек от эмпатии, но иногда внутри просыпается, и тогда общаться с ним становится еще тяжелее, чем всегда. А сейчас, Чонгук уверен, эмпатии в нем достаточно. Холли, собака Юнги, так и вьется вокруг, рискуя попасть под ноги, пока Чонгук, молча прихрамывая — нужно будет закинуться таблетками — занимается сумками и экипировкой, потихоньку перетаскивает в гараж, чтобы не оставлять в багажнике. Многие вещи там и хранятся — из тех, что Юнги не взял из Бостона. Чонгук заканчивает таскать и забирает с переднего сиденья увесистый полиэтиленовый пакет из аптеки, проходит к крыльцу и останавливается около Юнги. Тот только глядит и ничего не говорит. Но Чонгука это устраивает. Он проходит слева от Юнги в дом, и Холли бежит за ним, с непривычки легонько задевает щиколотку защитным воротником — когда Чонгук по приезде поинтересовался, что с ним, Юнги махнул рукой и пробормотал что-то о том, что рано обнаруженный пироплазмоз и болезнью не считается. Вроде как «быстро поднятое не считается упавшим». Значит, не зря он раньше уехал. И теперь Холли натыкается на углы и щиколотки, послушно глотает таблетки и морально готовится к частым посещениям ветклиники. Чонгук любит заезжать к Юнги из-за собаки, потому что собака для него — такая маленькая несбыточная мечта, что должна быть у каждого. Всегда хочется, но никогда не может иметься. Не из-за аллергий или непереносимости, нет. Из-за того, что всякий раз, отправляясь на задание, Чонгук не уверен, что вернется. — Если что, Чимин за ним присмотрит, — каждый раз отвечает на такое Юнги, если разговор заходит. И Чонгук уже даже не шутит, что у библиотечного мальчика ключики не только от этого дома, но и от кое-чего позначительнее. Не маленькие, разберутся. — И Холли его любит, знаешь, — Юнги пожимает плечами. — Иногда кажется, что даже больше меня самого. Обычно Чонгук и приезжает ради собаки. Юнги под это дело заказывает пиццу и пиво, и они вместе пялятся в телек до поздней ночи. Комедии, мелодрамы, иногда боевики, чтобы поржать. Как бы делят на двоих груз общей тайны, делая его не таким тяжелым — сложно не объединиться перед лицом тупых американских ситкомов, плоским юмором которых можно довести человека до насилия. Другое дело британские… Хороши настолько, что Чонгук никогда в жизни не предложит их посмотреть — только не Юнги. Но теперь, проходя в дом, он думает, что ни фильмы, ни ситкомы Юнги с ним смотреть больше не будет. Тогда, раньше, Чонгук звонит с середины пути. По громкой связи, чтобы от дороги не отвлекаться. Юнги берет после трех гудков, и Чонгук сообщает, что заедет ближе к вечеру. — Не знаю, буду ли, но если что, бросишь барахло в гараж, — угрюмо отвечают на другом конце провода. — Главное не на улице, для местной шпаны все это будет находкой. Или, хочешь, сам заеду и заберу попозже. — Мне срочно нужно с тобой увидеться, — говорит Чонгук. — И поговорить. Молчание длится некоторое время, прежде чем: — Только не говори, что они уже успели сесть тебе на хвост, — чеканит Юнги, будто в таком случае собственноручно пришьет Чонгука пораньше своих коллег — или кого похуже — только за то, что использовал простые телефоны для связи. — Нет, расслабься, — смеется Чонгук, прекрасно зная, как наигранно и фальшиво звучит. — Никого тут нет. Ты ведь еще не предъявил рапорт? — Я хорошо работаю, но не настолько, — бубнит Юнги, кажется, успокаиваясь. — В общем, будь дома, пожалуйста, — говорит Чонгук, обгоняя по встречке. Стрелка спидометра шкалит, однако обстоятельства требуют. — Очень важно. Обещаю. Юнги молчит, и в этом молчании слышится неодобрение, потому что не стал бы Чонгук обещать и просить, если бы дело не было серьезным — не стал бы этот свой Чонгук, в доску свой Чонгук, наводить панику. Бросил бы у себя в гараже или завез бы потом, в чем проблема? Неодобрение поддается пониманию. Чонгук ждет терпеливо. — Ладно, — говорит Юнги. — Буду дома, расскажешь. Они, может, не всегда выходят сухими из воды — и с чего бы вообще этого ожидать, если противоречит базовой физике — и не всегда ладят — что тоже понятно — однако оба подчиняются негласным правилам, которым подчиняются