paninaro

«it all began when they took me from my home and put me on death row.

a crime for which I am totally innocent, you know.»

Это и правда похоже на плановое обследование из числа тех, что делаются каждые месяца три — общий клинический анализ крови и все. Когда они идут по коридору в сторону нужного кабинета, Чонгук первым делом думает об опиоидах и, нет, на клиническом они не отражаются, и потом только понимает, что яд будет виден сразу по эритроцитам. И это при условии, что этим анализом они ограничатся. Если сразу сделают биохим, посмотрят на работу печени и почек, то дело можно считать закрытым. Чонгук соображает удивительно быстро и собранно для того, кто глушит боль такими таблетками и в таких количествах. Зато хромоты нет вообще. Потом будет больно, но сейчас Чонгук чувствует, что мог бы пробежать марафон. Женщина говорит, что это обычная проверка, но он не настолько плох, чтобы поверить. Они проходят в небольшую комнату, все еще на втором этаже, и женщина указывает ему на стул около металлического стола, заставленного пустыми пробирками. Напротив располагается холодильник со сданными образцами за прозрачной дверью, справа — большое стеклянное окно. В последнее время развился тренд замены стеклянных окон пластиковыми, но владельцы старых построек часто отказываются менять их по эстетическим соображениям: как ни устанавливай пластиковые окна в особняке девятнадцатого века, аутентично они смотреться не будут. И Орден — не суперская организация из популярных боевиков, чтобы стекло бронировать — это все равно не работает против нечести. Чонгук думает, что выбить стекло не будет большой проблемой — хватит бросить что-нибудь тяжелое. Пластик, например, пришлось бы перед этим прострелить, а у него нет с собой оружия. Недолго думая, он проверяет, есть ли пистолет у медсестры. И, да, вот он, объемно проглядывается за легким халатом, когда она поднимает жгут чуть выше его локтя. Ни о чем хорошем это не говорит. И Чонгук тут же задается вопросом: а что в его ситуации могло бы сказать о хорошем? Точно не то, что пальцы женщины еле заметно дрожат, когда она готовит все необходимое. И точно не то, что рядом на столе оказывается маленький инсулиновый шприц, наполненный прозрачной жидкостью. Неприятная картинка складывается сразу же, и он понимает: действовать необходимо прямо сейчас, без промедлений. Не думая и не принимая решений, не рассматривая стенки кабинета. Прямо сейчас. И пусть он обычно не бьет женщин — старается не бить женщин, сейчас этот принцип его вряд ли остановит. Она берет спиртовую салфетку, и Чонгук вытягивает руку на столике, стараясь не смотреть слишком внимательно. И когда она протирает в районе локтя и берет в руку катетер, Чонгук подмечает: — Вы, кажется, жгут не затянули, — он кивает в сторону руки. — А, да, точно, — она затягивает одной рукой, придерживая другой и… Вот он, момент истины. Все происходит очень быстро, но она все равно замечает раньше, чем нужно. Раз. Два. Глуша совесть, он ударяет здоровой ногой в живот, хватая со стола маленький шприц, но женщина успевает потянуться за стволом. И дальше все как в боевике с хорошей постановкой: стремительно, быстро, автоматически. Женщин бить неправильно и все такое, но не когда она целится в тебя с двух шагов. Наверное, есть определенный уровень способности к насилию, которого нужно достичь, чтобы вообще попасть на такую работу. Чонгук чувствует каждой клеточкой тела — здесь и сейчас решается его судьба. Не в каких-то абстрактных представлениях о будущем и не в предположениях о том, как все вывернется, нет — здесь и сейчас, второго шанса не будет. И поэтому он сосредотачивается на происходящем так, как только может — насколько это вообще возможно. Еще один удар ногой выбивает пистолет из руки — тот отлетает под холодильник, и когда