paninaro

— Чонгук! — звучит недовольно, и Чонгук непроизвольно хмурится. — Я серьезно. — Да ладно тебе, — отвечает он капризно. — Я же не использую ноги. Вот, смотри, никакой нагрузки, — для примера он еще раз сгибает и разгибает руку в локте. — Положи гантелю, — отрезает Юнги, отвлекаясь от своих выпадов. Чонгук не может не завидовать его подвижности. — Нога не напрягается, — протестует Чонгук. Он, правда, спокойно сидит на скамеечке посреди тренажерки, делая упражнения на бицепс. — Все тело напрягается, а ты еле ходишь, — Юнги поднимается и рассерженно протягивает вперед руку. — Хватит, ты как ребенок. Чонгук хмурится и послушно протягивает Юнги гантелю. — Десять? Ты издеваешься? — тот тяжело вздыхает и относит снаряд на место. — Всего десять, — бросает Чонгук ему вдогонку и опускает взгляд на свои ладони. Юнги возвращается, подвигает поближе коврик, на котором уже растянуто тонкое полотенце, и опускается сперва на колени, а потом уже в стойку. — Хочешь или нет, — говорит он, ставя таймер для планки и опираясь на локти. — Но, все, что тебе нужно сейчас — это отдыхать. И, да, я знаю, что качаться для тебя — своего рода отдых, но я о том, чтобы организм отдыхал, — он опускает веки, пытаясь сосредоточиться на упражнении. — Любая активность — это стресс. Хороший или плохой, но стресс. Чонгук хочет возразить, но Юнги прерывает: — И, да, просто дай себе ничего не делать. Так тоже бывает. Просто взять и отпустить все разом, — он еле слышно кряхтит от напряжения. По виску из-под банданы бежит капля пота. — Полистать книжку, посмотреть фильм-другой. Это несложно. — Книжку? — переспрашивает Чонгук, будто впервые слышит это слово. — Да, знаешь, — Юнги наконец опускается, а потом перекатывается на спину и смотрит на него. — Страницы, главы, слова. — Никогда не слышал, — Чонгук надувает губы, и Юнги тяжело вздыхает, сцепляя руки в замок за головой для пресса. — Тогда тебе… Явно не помешает, — говорит он, тяжело дыша. Чонгук улыбается, просто глядя на него и тут же начинает грустить от того, что на сей раз все не так, как обычно. Не так, как всегда. Юнги прав, Чонгук любит качаться. В основном потому, что от этого реально лучше становится — пропадает склонность загоняться по мелочам, грустить и все такое. Ну, и физически себя лучше чувствуешь, что немаловажно. Он не тренировался уже несколько дней и отчасти поэтому чувствует себя так плохо. У него слабость и голова кружится слегка. Стало бы лучше от обыкновенного кардио. Но Юнги не пускает не то что на дорожку, даже на гребной тренажер. И Чонгук понимает это, в кои-то веки сам понимает, что не следует заниматься со свежей раной, но иллюзорная уверенность в том, что спорт помогает от любых проблем, делает его грустным и подавленным. И даже видок Юнги, качающего пресс перед ним, удручает, потому что Чонгук и без его контроля понимает, что занятия ему в ближайшее время не светят. — Да ладно тебе, — говорит Юнги, поднимаясь и направляясь к гиперэкстензии, перекинув полотенце через плечо. — Просто новый опыт в жизни. Вот увидишь. Уже очень скоро ты вернешься и снова будешь надоедать всем своими раскачанными бедрами, — он стелет полотенце на тренажер и присаживается на корточки, чтобы отрегулировать под себя высоту. Чонгук прислоняется к пустующей гакк-машине — сегодня выходной, и в зале всего несколько человек — и скрещивает руки на груди, наблюдая за ним. Он ничего не отвечает, и Юнги делает три подхода по пятнадцать повторений в полной тишине. Он и сейчас надоедает раскачанными бедрами, потому что мышечная масса никуда не делась, только вот одно из них теперь плотно перебинтовано, чтобы лучше держалась большая адгезивная повязка. Кажется, еще несколько перевязок, и Чонгук сможет соревноваться с профессиональными медсестрами в скорости и качестве. Но только с ними. Не с врачами и не с тем, кто хоть как-нибудь может помочь. Потому что Чонгук ничего не может поделать с тем, что голова кружится сильнее, и хочется присесть снова, и тошнота заходится внутри робко, будто нерешительно, но уже с претензией. Она усилится со временем — это ясно любому, для кого подобные ощущения рутинны и