только партнеры. Если разговоры, то один на один — если бумага линованная у одного, то поперек пишут оба. Поэтому первым делом Чонгуку надо поговорить с Юнги. Юнги встречает его на пороге с Холли на руках, вскользь говорит о ее болезни, дома делает чай, а потом, сидя напротив, долго слушает, ни разу не перебивая. История не такая длинная, чтобы так долго рассказывать, но порой Чонгук уточняет или подбирает подходящие слова, чтобы Юнги точно понял. И Юнги понимает. Все понимает правильно и потому долго молчит, уставившись в стол цвета беленого дуба, когда Чонгук заканчивает говорить. Сложно представить эпитеты, которые крутятся у него в голове, так что Чонгук и не представляет — сам сидит и разглядывает кухню, будто в гостях впервые. Кухня у Юнги такая же, как и весь дом — снаружи из каталога Home Depot, внутри из Wayfair. Словом, кухня подходит этому обычному американскому домику среди нескольких десятков таких же, почти конструкторных, собранных за несколько месяцев и обыкновенно купленных в ипотеку. Хорошее и не слишком дорогое жилье, пусть и не для нескольких поколений. Юнги живет один, на отшибе, дальше всех от города. Степной волк, робко одинокий и немного дикий, прям по матчасти. Вот только на ручках кухонных шкафчиков висят белые с синим полотенчики из Икеи, а на подоконниках мята и сансевиерии регулярно поливаются чьими-то заботливыми руками. И может быть, степной волк только и ждет, чтобы стать стайным. И может, может быть, он сам уже не очень помнит, почему предпочел однажды одиночество. — Если прошла первая волна, у тебя есть несколько дней без таблеток, — задумчиво говорит Юнги, не оглашая вердикт и не давая оценку. — Рана поболит, но это терпимо. Никаких резей в животе или мигрени, никакой температуры. — Несколько дней? — безнадежно переспрашивает Чонгук. — Типа неделя? — Типа дня три-четыре, — усугубляет Юнги. — В лучшем случае. Чонгук присвистывает, потому что перспективы, откровенно, так себе. Он не ожидал, что Юнги кинется успокаивать или даст поплакаться на плече — Чонгуку это и не нужно, но думал, станет легче. Легче не становится. — Так он сказал, что сам из Нью-Йорка? — уточняет Юнги, не смотря на него. — Еще что-нибудь сказал об этом? — Да, оттуда. Работает там в баре, — подтверждает Чонгук. На кухне сгущаются сумерки, и скоро понадобится верхний свет. — Но разве этому можно верить? — С чего ему врать? — Юнги пожимает плечами. — Насколько я понимаю, он был с тобой предельно… Честен. Чонгук отпускает тихий смешок и делает глоток чая, но Юнги не поддерживает и, кажется, совсем не находит ситуацию смешной. Будто у них тут тайное общество и вопросы жизненной важности. Хотя, если задуматься, так на самом деле и есть. — Тут кое-что пришло, — Юнги устало откидывается на спинку своего стула — такого же, как и все из набора, купленного в том же магазине. — Наткнулись на целую тусовку. Вампирский бар прямо под носом — в Нью-Йорке. Я подумал сначала, что ошибка, потому что мы всех оттуда выкурили, но если и твой друг из тех краев… — Он мне не друг, — отрезает Чонгук сухим эхом. — … То это уже не кажется ошибкой, — игнорируя, продолжает Юнги. — И я думаю, вероятность того, что он так удачно соврал и попал в точку, довольно мала. Вполне возможно, они как-то взаимосвязаны… И, учитывая твои, — он строит неприязненную гримасу, подбирая слово. — Обстоятельства, тебе было бы неплохо иметь хоть какое-то представление о том, где он. — Нет, как раз-таки, — Чонгук снова усмехается. — Не зная, где он, я не смогу к нему прийти. — Лучше бы тебе к нему прийти, все-таки. Так и с ума сойти недолго. — Я не сойду с ума, — улыбается Чонгук. — Не из-за Ким Тэхена. — Ну, тогда как хочешь, — Юнги пожимает плечами. — Значит, не станешь с этим разбираться? — Нет, — Чонгук отрицательно мотает головой. И в ответ на взгляд Юнги добавляет: — Сам подумай, не так уж он и силен, чтобы меня сильно вштырило. Всего пятьдесят лет. Плюс, выпил немного, — очередь Чонгука пожимать плечами. — Все будет нормально. Просто нужно перетерпеть. — К нашим сходить не хочешь? — интересуется Юнги как бы невзначай, проверяя все