она падает, Чонгук склоняется и быстро делает инъекцию в бок, так что она отключается. Он даже в такой ситуации думает, что это было неправильно, что не следовало, что это могло нанести ей серьезный ущерб. Но как бы не импонировал Чонгук защите смертных, ее не так легко обеспечить, когда эти самые смертные решили тебя немножко подвинуть в не слишком определенном направлении. Отдышаться нереально, но он быстро подходит к двери, открывает ее и… Закрывает обратно с широкой улыбкой. Круто. В следующую секунду остаются только выстрелы — и зачем эти придурки стреляют по двери? — да совсем конченный инстинкт самосохранения — окно же стеклянное, да?. И перед тем, как от свободного падения в животе начинает тянуть, Чонгук вспоминает: ему нужен отпуск. Толковых выводов сделать не удается, но Чонгук понимает достаточно хорошо: это совсем не по-братски — выставлять за дверью добрую половину штурмового отряда для «обычной проверки крови». Ну, так, слегка не вяжется. Какой же важный должен быть объект, что столько людей пытаются его обезвредить? В каком-то перевернутом смысле это даже льстит. Ублажает чувство собственной важности. Но то, что он не только столкнулся с этой пугающей силой, но и смог вот так свалить у нее из-под носа, ублажает еще сильнее. Но штурмовой отряд? Серьезно? Он, что, теракт в этом Бостоне организовал? Все тело ломит, но он успел вовремя сгруппироваться. Успел же? Или не успел? Времени отдыхать нет — Чонгук быстро поднимается, охая: даже со всеми этими выпитыми таблетками центрального действия не стоит прыгать из окна второго этажа, правда, не надо, пожалуйста. Просто вот… Не стоит оно того. Чонгук стряхивает остатки стекла со штанов и куртки. Руку щиплет и не приходится гадать: весь вечер он проведет за вытаскиванием осколков. Если доживет до вечера, конечно. Он только успевает скрыться в тени кустарника — единственно, что Чонгук теперь делает регулярно — это спрашивает себя, как до всего этого вообще дошло, как наверху слышатся переговоры и сигналы раций. Они тут же оцепят территорию и наверняка уже отогнали машину — может, сразу же, как он зашел внутрь. Связываться с Юнги бесполезно и даже опасно — неизвестно, на чьей он стороне. Чонгук лежит, глядя в небо, думая о световом загрязнении и ожидая, пока они отойдут от окна, когда чувствует тепло на руке. Не обжигающее, но такое приятное, родное. Он тянется другой, прощупывает плечо через порванную джинсовую куртку, чувствует теплую влагу. Ох, черт. Чонгук вытягивает руку и в слабом свете от дома разглядывает ладонь, растопырив пальцы — совершенно избыточно, потому что ощущение высыхающей крови сложно с чем-то спутать. Он снова прощупывает, но теперь пытается понять, как сильно повреждена рука. Больно, если дотрагиваться, и он стискивает зубы. Кажется, это и не рана вовсе, просто глубокая царапина — с костью все в порядке, пуля прошла навылет. Он поспешно вытягивает ремень из шлеек и делает жгут. Если верить, что в жизни случается и хорошее, то оно только что произошло. Потому что такой удачи в реальности не бывает. А вот ребята, которые стреляли — редкостные мудаки. Может, и хорошо тогда, что машины больше нет? Вести с больной ногой непросто, но еще и одной рукой — это уже чересчур. У всех есть пределы. Чонгуку кажется, что к своему он в последнее время подбирается слишком быстро. Оцепление и машины нет, а значит, остается один выход — река. Самоубийство чистой воды… Воды, ха-ха. И не чистой совсем, потому что Потомак — большая столичная река. И, как всякая столичная река, к плаванию не пригодна совсем. Даже если особняк находится вверх по течению. Из какого болота там она вытекает посреди страны? Со школьных уроков Чонгук помнит только что-то про Маунт-Вернон. Кто-то все еще разговаривает наверху, но явно не у окна, так что Чонгук быстро