имеют постоянный характер, но сейчас Чонгук как будто надеется, что попустит само собой, хотя и знает, что нет, не попустит. Но все равно зачем-то себя приободряет. Как всегда. Пустая трата времени. Из очередного транса его выводит звонок телефона, и он инстинктивно переводит взгляд на Юнги, который теперь качает ноги. Чонгук опускается на лавочку в двух шагах и смотрит на него. Звук неприятно отдает в ушах. Это обыкновенный звонок, заводской, не какая-то противная популярная мелодия. Почему же, действительно. Чонгук опирается локтями на колени и трет ладонями лицо, пытаясь сосредоточиться. Юнги наконец освобождает ноги и выпрямляется, достает телефон из кармана и принимает вызов. После короткого «да» он внимательно слушает, и Чонгук видит, как медленно напрягаются брови у переносицы, как цепенеют зажатые челюсти, как все его лицо меняется — так меняется лицо человека, узнавшего неприятные новости. И Юнги обычно не выражает эмоции, но за все это время Чонгук привык подмечать даже мельчайшие проявления. Ничего хорошего звонок означать не может. Решительно ничего. Впрочем, нужно очень сильно постараться, чтобы у них после такого шумного дела могло быть что-то хорошее — а у него так в особенности, но речь не об этом. Чонгук терпеливо ожидает завершения разговора, увлеченно рассматривая инвентарь зала, будто внутри оказался впервые. И это отвлекает от тошноты и того отвратительного состояния, которое он на данном этапе полноценно признает — такое невозможно игнорировать. Нужно закинуться анальгетиками, да посильнее, побольше, пока нога еще ноет терпимо, в рамках человеческого, естественного. Он переводит взгляд на Юнги. Тот на него не смотрит. И это, наверное, хороший знак. Своего рода. — Ясно, — говорит Юнги в последний раз, ждет несколько секунд и медленно опускает телефон, не открывая глаз от экрана. Он избавляет Чонгука от молчаливых предположений, поднимая голову в прямом вопросе: — Есть настроение прокатиться? — Ты ко мне подкатываешь? — тут же выпаливает Чонгук, и Юнги фыркает: — Конечно, что еще с тобой делать. — Ты-таки не удержался, — самодовольно тянет Чонгук, и Юнги испускает утомленный вздох, а-ля ‘m so fuckin’ done with you boii, и закатывает глаза. — Не я, по правде говоря, — сообщает Юнги, и Чонгук хмурится — лучше бы это был Юнги и его желание хорошо провести время. Но нет же. Это не Юнги. Стал бы Юнги сам предлагать… — Из особняка звонили, что-то хотят от нас. — Что же, действительно, — бормочет Чонгук и поджимает губы, смотря на носки своих кроссовок. Он ведь на самом деле переоделся в форму для зала, будто собирался что-то делать. На самом деле. Будто может делать что-то. Наивный самообман на каком-то новом уровне. А голова все кружится, и тошнота подступает, и нога болит. Как будто все это — единственно возможная норма в его случае. С тем исключением, что к норме привыкаешь. К настоящей боли привыкнуть невозможно. — Вечером? — Вечером, — подтверждает Юнги. Чонгук поднимает голову и встречает чужой взгляд. Они смотрят друг на друга некоторое время. — Это ведь не званный ужин, верно? — говорит Чонгук безнадежно. — Нет, можно без фраков, — отрезает Юнги, и Чонгук в голос смеется — как же без этого, и Юнги подхватывает. — Окей-окей, надену что-нибудь для бега, — он пытается успокоиться, но выходит так себе. — «Hello, world!», — Юнги цитирует нашумевшую кампанию от Nike, и Чонгук, кажется, скатывается от смеха — но нет, вот-вот, зависает на краю скамейки, держась за живот. И Юнги тоже стоит, согнувшись вдвое. — Ох, черт, — Чонгук медленно успокаивается. — Лучше бы это был фрак. Марафонец из меня сейчас так себе. — Кто угодно из тебя сейчас так себе, — Юнги не помогает от слова «совсем». Но Чонгук смотрит на него с улыбкой и, вау, чувствует себя лучше. Чуть-чуть, но ощутимо. И Юнги, успокаиваясь, смотрит на него снисходительно и почти что с пониманием. И даже представить себе не может, насколько Чонгук ценит это. — Ты голоден? — спрашивает Чонгук, глядя на него снизу вверх. — Можно пообедать и поехать вместе. — Мы нужны им только вечером, — отвечает Юнги, и Чонгук подстраивается: — Окей, можно пообедать