paninaro

Любое «хорошее» — всегда палка о двух концах и способно обернуться в «плохое» в считанные мгновения. Каждой банке меда по ложке дегтя. «Но такой деготь — это уже чересчур», — озлобленно думает Чонгук, скидывая с себя одеяло. Ему никогда в жизни не снились кошмары — ни в детстве, ни после первого задания, вообще никогда. Более того, ему казалось, что проблема с ночным сном надумана по своей природе и не случается с теми, кто не преувеличивает значение вещей. Своей здоровой психикой он даже гордился среди всех этих ущемленных, неполноценных окружающих. Ведь кошмары говорят о внутреннем конфликте, и если их нет, значит, и конфликта нет. Правда, прошедшее время тут использовать будет куда уместнее, потому что просыпается Чонгук затемно как раз-таки из-за кошмара. Из-за кошмара, который даже вспомнить не удается — только в груди затаился ужас, какого не бывает, когда бодрствуешь. Такой острый, пронзительный, как крик, ужас преследования. Было там что-то темное. Может, кровь. Может, был и вампир, но Чонгук не хочет додумывать — если сон не восстанавливается сам собой, значит, ты добавляешь то, что кажется логичным, а так весь смысл теряется. Но все равно, хоть забивай в гугле «к чему снятся вампиры». А еще лучше «к чему снятся вампиры после того, как один из них тебя укусил». Однако раннее пробуждение всегда действует хорошо, в особенности если рано ложиться накануне. Скрытая тирания бегущих часов иллюзорно отступает и кажется, будто весь день впереди, хватит на все задуманные свершения. Утром время ощущается медленнее, чем вечером. Ранение, от которого Чонгук в сердцах ожидает утреннего звоночка, не беспокоит. Не так, чтобы совсем, но так, чтобы нормально подняться с кровати и пройтись до ванной. Боль только от повреждения тканей, все. Больновато наступать. Но в сравнении с тем, что было, это цветочки. Похоже, Юнги был прав и у Чонгука есть несколько дней отдыха. В сравнении со вчерашним, это утро походит на первый день волшебного отпуска, что поначалу кажется бессрочным. Чонгук давно в нем не был, но эту блажь не забыть, ни с чем не спутать. Он наслаждается размеренным завтраком, довольно подмечая, что торопиться и не хочется. А после этого решает выбраться на склад с оружием, тот, что его собственный, личный, где вся инвентаризация лежит на нем самом. Склад — громко сказано, это можно назвать обыкновенным тайником, расположенным в подвале небольшого загородного дома. Так, небольшой резерв, заначка на случай необходимости. Оружие, взрывчатка, деньги, паспорта. На случай, если что-то пойдет не так. Никогда не знаешь, где тебе повезет, верно? По дороге он набирает Юнги, зная, что тот точно спать не будет. И вот, как по будильнику, после третьего гудка: — Ага, — вместо приветствия. — Привет, — Чонгук пытается звучать энергично и на сей раз, вроде как, удается. — Не занят? — Нет, — говорит Юнги. — Вот, сейчас к врачу поедем. Чего ты хотел? — Я забыл кое-что спросить вчера, — отвечает Чонгук и, не дожидаясь ответа, выпаливает: — Как думаешь, как он сделал кожу такой теплой? Потому что она, ну… — он вдруг тушуется, вспоминая, как касался ее вовсе не для того, чтобы температуру проверить. — Кто сделал? — тут же переспрашивает Юнги, и Чонгук чуть ли не охает от возмущения: как это, неужели он теперь не думает круглосуточно о чужих проблемах? Возмутительно. — Ким Тэхен, кто-кто. — Я слышал, порошок помогает, — сообщает Юнги, подумав немного. — Ну, и когда по венам пускают. То, от чего людям якобы хорошо. Но это все опасно. Довольно-таки. Не знаю, как сильно это ему должно быть нужно, чтобы что-то такое задумывать. — Чем опасно? — интересуется Чонгук, сворачивая с главной дороги. — Не умирают же они от этого? — Сперва нет, но даже вампирам бывает не очень хорошо. И если какая-нибудь гадость их зацепит, то могут долго болеть. Болеть до смерти, знаешь. — Подожди-ка… А как же все эти супер-регенерации и мгновенно восстанавливающие клетки? Я не понимаю… — Вещества действуют на них сильнее, чем на нас, — объясняет Юнги. — И я тебе не про травку, кислоту или бокальчик красного вечером в пятницу. Теплая кожа для них — такой же плохой знак, как для нас холодная. — Но почему тогда никто не говорит о том, что это такой действенный способ загасить вампира? — удивляется Чонгук, снова выкручивая руль. — Я нигде этого не встречал. — Ты как думаешь? — Юнги улыбается. — Легалайз? — предполагает Чонгук. Вокруг него глушь и никаких населенных пунктов, город давно позади. — Нет, на эти группы легалайз все равно