поднимается и в тени стеночки направляется в пролесок, отделяющий здание от берега. То, что его еще не заметили — чудо, хотя они наверняка прочесывают территорию. Чонгуку интересно, где Юнги, и участвует ли он в этом. Рука болит и неподъемна совсем, вокруг темно. Но вскоре виднеется река. Приближаться не хочется, и хотя нужно только переплыть на другой берег, это все равно кажется непомерно тяжелым. Радует только, что нет выбора. Гораздо проще делать вещи, зная, что не делать их невозможно. Чонгук выходит на берег левее широкого пирса, который патрулируют трое. Уложить троих и забрать одну из множества пришвартованных лодок? Идея отличная, реализация хромает на одну ногу и раненное плечо. Он резкими шагами пробирается к воде и останавливается у кромки. Холодная темная неизвестность не манит — отталкивает тростником и рогозом, скользкими камнями и предвкушением тяжести. Он присаживается на корточки и расшнуровывает ботинки. Как бы ни были хороши старые-добрые тимберы, они потянут ноги на дно, когда те окажутся в воде. И поэтому он не придумывает ничего лучше, чем связать шнурки и перебросить их через локоть здоровой руки, как модницы на гламурных фотографиях — дорогие сумочки. Тимберленды — это максимум модницы-Чонгука, в основном потому, что в них без проблем можно провести на ногах весь день и бегать очень удобно, особенно в низких. Но сейчас у него не низкие, а высокие и тяжелые. Не приходится переживать за цвет: черному нубуку вода не страшна, хотя клей вот может подвести, и придется покупать… Чонгук на корню пресекает эти размышления, потому что покупка новых ботинок — последнее, что его сейчас должно заботить. Кровь стучит в ушах, он слышит каждый удар, от этого голова становится горячей даже через плотный слой таблеток. Он медленно поднимается и, поглядывая на черные силуэты с винтовками наперевес, делает шаг. Надо двигаться тихо и медленно и, может быть, ему повезет. Свет прожекторов не добивает, но шум может привлечь нежелательное внимание. А потому Чонгук медленно вступает в холодную воду, подрагивая и ругаясь про себя на весь мир. На весь мир и на Ким Тэхена, ведь тот, да-да, как всегда виноват во всех бедах человечества. Плавание в одежде — это такая оптимизация жизни. Попытка сделать ее настолько короткой, насколько возможно. Ладно, это просто очень красивая метафора самоубийства, ведь мокрая одежда становится тяжелее в несколько раз. Особенно плохо это дело с джинсовой тканью, поэтому с курткой Чонгук прощается еще стоя в воде по пояс. Оставлять ее на берегу — не вариант, так что приходится отпускать по течению. Отчасти он благодарен Тэхену за рану, ведь из-за нее не может больше надевать обыкновенные джинсы, к которым привык — приходится носить свободные штаны, которые не так сильно тянут под воду. Удачное совпадение. Хотя весь список минусов Тэхена все равно с лихвой перевешивает этот маленький плюсик; это как в матане: если единицу (положительное влияние Тэхена) прибавить к отрицательной бесконечности (сам Тэхен), то в ответе все равно будет отрицательная бесконечность (сам Тэхен, непоправимо ужасный). Элементарно. Ладно, у Тэхена есть парочка плюсов. Но, как и в прошлый раз, на общую картину они никак не влияют. У Тэхена отличная задница и мягкие губы, а еще большие руки, которые Чонгук помнит теплыми. Он не знает, насколько холодные они на самом деле, явно не холоднее этой речной воды. Он невзначай думает, что холодные они только для него, из-за разницы температур. Не холодные, просто не настолько теплые. Он уже не раз думал об этом раньше. И, наверное, вампиры друг другу тоже кажутся теплыми, прямо как люди… Чонгук представляет, как грубо Тэхен вжимает его в стену, как прижимается губами к шее. Как хочет укусить. Хочет, но не кусает. И от холода его губ по телу озноб и мурашки, будто сама