и поехать по отдельности, — он старается игнорировать свое самочувствие — те аккуратные сигналы, что шлет опасливая нервная система. — Хорошо, — наконец соглашается Юнги. — Только не в той забегаловке в трех кварталах, они заливают картошку фри майонезом. — Как скажешь, — Чонгук услужливо кивает, подается вперед и тянет ладонь для символического рукопожатия. Конечно, они оказываются в той забегаловке в трех кварталах. Успешности цитирования не достает только метрической системы, а потому у бургеров нормальные названия и Юнги почти не ругается. Это единственное место, что по дороге обоим, а такое преимущество обычно перевешивает остальные. В каком-то смысле это даже не отличается от тех обычных посиделок, что они так часто устраивали раньше — много раньше, будто в прошлой жизни, до всего этого, такого неровного и беспорядочного. Как тогда. Давно. Где-то в параллельной реальности. И Юнги так же скептичен, как обычно, и так же ругает все, за что только глаз зацепится. Вот только Чонгук не находит в себе сил ответить обыкновенным снобизмом. Он только наблюдает, будто со стороны. Молчит и смотрит, словно бы впервые. В нем нет и отголоска столь любимой усталости, что обычно накатывает после спортзала. — Мы не во Франции, — заканчивает Юнги речь о майонезе, разочарованно откладывая запачканную картофелину на противоположный край большой тарелки. — Это Соединенные Штаты, мать ее, Америки. — Мог бы сказать им о кетчупе, — предлагает Чонгук, участливо скрестив пальцы в замок под подбородком. Он сидит напротив без еды или напитка, и выглядит это так, будто мама не дала ему карманных денег на чизбургер. На деле же от одного только вида еды ему становится не по себе. И базируясь на этом, он сам не очень понимает, почему вообще решил позвать напарника пообедать. — Я их проверял, — отрезает Юнги, морщась. — Отсюда берется неправильный user experience, — заключает Чонгук, утомленный бременем жизненного опыта. — Мы стали слишком много требовать и не хотим ничего делать сами. — Неправильный user experience берется из неспособности людей правильно организовать рабочий процесс, — Юнги отправляет в рот очередную картошку фри. — Упрощение и автоматизация — двигатель. Спроси любого дизайнера. Или менеджера. Или рекламщика. Кого угодно. Эти факторы обеспечивают успех. — Но что, если это их фишка? — смело предполагает Чонгук. — Бургеры во французском стиле? — Тогда, уверен, мы бы прошли мимо еще в самый первый раз, — бубнит Юнги. — Эти европейцы чокнутые, говорю тебе. Чонгук вздыхает снисходительно и наблюдает, как Юнги принимается за бургер — большой американский бургер из хорошей говядины, который никак не вяжется ни с какими французскими идеями. Окей-окей, европейцы чокнутые. И этому не требуется подтверждений, ведь Юнги уверен. А спорить с ним сейчас бесполезно. Чонгуку тоже надо бы поесть, но наблюдать со стороны как-то приятнее: здоровое дробное питание терпит фиаско так же, как водный баланс и регулярные спортивные нагрузки. Все валится под откос. И остается только повторять себе, что все это временно, что все придет в привычную норму, что личная правда восторжествует наконец. — Встретить тебя перед походом? — интересуется вдруг Юнги. Похоже, он давно хотел это уточнить. — Крестовым? — паясничает Чонгук над выбором слова. — В каком-то смысле, да, — Юнги улыбается снисходительно. — Твой личный крестовый поход… Поэтично. — Видишь, ты сам ответил на вопрос, — ухмыляется на это Чонгук. Снова крестовые походы. — Личный. Юнги пожимает плечами и отодвигает от себя тарелку, обозначая тем самым, что наелся. — Думаю, будет странно, если мы появимся там вместе. Будто мы заранее оправдываемся, до того, как нас вообще в чем-то обвинили, — объясняет Чонгук. — Но спасибо за беспокойство. — Да, ты прав… — Юнги медленно кивает. — Но я имел в виду твое самочувствие. Уверен, что справишься? Вот и оно. То, чего Чонгук хотел бы меньше всего. Жалость. Сочувствие. Забота. Забота это круто, но она унизительна, если появляется исключительно в тяжелых ситуациях. Чонгуку интересно, как же плохо он выглядит на самом деле, если Юнги — даже Юнги — проявляет