не распространяется. — Но что тогда? — Чонгук оглядывается по сторонам. — Потому что ни один вампир в здравом уме не станет их употреблять. И проще его пришить издалека, чем вкалывать внутривенно или заставлять глотать. Как ты себе это вообще представляешь? — Да уж, — Чонгук заглушает двигатель перед небольшим домиком, который можно принять за охотничий. Убить вампира с расстояния — большое везение. А вот успеть осуществить инъекцию — это уже из разряда невероятного. — Поэтому об этом особо не говорят. Не будешь же ты стрелять в них… Не знаю… Дротиками с морфином, — на этом Юнги откровенно выпадает, и Чонгук тоже чуть посмеивается. — Слушай, ты сказал «в здравом уме», — говорит он. — Но что тогда заставило Тэхена сделать это? Он выглядел вполне адекватно… — Знаешь, Чонгук-а, это лучше ты мне скажи, — отвечает Юнги. — Что заставило этого молодого вампира пройти через что-то подобное ради тебя? — Ради меня? — Чонгук кривится. — «Ради» — какое-то неправильное слово. — И все-таки. — Ты говоришь так, будто у него на меня краш или что-то подобное, — смеется Чонгук, вытаскивая из кармана ключ. — А почему тогда он оставил тебя в живых? Вопрос застает Чонгука врасплох. Он поднимает глаза и оглядывает лобовое стекло. — У него правило не убивать, — чеканит Чонгук, не особо веря самому себе. Что это, курс «Гуманизм в вампирской интерпретации» где-нибудь в Йеле? — А, так он из этих, — ехидничает Юнги. — Human-friendly? — Ой, заткнись… — Чонгук цокает языком, вытаскивая ключ из зажигания. — Только и ждет, чтобы приручили? — Заткнись, Юнги, — совсем не звучит так, как надо, и слышно, что Чонгук с трудом сдерживает улыбку. — Меня позовут на свадьбу? — не унимается Юнги. Из-за голоса кажется, что он серьезен, но Чонгук-то знает, что это не так. — Свадьбы с вампирами запрещены в этом государстве, — констатирует Чонгук, открывая дверь и выходя на улицу. Лесная свежесть ударяет в голову, и в груди становится свободно и легко. — Можно в Канаде, — парирует Юнги. — И ты не сказал, что это невозможно. — Конечно, я ведь втайне надеюсь выскочить за рандомного вампирского отморозка, — он захлопывает дверь. — И он того же мнения, поэтому покусал. — Видишь, и голову ломать не нужно, — заключает Юнги с меньшим энтузиазмом. — Это точно. Они оба замолкают, погружаясь в одинаковые мысли. Мысли о том, что часики тикают, что Чонгук может не выкарабкаться, что, возможно, им придется обратиться за помощью. Что вампир, сделавший это, все еще жив и гуляет на свободе. Кто знает, кого еще он вздумает укусить, если уже позарился на охотника? Ведь хищника, попробовавшего человека, необходимо убить. Чонгуку вдруг кажется, что все это — борьба с ветряными мельницами. Охота звучит круто, но по сути то, что они делают — геноцид. Геноцид, который не считается международным преступлением, потому что вампиры — не народ, не этническая, не религиозная группа. Вампиры — это… Боже, что это вообще такое? Их не станет меньше до тех пор, пока не станет вообще. Либо нужно уничтожать их полностью, либо смириться уже с тем, что они уничтожают тебя и твой вид. — Как ты себя чувствуешь? — раздается на другом конце, и Чонгук вспоминает, что стоит с телефоном. — Нормально, — отвечает он, не задумываясь. — А что? — Да так, что-что, — недовольно отзывается Юнги. — Никакой головной боли, температуры, ломоты? — Нет, ничего. Ты ведь и говорил, что все будет нормально. — Хотел проверить, — отвечает Юнги, и Чонгук присвистывает: — Значит, это не точно? — С вампирами вообще не бывает точно, Чонгук-а, — говорит он. — У каждого организм реагирует по-своему. Именно поэтому лучше не оставаться одному. — Я в порядке, — заверяет Чонгук и наконец направляется в сторону дома. — Окей, окей, — соглашается Юнги. — Просто будь на связи. И звони если что-то не так. — О, Юнги, как мило с твоей стороны, — говорит Чонгук, снова останавливаясь и готовясь к ответной тираде, как Юнги добавляет: — Сразу же, понял? И Чонгук закрывает рот, а потом открывает снова с одним коротким: — Да, мам. — Вот и отлично, — заключает Юнги. — Все будет хорошо, малой, — и кладет трубку. Чонгук еще несколько секунд пялится в экран, а потом медленно убирает телефон в карман. Если уж Юнги снизошел до простого человеческого «будет хорошо», то хорошо точно не будет. Однако понимание, что он в этом не будет один, неожиданно греет, ведь Юнги может совсем не волноваться о вопросах морали, но если поддерживает, то до конца. Человек такой. И в этом Чонгуку с ним очень повезло. Если бы Юнги попал в такую