смерть целует нежно и ласково, прекрасно зная, на что способна при желании, но не позволяя себе лишнего. И потом Чонгук напоминает ему, кто здесь за все отвечает. Чонгук не хочет жалеть его, но все равно заботливо распаляет и подготавливает, не как плохой охотник на вампиров, а как хороший любовник. Потому что хорошие любовники уделяют этому время. Хотя… Какой, к черту, хороший любовник? Он не хочет быть хорошим. О, нет, только не с Тэхеном. С таким, как Тэхен, секс должен быть быстрым. Агрессивным, насколько возможно в рамках подобного… Взаимодействия. Жестким. Так, чтобы запоминалось. Да, неплохо. Чонгук, обдолбавшись и убегая от погони, стоит посреди реки, на которой стоит столица этой страны, и вовсю пытается согреться фантазиями. Фантазиями о том, как Тэхен откидывается на белоснежную подушку, как дергается его кадык от судорожного всхлипа, как он сжимает Чонгука, но не так, будто хочет задушить ягодицами, а так, несильно и очень, очень приятно. Так приятно, что этого даже хочется. Упс. Правда, вдруг и очень. Только вот вода такая холодная, что ничего не согревается. Лол. Неужели он серьезно мечтает об этом вампире? Так, что разум отрубается? Да еще и в разгар этого знаменательного побега? Дожили. Чонгук медленно опускается в воду. Не чтобы привыкнуть, но чтобы не издавать шума. От холода все внутри замирает. Ох, черт, это так холодно, что он никогда больше не сдвинется с места. Мокрая ткань мешает двигаться вперед, а носки противно скользят по каменному дну. Это так странно, ничего подобного он еще не испытывал — будто что-то удерживает на месте против желания, а еще течение подталкивает в сторону. Но с течением проблем нет, Чонгуку в любом случае нужно на другой конец города. Он думает о ране на руке и о том, что может занести инфекцию, пусть в общем это и похоже больше на глубокую царапину. Он думает, что раньше нужно было думать. Много раньше. Еще на этапе подготовки бостонского задания, например. Так, подумать немножко. Для разнообразия. Ведь Потомак — очень широкая река. И лучше бы не искать случая переплыть ее. Он тихо ложится на спину и выпрямляется, как учили на уроках в школе, а потом успокаивается. Поясница, грудная клетка, бедра. Течение относит медленно, но верно, и вскоре огней пирса уже не видно. Впереди только черная пустота, в которой пробиваются звезды. Детская боязнь подхватить отит маячит где-то на задворках сознания. Тихое, едва ощутимое движение баюкает и укачивает, и вскоре он уже чувствует себя неделимой частью величественного водного массива. И если считать эту реку очередным символом государства, то уноситься ею куда-то на восток, в сторону Атлантики и Европы, становится интересно во многих отношениях, Чонгук даже теряется немного от параллелей. Бессмертным героем Джармуша он утекает куда-то прочь, туда, где необходимо умереть, чтобы достичь другого мира — умереть физически, чтобы восстать духовно. Он ранен и очень устал. И он вдруг явно ощущает себя в той лодке. Финальные черно-белые кадры. На борьбу нет ни сил, ни желания. «Тот, кто говорит много, не говоря ничего» не провожает в путь, но ждет на другой стороне, открывая ему глаза. Оказавшись достаточно далеко, он скрещивает руки на груди и начинает потихоньку работать ногами. От холода челюсти сводит. С больной рукой подошли бы движения брасса, но с такой ногой это невозможно, так что он аккуратно поднимает и опускает их, как бы плывя кролем на спине. Кролем без руки и от колена, не от бедра. Вода заливает глаза и нос, но в основном удается держаться ровно. Из-за боли в бедре все это происходит с черепашьей скоростью, но происходит же, ну. Значит, усилия того стоят. И о том, как отплатит ему потом за это нога, он не будет сейчас думать. Он вообще о многом сейчас не думает. Потому, что нужно сосредоточиться. Прямо как на