заботу. Похоже, по шкале от нуля до десяти где-то в отрицательных числах. — Мы точно встретимся на официальном заседании, потому что там будут обсуждать все задание. Ну, последовательно и в деталях, знаешь, как они любят, — продолжает Юнги. — Но если ты хочешь, можно и до него… — Не хочу, — перебивает Чонгук. Юнги не часто предлагает помощь, чтобы от нее вот так отказываться, но в этом случае Чонгук не может согласиться. Подобная гордость глупа и говорит о несостоятельности общего значения, но это ничего не меняет. — Все совсем не так плохо, Юнги, — ложь. — Я сам нормально справляюсь, — ложь в квадрате. Но если некому помочь, то справляться приходится и силы берутся непонятно откуда. Иначе говоря, в каком-то смысле он справляется. Только слово «нормально» тут лишнее. Юнги глядит на него так, будто «справляюсь» Чонгука не тянет даже на троечку в школе актерского мастерства. Но Чонгук знает, он не станет настаивать. Покачает головой, может, но насильно заботиться не будет. В этом плане Чонгуку очень повезло с партнером. А то ведь, бывает, люди срабатываются и начинают лезть в жизни друг друга, будто имеют на это право. Головой Юнги не качает. И не вздыхает тяжело. И вообще никак не показывает свое недовольство, потому что понимает, что все это — дело Чонгука и Ким Тэхена. Никого другого. Чонгук снова вспоминает о нем, как вспоминают о неловкой ситуации на вечеринке — это было, это было случайно, это нужно забыть. Но он не хочет забывать, потому что через всю глупую неловкость явно пробирается злость, и злость эта питает его, как оазис — путника в пустыне. Без этого ориентира, без этой маленькой зацепки Чонгук бы уже откинулся. Наверное. И пусть он не знает пока, что делать с этой злостью, она помогает держаться на плаву. — Я тебя понял, — говорит Юнги, ставя точку. — Но, знаешь, нам все равно нужно договориться, чтобы не вышло как по Таккеру. — Дилемма заключенного? — Именно, — Юнги откидывается на спинку дивана. — Мы придерживаемся официальной версии: я не смог предупредить тебя, ты вынужден был выстрелить. Наш источник передал неправильную информацию, поэтому вампир был не один. Ничего кроме этого не случалось, — он изучает Чонгука взглядом. — Ты, конечно, выглядишь херово, но, может, это от недосыпа. Или вдруг у тебя осенняя депрессия, не знаю… — Женская депрессия, — бросает Чонгук с сарказмом, и Юнги ухмыляется. Они молчат некоторое время, и Чонгук заключает: — Значит, говорим правду? — Именно, — Юнги кивает. — Ту, какой она и была до твоей… Встречи. — Но тебе-то какая выгода от такой правды? — Чонгук смотрит на него пристально. Они должны держаться друг за друга, но ничего не вынуждает Юнги ему подыгрывать. Или же Чонгук слишком подозрителен и во всем теперь видит подвох. — Никакой, — просто отвечает Юнги. — Так что тебе придется поверить, что я просто хочу помочь, — и добавляет, чуть помедлив. — У тебя все равно нет другого выхода. Чонгук хочет ответить на это, но ответить нечего, так что он открывает и закрывает рот, не произнося ни слова. — Хочешь или нет, Чонгук, сейчас я единственный, кто может тебе помочь. Потому что я теперь знаю твою маленькую тайну, — последнее слово он выдавливает, как что-то неприличное. — И при этом я не считаю, что тебя надо закрывать в больнице до конца дней. Недельку не помешало бы, может месяц, но… — он снова ухмыляется, когда Чонгук бросает убийственный взгляд. — Только чтобы ты не тягал гантели и не порывался на олимпийский спринт с больной ногой. Не более. — Мне не нужна помощь, — говорит Чонгук, не смотря на него. — Просто скажи то, что видел сам, и все. Вся эта ситуация — большое недоразумение, в которое мы оказались ввязаны. И ошибка это не наша, потому что мы не отвечаем за планирование. Мы исполнители. Наемники. Просто делаем то, что поручают. — Точно, во всем вообще виноваты пули, — поддерживает Юнги. — Это ведь одна из них пришила того фамильяра. — Видишь, ты ухватил мысль, — кивает Чонгук, не к месту вспоминая вдруг молодое лицо первой служебной ошибки. Всякое настроение для шуток улетучивается в секунды. — Да, мы сделали промах, но это не значит, что мы в нем виноваты. И