ситуацию, Чонгук бы только переживал и совсем ему ничем не мог бы помочь. Не знал бы, как. До этого и не думал, что делать, если укусил вампир. Он посмеивался над фамильярами и жалел их отчасти, но себя в таком амплуа не представлял. При всей своей деланной осторожности, он все еще невероятно беспечен, что и делает его слабым, уязвимым для всякой заразы. Дверь не нового домика поддается легко, и Чонгук вскоре оказывается в помещении — просторной гостиной, объединенной с кухней, в которой от прежних владельцев осталась мебель. Не разуваясь, он проворачивает замок и проходит вперед к двери слева, что ведет в подвал. Найти дом, в котором вход в подвал находится внутри, тоже было челленджем, но Чонгук справился. Он открывает внутреннюю дверь ключом и проходит вниз, спускается по лестнице, аккуратно опираясь на перила, чтобы уменьшить нагрузку на ногу. Тайничок с оружием. Обычная такая штука, на самом деле. Никто не говорит о них в открытую, но все в курсе наличия. В каком-то смысле это воровство, как спереть пачку стикеров из офиса домой. Но разве оно может навредить кому-то, если происходит подконтрольно и в меру? Помимо стикеров Чонгук натащил домой парочку бронежилетов, небольшую коллекцию ножей во всю стену, экспериментальную взрывчатку, которую Сокджин из лаборатории все равно собирался утилизировать (незаслуженно, по мнению Чонгука). Он не может не гордиться своим собранием огнестрела, большую часть которого купил сам — в том числе и любимый Desert Eagle, который он первым делом вытаскивает из кобуры и аккуратно опускает на полку к остальным пистолетам и револьверам. Некоторые из них непригодны для использования, но для Чонгука дороги как память — такая чужая память об общечеловеческом прошлом, чудесное ощущение собственной принадлежности к чему-то (чему-либо) значительному. Разве не за ним обычно приходят в антикварные магазины и на блошиных рынках разыскивают исписанные стародавние открытки? Он еще раз проходит взглядом по аккуратным изгибам, задерживается на некоторых. Человеческий век короток, поэтому люди склонны придавать значение старым вещам. Это работает и с архитектурой, и с произведениями искусства — глядя на них, человек приобщается к чему-то большему, чем он сам. Узнает то, что было до него. Единится с вечностью. Наверное, должно помогать с экзистенциальным кризисом. Или наоборот? В помещении душно, и Чонгук проходит к противоположной стене к небольшому окну под самым потолком. Когда ручка поворачивается и плотные жалюзи спадают вниз под прямым углом, свежий воздух ощущается как благословение. После этого он берет с одной из нижних полок ветошь и нейтральное масло, опускает на небольшой столик и снова направляется к оружию. Чистка никогда не бывает лишней. Денек без особой нагрузки, но с неким отупением — то, что сейчас нужно. Губы искусаны, но ничего ненужного в голову уже не лезет. Все, что требуется сейчас — пережить этот день, эту неделю, а потом еще парочку таких же, месяц, может, два. Вот и все. Если пошлют на задание, выдумать причину отказа, в остальном же проблем нет. Просто пережить. Так же, как этот день. Чонгук хорошо помнит слова Юнги, они стучат в голове колоколом в моменты особого душевного подъема — когда он уже совсем верит, что все и правда будет нормально. Небольшое напоминание о том, что будет хуже, гораздо хуже. Но что значит это «гораздо»? Не умрет же он, в конце концов, от какого-то там укуса? Нет, не умрет, он не так прост, как все эти вечные жертвы обстоятельств. Поэтому он не жалеет себя и весь день проводит за физической работой. Боль неустанно присутствует при ходьбе, а подниматься по лестнице так вообще из разряда подвигов. Но он понимает, что не сможет валяться весь день, что будет только хуже, если ни на что не отвлекаться и только жалеть себя. Поэтому он приводит в порядок все подвальное помещение, раскладывает по местам экипировку, в очередной раз убирает давно убранное. Каким-то образом все это занимает время, эти дурацкие, глобально бесполезные действия, необходимые для поддержания быта. И учитывая, что собраться во что-то целое он не способен ни морально, ни физически, как бы ни хотел, такие дела — лучшая набивка еще одного дня. Как синтепоновый наполнитель мягкой игрушки. Утренняя блажь и спокойствие медленно отступают под натиском времени и настроение такое, что остается спать, умирать или убираться. Он возвращается домой ближе к вечеру, ненароком подумывая, что вождение с больной ногой может быть чревато. Думает, что можно бы нанять