уроках: раз, два, раз, два, вдох, выдох, снова вдох. Так это и работает. Забыть все на свете. «Отринуть все, что не имеет подлинной ценности». И вскоре начинает казаться, что он уже простился с этим миром и будет плыть теперь всю оставшуюся жизнь непонятно куда, навстречу востоку. Раз, два, раз, два… Медленно и очень уж угнетенно. Так, как только и возможно теперь. Ладно, как-то слишком драматично для реальной жизни. Он ведь не герой Хемингуэя для всех этих «нет-нет, давайте переправимся и отдохнем там, за рекой в тени деревьев». Его история лишена прозаической сюжетности, такая быстрая и нескладная, какой и должна быть настоящая история. В книге о нем Хемингуэй процентов двадцать описывал бы рыб, что водятся в этой самой реке. Он улыбается, чувствуя теплоту, какую чувствуешь обыкновенно в адрес национальных героев и хороших писателей. Гордость какую-то, что ли? Вода становится теплее, и слышно, как ветер шелестит осокой. А значит, берег совсем рядом. Теперь кажется, что там, на суше, еще холоднее, и хочется остаться в воде подольше, он все равно уже заработал нехилое переохлаждение. Но вдруг он вспоминает, почему вообще оказался здесь и какая большая дорога предстоит, и это помогает вытянуть себя в реальность. «Дорога» — громко сказано. Переправа заняла у него не меньше часа, а если бы особняк находился ближе к городу, то реку было бы в жизни не переплыть — разве что на байдарке, ведь она сильно расширяется в дельте. Так что снова повезло. «Дорога» — это путь на север с одной целью: исправить все, что он наворотил за последние дни. Отмотать пленку назад и вернуть так, как было, без чертового вампирского яда в крови и статуса безработного (что-то подсказывает Чонгуку, что он теперь уволен). И есть только одно условие, которое надо выполнить, чтобы все исправить. Ему нужно завершить начатое с Тэхеном. И, нет, речь не о сексе (стебать самого себя, потому что больше некому — хороший уровень). Ему нужно убить Ким Тэхена раз и навсегда, без всяких подставных вампиров и нерешительности нажать на курок. Ох, если бы он только пристрелил его тогда, в том номере, как бы все было легко сейчас: нужно было бы просто ходить на перевязки, нога бы скоро зажила и от всей Ким-проблемы остались бы только два шрамика на внутренней стороне бедра. Не велика беда. Но нет же. Смысл слов Юнги наконец доходит, и Чонгук улыбается собственной глупости: он говорил об этом с самого начала, показывая, что это вообще единственный выход. Чонгук слишком мягкотелый для этой работенки, потому что не догоняет такие штуки с самого начала. Обычно догоняет, когда речь идет о нечисти, но Тэхен как будто обособился уже от множества вампиров и поэтому привычные шаблоны на него не распространяются. Чонгук вылезает из воды и содрогается от холода. Хочется, как после бассейна, закутаться в мягкое полотенце и посидеть еще несколько минут на скамейке, приходя в себя. Но ни полотенец, ни скамеек на берегу нет — только деревья склоняются к земле, берег устлан большими валунами и узкая, но отчетливая тропинка уходит сперва наверх, а потом устремляется в лесок. Особняк окружен километрами незаселенной земли по обе стороны Потомака, но наверняка жители окрестных пригородов выбираются порой на реку. Он присаживается на одно из деревьев, ствол которого лежит почти параллельно земле, и выливает воду из ботинок. Потом последовательно снимает одежду, выжимает, снова надевает. От холода зуб на зуб не попадает. Чонгук проверяет руку и не без облегчения устанавливает, что в воде кровь остановилась, хотя где-то на середине он ослабил жгут. Его только задело. И пролети эта пуля несколькими миллиметрами ближе к телу, он бы так и остался валяться под тем окном, и ничего бы не вышло. Он уже не удивляется происходящему, хотя вряд ли это имел в виду Юнги, говоря, что нужно