пока мы не признаем вины, они не могут ее навязать. — Мне нравится твой оптимизм, — кивает Юнги, на что Чонгук вымученно улыбается: — Не думаю, что это так называется… Это, скорее, «предельное отчаяние» и «мне ничего больше не осталось». Но этого Чонгук вслух не скажет. И себе самому скажет шепотом. Юнги смотрит на него, и Чонгук отводит взгляд, потому что опасается того, что напарник может разглядеть в его глазах. Он очень запутался. И очень устал. И хотел бы лечь поспать. Несмотря на то, что проснулся часов пять назад. — Значит, решили, — Юнги подводит итог. — Нет повода держаться вместе, если мы ничего не делали. — Именно, — подтверждает Чонгук. Да и вообще, в конце концов, разве драться за себя — не то самое, чему их обоих так долго обучали? Юнги больше не спрашивает, помочь ли, но этот вопрос висит в воздухе до тех пор, пока его машина не останавливается и Чонгук не вылезает на улицу. Они оба как бы игнорируют тот факт, что Чонгуку лучше не водить, и Юнги подбрасывает его до дома как бы по доброй дружбе. «Как бы» — ключевое. Потому что не правда ни разу и оба это понимают. Но Чонгук бросает «увидимся» и хлопает дверью, ничего больше не говоря, и Юнги покидает улицу. И только когда он скрывается за поворотом, Чонгук направляется наконец к входной двери, прихрамывая. И не потому, что Юнги не следует видеть его в таком состоянии. Нет. Только потому, что он хочет полюбоваться видом удаляющейся машины. Он настолько устал отвратительно себя чувствовать, что старается не думать об этом лишний раз — только не думать, не сосредотачиваться на боли, не подмечать снова и снова в себе этой убийственной тоски. Стоит поддаться апатии, и она поглощает с головой. Чонгук хорошо знает это и потому хочет чем-то себя занять. Чтение, уборка, подошла бы даже вышивка крестиком. Но вот он открывает дверь и понимает, что ничем не займется — сил хватает только чтобы добраться до постели. Он снимает обувь и залезает под одеяло, кутается как следует и закрывает глаза. Да, сил нет ни на что и в том числе на обыкновенные переживания. Или дело в том, что сейчас день, а не ночь? Как бы то ни было, иногда для счастья нужно очень мало. Кстати, о счастье. Кажется, Чонгук начинает верить в его существование. По-другому не объяснить то состояние, в которое впадаешь при достижении чего-либо. Даже если «что-либо» — просто кровать. Как и всякие болезни, его маленький недуг ведет к переоценке ценностей. Названное счастье, однако, длится недолго: Чонгук просыпается от боли в ноге. От боли острой, пульсирующей. Он сдавленно вздыхает и чуть сдавливает кожу вокруг раны, пытаясь понять, нужно ли менять повязку. Давить плохо, но почему-то от этого ощущение, что боль уменьшится. Хотя бы временно. Хотя бы немного. Поднимаясь и кое-как добираясь до таблеток и перевязочного, он в очередной, бессчетный уже раз удивляется, почему все это произошло и до сих пор происходит именно с ним и ни с кем другим. Происходит слишком быстро, хаотично, беспорядочно. Совсем не по плану. Он делает все необходимое, не забывая сквозь зубы крыть Ким Тэхена трехэтажным матом. Шесть анальгетиков в час — скорость достаточная, чтобы улететь в космос и пожечь слизистую. Но именно такое количество оказывается необходимо, чтобы выключить самого себя и боль за одно. И, да, Чонгук знает, что это неправильно — глушить ее таким образом. И, нет, он не парится насчет этого. Раньше он осудил бы такой подход, но теперь ему плевать. Единственное, что ему необходимо сейчас — выжить любой ценой. Он больше не делает инъекций, потому что дома есть таблетки. Таблетки, которые он еще пару дней назад не планировал использовать в своем импровизированном лечении. «Знаешь, почему не очень хорошо налегать на трамадол?» — возникает вдруг в голове противно-всезнающим голосом Юнги. «Знаю, отвали» отвечает Чонгук то ли Юнги, то ли своей тревожной совести. Он знает, но предпочитает не думать о перспективах опиоидной зависимости. Вместо этого на ум приходит только запрет вождения после принятия препаратов. Он ничего не чувствует, и это чертовски здорово. Время течет плавно и незаметно, мягко, совсем не пугая. И