варианты. — Это как раз та единственная ситуация, когда они какие угодно, только не «наши», — невесело отвечает Чонгук. Это понятно обоим — каждому, кто хоть как-то знаком с Орденом. Обязательная госпитализация. Даже представлять неприятно. — Просто уточняю, — отрезает Юнги. Они сидят в тишине несколько мучительных минут, что кажутся часами, и он уточняет снова: — Ты же понимаешь, что мне нужно предъявить рапорт… — Моя история в него и не входит, это было после задания в мое личное время. — Но я не могу написать, что мы убили какого-то левого вампира, а не того, кого должны были. — Ты бы не узнал об этом, если бы не встретился со мной. Если бы я не сказал тебе как другу, а не как ответственному за операцию, — Чонгук смотрит на него, понимая, что сейчас внутри Юнги идет сражение за всю его дальнейшую жизнь. — Но ты сказал, — говорит Юнги. — Как другу или как ответственному — неважно, я теперь это знаю. — Я знаю, что ты поймешь и поэтому сказал именно тебе, — не отступает Чонгук. — Ты сказал мне, потому что больше говорить тебе некому, — усмехается Юнги. — Ну, да, это тоже, — вынужденно соглашается Чонгук. Нога снова напоминает о себе болью, и он думает, что обезболивающее перестает действовать. Однако ни температура, ни тошнота не возвращаются — точно, как и говорил Юнги. Над столом снова висит молчание, и Чонгук переводит тему, чтобы дать ему подумать: — А кто вообще этим занимается, не в курсе? — спрашивает он оживленно, подвигая стул ближе. — Расследует, оформляет, принимает решение? Никогда не интересовался. — Решение, наверное, главный, потому что случаи очень уж индивидуальны, это как бы его работа — решения принимать, — Юнги вслух размышляет о «главном» — мужике за сорок, который намечает цели, стратегии и все это, такой обычный chief executive officer, что рабочие будни просиживает на заднице ровно в своем просторном кабинете. — А все остальное… Зная, какой это муравейник… Лечат точно ученые и лаборанты, но среди них, знаешь, живодеры встречаются. Юнги вдруг поднимается, но нет, не для того, чтобы эффектно удалиться — только лишь свет включает и садится обратно. — Здорово, — заключает Чонгук. — Такое в наши дни полезно знать. Мне в особенности. — Да забей, — отмахивается Юнги. — Не буду я об этом в рапорте писать. Сам решай, что делать, я умываю… Руки, — и, прерывая поспешное «спасибо», добавляет: — Но нас все равно вызовут на ковер из-за твоего убитого смертного, так что рано благодарить. — Не сдержишься и сдашь меня? — подшучивает Чонгук. — Нет, я уже сказал, что это был ты, так что, — Юнги пожимает плечами. — Дело нескольких дней. — Это было ожидаемо, — Чонгук пожимает плечами. То, что у него будет слушание по делу убийства, уже не кажется таким ужасным и неподъемным — с кем, действительно, не бывает? Разве что с Ким Тэхеном, который, цитируя, не убивает людей. Чонгук поднимается из-за стола, задвигает стул, чуть мнется, посматривая в окно — всем своим видом показывает, что собрался уходить. Юнги поднимает на него глаза: — Может, останешься? — из жалости или внезапной человечности, одинаково неприятных. — Не, спасибо, — Чонгук улыбается, будто все в порядке, как раньше, как всегда — он легок на подъем, иногда паникует, но никогда не парится. Но они оба знают, что он не в порядке и как раньше не будет еще долго — не сейчас. — Нужно домой. — Окей, — говорит Юнги и тоже поднимается, чтобы проводить до двери. Где-то на середине пути к их скромной компании примазывается Холли, семенит к Чонгуку, лозой вьется вокруг ног, провоцируя взять на руки. Он в ответ только присаживается на корточки у двери, гладит с улыбкой. Он не уверен, но, наверное, долго не будет заглядывать к Юнги — до тех пор, как все не закончится, точно. Хозяин дома садится на крыльцо, наблюдая за тем, как Чонгук выгружает из машины вещи и сносит в гараж, стараясь не задеть Холли, что вьется под ногами. Потом он проходит в дом с пакетом из аптеки, чтобы помыть руки и проверить повязку, затем возвращается, прощается, садится за руль, заводит, трогается, как не раз делал до этого. У него впереди дорога на другую часть