расслабиться и отдохнуть. Единственное, что реально его впечатляет — то, как он смог-таки добраться до берега и остаться на свободе. Выпасть из окна, в процессе получив пулевое, а потом переплыть Потомак. Волшебные таблетки. И еще шок. Красиво. Будет, что внукам рассказать. Он бездумно пялится вперед. Они не станут искать на этом берегу, потому что надо быть либо отчаянным до смерти, либо на голову больным, чтобы входить в такую большую реку даже в нормальном состоянии. Здоровый человек просто не додумается до такого. Поэтому Чонгук расталкивает носки по карманам, шнурует ботинки на голую ногу и вытягивается на дереве, сцепляя пальцы на животе, чтобы отдохнуть. Глаза давно привыкли к темноте, и он старается рассмотреть крону. Ему следовало бы сняться у Тарантино в роли какого-нибудь отчаянного придурка, прыгающего со вторых этажей посреди эпичной перестрелки. Эх, сейчас бы делать кино, закончив театральный, а не все это… Он не смыкает глаз, чтобы не уснуть, но когда чувствует, что это становится тяжело, резко садится и опускает ноги на землю. Ночной холод стоит такой, что не привыкнуть. И поэтому надо скорее выбираться. Он выкидывает ненужный больше телефон в реку и раздумывает, не просушить ли купюры из кошелька, но в итоге оставляет это на потом. Ощущение времени пропадает окончательно. Весь путь до ближайшей дороги Чонгук размышляет, как лучше бы поступить и, кажется, наконец вынашивает нужный план. Домой соваться нельзя, да и бесполезно, к Юнги тоже, а значит, остается не так много вариантов. Благо, Штаты все вдоль и поперек исполосованы путями сообщения, так что выйти на дорогу вблизи столицы не составляет труда. Не шоссе, но тоже неплохо, не грунтовка. Машины, правда, мелькают не так часто. Но Чонгук точно знает, в какую сторону надо, так что дело за малым — застопить ту, владелец которой ему поможет. Выходит не сразу. Чонгук сам никогда не останавливался при виде стопперов, даже когда был один в машине. Это трата времени, а если они еще и разговорчивые, как всякие толковые путешественники, то и вся дорога сливается. Но сейчас кажется, что надо было все-таки останавливаться, ведь карма — коварная штука. Однако на третью попытку у него наконец получается: водитель держит путь на восток, к морю, в Балтимор. — А тебе куда? — добродушно интересуется дальнобойщик, смотря на Чонгука и как бы игнорируя тот факт, что тот весь мокрый, и в крови, и в целом выглядит довольно потрепано. Да с кем не бывает, приятель? В фильмах такая приветливость со стороны водителя обычно заканчивается расследованием агента ФБР в каком-нибудь тихом городке на границе с Канадой. Вскользь рассматривая возможные исходы, Чонгук думает, что этот не так уж плох. — Одентон, — громко отвечает он снизу вверх, стараясь выдавить ответную улыбку. — Давай, подброшу, — отвечает водитель и кивает в сторону пассажирского места. — Не совсем по пути, но и не крюк. Теперь Чонгук улыбается по-настоящему. Он принимает приглашение и вскарабкивается в кабину, стараясь держать руку позади корпуса — куртки теперь нет, и все это выглядит, мягко сказать, не слишком приятно. Он старается игнорировать медный запах крови. Внутри играет Джонни Кэш, разумеется, что еще может играть в машине уважающего себя американца? — Тяжелая ночка, а? — спрашивает водитель минут через пять, косясь на Чонгука. Да, сэр, есть немного. — Похоже на то, — отвечает Чонгук с подобием улыбки. Он соображает слишком медленно, чтобы как следует ориентироваться в ситуации. И знает только одно: он не хочет больше никого калечить сегодня. Так что, пожалуйста, лишь бы этот мужчина не лез не в свое дело. — О, всякое в жизни бывает, — с пониманием говорит тот. — Тебе бы в больницу, парень, — Чонгук напрягается. — Я могу тебя подбросить, если хочешь. — Не, спасибо, — он будто ленно отмахивается, но