когда он садится в машину, когда проворачивает ключ, внимание замедлено и все кажется правильным. Нога не болит и нет такого сильного головокружения, тошнота проявляется лишь редкой, слабой резью в желудке. Ощущение, что его убавили. Снизили на микшерном пульте. Громкость до половины, чувствительность до нуля. Чонгук все еще замечает каждое движение, слышит каждый звук, осознает все происходящее. Однако все это притуплено, как под фильтром. И это хорошо. Так он сможет сделать то, ради чего едет. Так даже лучше. А едет он для разговора. Самое то защищать себя пьяным или обдолбанным. Но, как ни парадоксально, именно в этом состоянии он чувствует кристальную чистоту сознания, освобожденного от боли. Наконец-то может подумать о чем-то другом. И сейчас это кажется большим и значимым достижением. В слове «Орден» есть что-то от темного, жуткого, непроглядного средневековья — того, к которому само слово и относится. Ассоциации с красными и черными крестами тамплиеров и тевтонов, а еще с тем самым, черным с белым, что развевается над Крак-де-Шевалье. И если верить учебникам истории, Орден действительно существовал тогда наравне с другими религиозными организациями. Иначе говоря, началось все в Европе почти тысячу лет назад, а потом уже перебралось на американский континент. Классика. Говорят еще, что в Американской революции Орден сразу занял сторону Вашингтона и компании (Конгресса), вследствие чего в первые же годы перешел на госфинансирование. К этому факту Чонгук относится с недоверием, но официальные источники и старожилы диктуют именно так. Плюс, как в средние века, так и в Новое время все догматы базировались на католическом видении мира, прочие конфессии оставляя за бортом, так что протест против Британской империи того времени вполне понятен и поэтому кажется довольно вероятным. В современности значимость религии поумерилась, но обучение все равно включает в себя ознакомление с базовыми католическими концепциями и учит относиться к протестантизму как к досадной ошибке человечества. Хотя если уж совсем честно, досадная ошибка — это, скорее, христианство как таковое. Не во всем, разумеется. Но часто в непоправимо многом. В современности вообще стало лучше, но многие порядки сохраняются. Так, например, как и любая военная организация, Орден придерживается своей строго иерархической модели и, как в любой военной организации, приказы командования не обсуждаются. Старший по званию безупречно и безоговорочно прав, младшего за неподчинение ждет наказание той или иной формы. Чаще ограничивается выговорами и уменьшением карьерных перспектив, также может встречаться понижение по должности или лишение премий каких-нибудь. Но это в случаях служебных ошибок, в число которых входит, кстати, и неумышленное убийство при исполнении. Убийство смертного. За неумышленное убийство вампира могут и повышение дать. Словом, для частых, почти регламентированных промахов существует строгая, четкая и понятная система. И получение вампирского укуса в эту систему не входит. Вообще никак. О таких вещах не принято разговаривать, их не разглашают. Чонгук пытается вспомнить кого-нибудь, кто за годы его работы пропадал неожиданно или вдруг серьезно заболевал, но в голову никто не приходит. Кроме него самого. Были смерти, среди новичков это вообще нормальная практика, но никто не болел. На самом деле, не такое уж это и плохое место для работы. Стабильность, никаких задержек, все чисто и официально. Идеальное место для того, кто никогда не совершает ошибок. Того, кто всегда мыслит здраво, логично и рационально. Всегда — без выходных и праздников. Кстати, идти после задания в рандомный клуб, чтобы подцепить первого попавшегося парня (пусть и очень привлекательного/красивого/сексуального, окей, одно не выбрать) и переспать с ним (столько проблем, а он даже не кончил) — такой себе признак рационального поведения. А если подробнее, то признак чего угодно, но никак не его. Скорее, в точности наоборот. Чонгук резко тормозит, из-за чего сзади возмущенно сигналят. Он вскользь проходится по зеркалу заднего вида и внимательно смотрит на светофор, так внезапно