водителя или запрячь Юнги, и от второго варианта улыбается, только представляя лицо старшего коллеги в ответ на такую просьбу. Еще думает, что в борьбе с неожиданной напастью не помешают здоровый сон и правильное питание — редкие гости в его жизни. Укрепление иммунитета, стабилизация обмена веществ, ух. Звучит неплохо. А после этого он думает о том, о чем думать не следует — не надо, для собственного же блага. О Ким Тэхене и о его руках, о его теле и, да, не следует, совсем, о губах, красивых и полных, какой-то совсем странной формы, придающей только больше очарования. Мда. Дело в том, что в ту ночь он так и не кончил — не до этого было, и потому, если уж начистоту, он — все еще — слишком легко доходит до этого «horny and anxious», когда от неудовлетворенности уже глубоко плевать, какие именно фантазии заполняют голову. Даже если это фантазии о Тэхене. Осторожно мечтая о невозможном, Чонгук думает, каким озлобленным и грубым был бы этот секс, если бы они оба знали, кем являются. Это невозможно, но в какой-то далекой альтернативной реальности, где есть гарантии, где возможно и такое… Ох. Он готовит на ужин салат, старательно избегая порезов — из-за подобных размышлений тяжеловато сосредоточиться. Но все-таки. Не жалея друг друга, громко и жестко — так, как и при любом хорошем сексе. Нога, кажется, начинает болеть сильнее. От целого дня ходьбы или еще чего — не хочется думать, что от мыслей о виновнике торжества. Не хочется думать, что Чонгук до сих пор ощущает его поврежденной кожей и мышцами, еле ощутимой болью в локтях, почти незаметной резью в желудке — раньше можно было бы списать на голод после целого дня без еды, но не теперь, нет-нет. Теперь каждое болевое ощущение отдается одной-единственной ассоциацией — Тэхен, Тэхен, Тэ-хен. Кажется, если бы Чонгук сейчас вывихнул лодыжку, в этом тоже был бы Тэхен виноват. Он вдруг прекрасно понимает, почему думает о Тэхене так внезапно и так ярко — виной всему яд, как обычно, да еще и та самая, так и не решенная проблема. Когда нога заживет, нужно будет все-таки найти кого-то. И на сей раз, желательно, кого-то проверенного. И, может, не на одну ночь. Чонгук отгоняет от себя неприятные (предательски приятные) мысли, отвлекается ужином и размышлениями о следующем дне. Домашних дел толком не осталось, но выдумать что-то нужно, и он решает разобраться со всем этим утром. Перед сном только меняет повязку, думая, что если бы не природа укуса, пришлось бы накладывать швы. А потом ложится в постель, разбавляя посттравматическую паранойю навязчивыми образами. Говорят, вампиры могут заниматься этим гораздо дольше людей, потому что организм медленнее устает. Чонгуку любопытно. Он ругает себя за мысли о том, как интересно было бы проверить это на практике, но отделаться от них не может. Не теперь, когда вокруг только черная пустота ночи, в которой так удачно проглядываются надуманные силуэты, линии чужих изгибов. В квартире быть никого не может, ведь Чонгук никого не приглашал войти, а потому очевидно, что все это плоды его воображения. Кажется, снова лихорадит. Люси Вестенра теряет кровь и разум, Ван-Хельсинг бессилен. Вот и Чон Чонгуку что-то нездоровится. Все по Брэму Стокеру, как по негласной библии, события которой цикличны, как сама история. Ух. Надо же было так вляпаться-то. Он переводит дыхание и глядит в потолок сосредоточенно, силой мысли стараясь унять мельтешение перед глазами. Нужно просто подождать, подождать, подождать. Как мантра. Как единственный выход. А если по-честному, ему попросту страшно, опять и снова, и этот страх не имеет ничего общего с тем, что решается самопреодолением. Ему снова страшно, как и накануне. Страшно одному в холодной постели, страшно от предвкушения кошмаров, страшно наедине с собой — тем собой, что с каждым днем преображается, меняется до неузнаваемости и одновременно остается привычным. Он не уверен, что может доверять самому себе. И самое забавное во всем этом, что при свете дня не остается никаких сомнений, и все хорошо, и кажется, что будет хорошо всегда, что бы ни происходило. Надежда остается. Но стоит только Чонгуку залезть под одеяло, вся эта уверенность рассеивается, оставляя после себя только какую-то непоколебимую уверенность, что хорошо не будет никогда. Вчерашний трюк с самоубеждением уже не работает так легко. Но, наверное, тьма не может сгущаться бесконечно? Нервно сглатывая, он наконец опускает веки. Не хорошо и не плохо. Просто так, как будет. И самое темное время — оно ведь перед рассветом, да?