на деле собран, ожидает удара. — Окей, — говорит водитель. — Дело твое. Помню, в восьмидесятых мы с ребятами как-то попали в переделку… И вроде все становится нормальным. Он больше не стремится помогать, а просто всю дорогу рассказывает истории из жизни. Чонгук слушает невнимательно и переспрашивает иногда для вида, но сосредоточиться не может и не хочет — в голове шумит, а в правом ухе вода застряла и не дает покоя. Кажется, большей пустоты в голове не было еще никогда. Он устал, очень устал и удивлен, как не отрубился там, на дереве. В кабине тепло и постепенно Чонгук согревается и замечает, что горло болит, а щеки горят. Что это за недоделанный фильм про суперагента, выходящего сухим из любой воды, из любых передряг? Накладочка вышла: Чонгук-то сухим не выходит, он, вот, до сих пор насквозь мокрый и ни рук, ни ног уже не чувствует. И в этот маленький момент замученной слабости он уже не понимает, куда и зачем двигается, какую правду хочет отыскать и вернуть. Он думает, что возвращаться некуда, не к чему. У него нет семьи, родители не видели его уже лет десять и он понятия не имеет, что они об этом думают. Очень странно и страшно обнаружить себя посреди ночной дороги, где-то на пороге обморока, в чистом осознании: ты один. И положиться не на кого, ведь люди, с которыми ты работал годами, вдруг стали чужими и далекими. Ему все еще интересно, что и как происходит с Юнги, но особо рассчитывать не приходится — ничего, кроме редких посиделок да стрессовых заданий, между ними никогда не было. Возможно, Юнги были неприятны шутки о библиотечном мальчике, он ведь довольно закрытый человек. А может, он посмеивался над ними про себя. А может, то, что чужой человек называет его обыкновенную влюбленную неопределенность отношениями, даже льстило ему немножко. Отношения в их чокнутых условиях — штука совершенно запредельная. Всегда есть к кому вернуться. Но, наверное, это открытие испугало бы Чонгука еще сильнее, если бы он годами работал над какими-нибудь связями. И, наверное, хорошо даже, что у него нет никого: никто не будет расстраиваться. Ведь после такого пестрого представления, что он устроил этим вечером, никто уже не будет заморачиваться с простым «привести живым». Он напал на медсестру и неизвестно что вколол ей, а еще сбежал. Иначе говоря, подписал себе смертный приговор. Проблема всех этих специальных организаций в том, что работают в них чрезмерно подозрительные люди, а значит, поймать их не так просто. Ведь все хотят жить, и жить свободно по возможности. Вскользь Чонгук раздумывает, сколько нужно (можно) отдохнуть, сколько длится дорога от Вашингтона до Нью-Йорка (четыре часа) и какие яблоки нужно купить с собой (голден, дорого и сердито). Ближайшие дни можно расписать по часам, чем он и занимается остаток пути до Одентона. Там, до въезда в городок, он прощается с дружелюбным водителем и продолжает дорогу пешком. Ночной прогулке по проселочным дорогам не хватает только саундтрека от Нила Янга и хорошей операторской постановки кадра. Бьет озноб и не хочется схватить температуру, ведь все с детства знают, что температура — верный признак того, что Дела Плохи По-Настоящему. Ведь до этого признаков не хватало. Вскоре Чонгук добирается до точки назначения и благодарит кого-то там, судьбу и провидение, что взял ключи и не потерял их по дороге. Он оказывается в своем маленьком доме, закрывает дверь на все замки, сползает вниз. Он, наконец, в безопасности. Большой путь пройден, но пройти предстоит еще больше. И поэтому теперь ему нужно отдохнуть и набраться сил. Но сначала подняться на ноги, переодеться и продезинфицировать царапину на руке. Так, на случай, если он все-таки останется в живых после следующих сорока восьми часов. Так, как говорится, заблаговременно. На случай, если что-либо еще имеет смысл.