загоревшийся красным. В этом состоянии главное — не заострять внимание на случайных предметах и вовремя отслеживать течение мысли. Если задумаешься слишком сильно, можно упустить что-то важное и попасть в аварию. Необходимая многозадачность пропадает и кажется, будто играешь в квестовую игру, где в определенный момент есть только одно возможное действие, без выполнения которого невозможно продолжать. Красный сменяется желтым. О чем это говорит? Верно. Сцепление, газ, первая, обороты, вторая. Это называется «ехать». Чонгук сосредоточенно цепляется за руль и глядит вперед, как новичок. Он и правда новичок в этом деле, потому что ни в коем случае не сел бы за руль в неадеквате. Раньше. Все это было раньше, много раньше. Чонгук уже не уверен, что человек, которого он вспоминает, когда-то был им самим. Вампирский яд или волшебные синтетические таблеточки центрального действия, а может весь этот бардак с убийством — неясно. Или же все сразу? Смешать, но не взбалтывать. Только на подъезде к особняку он понимает, что всю дорогу ехал в тишине, без радио или музыки, и даже не подумал, что чего-то не хватает. А еще бедро вдруг кажется теплым, но не так, будто открылась рана, а так, будто кто-то приложил теплую грелку — очень уютно и безопасно. На всякий случай он прощупывает повязку (она сухая и держится крепко), но потом вспоминает, что находится в ста миллиграммах от передоза, и все становится понятнее. На КПП он показывает документы и после этого проезжает на территорию. Орден располагает пятью ареалами по всей стране, каждый из которых отвечает за свою часть. Так, например, отделение Сиэтла никак не зависит от отделения Далласа, но они в обоих случаях подчиняются главному штабу в Вашингтоне — тому самому, что следит не только за восточным побережьем, но и за эффективностью работы организации в целом. Каждый из ареалов состоит из нескольких зданий, обнесенных высоким забором. Обходы совершаются по периметру, охрана такая, будто ядерные разработки защищают. В случае с Вашингтоном ситуация специфическая, поскольку территория включает в себя и выход к реке, но Чонгук был с командировками в Миннеаполисе и Денвере и там все казалось проще. Невзирая на федеративное устройство страны, заметная централизация все же присутствует, как в случае Бюро расследований или Министерства юстиции. В общем, все жуть как грозно и серьезно. Быть охотником на нечисть — большой почет и большая ответственность. На нечисть, не только на вампиров. Просто Чонгук занимается вампирами. В основном. Он паркуется около особняка, глушит двигатель и некоторое время сидит, глядя вперед. Одна-единственная организация по всей стране располагает гектарами, которые далеко не всегда используются с умом — большая часть комплекса расположена под землей, и это не очень удобно. Они не Люди Икс и даже не Кингсман, чтобы таким страдать, они тут вообще-то работают иногда. На поверхности расположен только большой двухэтажный особняк и несколько складов, смотровые вышки и два КПП на разных сторонах. Подъездных дорог две — одна ведет к главным воротам, вторая, грунтовая с другой стороны, к складам. На территории находятся несколько пролесков, да и растительности вообще много — свежий воздух, природа, долгая здоровая жизнь. И людей никак не назвать офисным планктоном. Прекрасное место для работы. Иногда Чонгук спрашивает сам себя, пошел бы он сюда, если бы знал, как это будет. Но ответа дать не может. Или не хочет его давать? Он наконец вылезает из машины и закрывает дверь, не слишком резко, вот так, оп — потом выпрямляется и потягивается, вытянув руки. В голове туман, но это хороший туман, полезный, такой следует иногда себе устраивать. Особенно если ничто другое уже не помогает. Вокруг темно, но фонари освещают дорогу. Вплоть до входных дверей он не встречает ни одного человека, и только на стойке охраны наконец оказывается кто-то живой. Благодаря обезболивающему Чонгук не хромает. Это плохо для ноги, она будет болеть сильнее. Но это будет потом. И беспокоить будет потом. И… Чонгук подходит к стойке и подает карточку. Молчаливый охранник смотрит на него с недоверием, и Чонгук