города, в свою квартиру, домой. А Юнги так и сидит на ступеньке, глядя ему вслед — его еще долго видно в зеркале заднего вида, вплоть до того, как машина сворачивает с улицы на выездную дорогу. Чонгук разочарован встречей, хотя и понимает прекрасно, что верный способ не разочаровываться — это не очаровываться изначально. Правило простое, работает безотказно. Нет-нет, он все-таки ожидал поддержки, участия, они нужны всем — с чего-то, так давно зная Юнги, все еще ожидал, но не хотел признавать. Бред такой, да. Но ему все-таки становится легче. Порой достаточно просто пересказать произошедшее кому-нибудь, и уже кажется, что оно гораздо дальше от тебя, чем было до того. Отчего-то он надеялся, что Юнги скажет, как быть. И он сказал, в каком-то смысле, но это никак не вяжется с представлениями самого Чонгука, а значит, не поможет. Идти к Тэхену? Зачем он может ему понадобиться? Чтобы облегчить боль на какое-то время? И о чем только Юнги думает? Ох уж эта манера недоговаривать, загадками говорить, ребусами, мать его. Будто мир закончится, если однажды скажешь прямо, что думаешь на самом деле. Дорога домой скучна, но длится недолго, и уже скоро Чонгук открывает свою дверь. Квартира оплачивается организацией, так что он даже о коммуналке не беспокоится — все это исключается как статья расходов. От этого возникает ощущение, будто он живет в гостинице на постоянке — как бы дом, но как бы не его совсем, а какого-то абстрактного человека, что включает в себя тех, кто жил раньше, и тех, кто будет жить потом. Он возвращается, но совсем не чувствует себя, как дома. Он вообще ничего не чувствует уже — только нечеловеческую усталость. И стены кажутся искусственными и непрочными, картонными, будто построенными декоративно для одной-единственной сцены в фильме его жизни. Ощущение непривычное, неприятное, потому что он уже несколько лет живет в этой квартире, несколько лет возвращается с заданий, привычно стаскивает одежду и ложится спать с единственным желанием — не видеть снов. Но этим вечером все по-другому, и пространство сжимается вокруг хрупким коконом, готовым развалиться от дуновения ветра. Как в той сказке из английского фольклора, в которой домик трех поросят рушит волк, подув на него. О своем волке Чонгуку думать лишний раз не хочется — он поскорее ужинает, принимает душ, делает новую повязку и ложится в кровать, по-детски натягивая мягкое одеяло в сером пододеяльнике до носа. Жить одному классно, но иногда бывает очень страшно. Даже если все страшное давно позади, пройдено и пережито. Даже если будущее не гарантирует ничего плохого. Иногда — в особенности вечерами после укуса вампира. Чонгук ощущает, как медленная смерть циркулирует по его венам, будто невзначай пробирается повсюду, ожидая своего часа. И этот иррациональный страх далек от того, что чувствуется одинокими вечерами в пустом доме — он идет изнутри, вместе с тем надвигаясь и снаружи — все пространство вокруг кажется враждебным. И прекрасно понимая, что все это относится к симптомам заражения крови ядом вампира, оправдывая этот бешеный стук сердца понятными причинами, Чонгук не может унять дрожи и до боли сжимает веки, жмурясь. Он не из робкого десятка, но сегодня лучше бы остался с Юнги — тот ведь именно на такой случай это и предлагал. Однако быть слабым наедине с собой не так плохо, как быть слабым на глазах у другого, так что, Чонгук уверен, то, что происходит с ним сейчас — не худшее, что вообще могло произойти. Что, если бы Юнги увидел его таким? Решил бы, что Чонгук не справляется? Нет-нет, все будет в порядке. Никто не увидит его слабым, и все будет хорошо. Почему-то это успокаивает его, заставляет вспомнить, что завтра будет новый день. И тогда тревога отступает, и дыхание выравнивается, и становится проще — в целом проще, этого достаточно. Картонность стен никуда не уходит, но она больше не беспокоит и не давит, потому что сон — единственное, что теперь интересует Чонгука. Он расслабляет веки и вытягивает голову из-под одеяла, расслабляется весь и засыпает довольно быстро, куда быстрее ожидаемого. О такой роскоши он не мог и мечтать.