вспоминает, что выглядит не очень и «кто угодно из него так себе», если верить Юнги. Так что может это и к лучшему, что он не встретил никого из знакомых. Сейчас вечер и рабочий день давно закончен, и особняк кажется не просто пустым, но вымершим. И только теперь Чонгук думает, что это странно. Он оглядывает пустующий коридор, закрытые двери, далекую лестницу. Еще раз смотрит на входную дверь. Странно. — Чон Чонгук? — обращается к нему охранник строго. Он новенький, работает с месяц, и поэтому лично они не знакомы, но сейчас он разглядывает Чонгука так, будто впервые видит перед собой живого человека. Пристально, не моргая. Очень крипово, на самом деле. — Мм?.. — тянет Чонгук, смотря на него. Нехорошо все это. Очень. И странно к тому же. — С какой целью вы были в Бостоне? — спрашивает он холодно и, вау, вот оно что. Неужели они все знают? — Чаю выпить, — отвечает Чонгук. — Ну, знаешь, у них там исторически лучшие вечеринки… А вообще, посмотри, сколько я здесь уже работаю. Охранник позволяет себе улыбочку, маленькую такую, уголками губ. И после этого смягчается в целом: — Видимо, еще не обновили систему, такое бывает, — говорит он. — Есть только точка назначения, но не результат, — после этого возвращает карточку. — Напомните им, может? Чтобы вопросов по статусу больше не возникало. — Окей, — Чонгук забирает карточку и убирает кошелек в карман куртки, а потом проходит вперед по коридору. Штаб расположен в старом здании, но внутри выглядит вполне современно и функционально — вот тут уже возникают ассоциации с супершколой профессора Ксавье, где над землей отдают предпочтение классике, а под ней держат лаборатории и складируют результаты многолетних экспериментов. В дневное время здесь светло и просторно, в темное же обыкновенно уютно — так, что хочется посидеть перед камином с книжкой из многовековой библиотеки. Совсем, в общем, не в духе гнезда наемных убийц. Или наоборот? Они ведь тоже люди. Из гостиной доносятся приглушенные голоса и, похоже, настроение не такое уж и мрачное: слышится смех и быстрая болтовня, какая обычно бывает, когда рассказывают забавные истории. Но он проходит мимо, не заходя, не здороваясь, никак особо не обозначая своего присутствия среди коллег. Нет, они не знают. Не могут знать. Он тихо поднимается на второй этаж, проходит мимо нескольких дверей и опускается на диванчик в комнате для ожидания. О нем уже доложили и остается ждать, пока позовут. Скорее всего старшие ребята, никого серьезнее, ведь это пока что первое «слушание» — с ним связались через Юнги, неофициально. У них не может быть этой информации. Вот и все. Их там не было. Чонгук откидывается на спинку и закрывает глаза, говоря себе, что все это нужно прекратить — весь этот съезд по фазе, навязчивые мысли и паранойю. Они ни к чему не ведут. Сейчас самое главное — вспомнить, как все было. Было на самом деле, по протоколу. Он не был осведомлен о присутствии фамильяра и потому готов был стрелять на поражение. Дело было ночью и, невзирая на прибор ночного видения, сориентироваться было непросто. Да, он понимает, что этим вынуждает Орден взять на себя ответственность. Понимает, что это вредит и без того шаткому в такое время социальному имиджу. Он осознает свою ошибку и понимает, что должен понести наказание. Раз, два, три. Не больше того. — Чон Чонгук? — обращается к нему другой голос после того, как тихонько открывается дверь. На этот раз женский голос. Вдруг кажется, что в последнее время так к нему обращаются слишком часто. Он открывает глаза, выпрямляется и видит женщину. Она держится за дверную ручку, другой рукой прижимая к груди папку-планшет для бумаги. Внешность европеоидная, русые волосы убраны в хвост, одета в серые брюки и белую рубашку — все очень формально, в типично-административном стиле. Все, и даже закрытые черные туфли. Все, кроме одной детали: ее плечи покрывает белый медицинский халат. — Да? — говорит Чонгук. Именно. Это обыкновенное плановое исследование. Конечно. — Отлично, — отвечает она и приветливо улыбается: — Пройдемте со мной. Чонгук улыбается в ответ, поднимаясь. Действительно. Что же еще это может быть.