paninaro

Чонгук ждет автобус, когда одноразовый телефон начинает вибрировать в кармане. Номер незнакомый, так что он сперва разглядывает цифры и только потом отвечает. — Я уже думал, что никогда не дозвонюсь. Ты вообще видел количество пропущенных за два дня? — говорит раздраженный голос, будто его обладатель делает большое одолжение. Замечание справедливое. В свое оправдание Чонгук может сказать, что проспал шестнадцать часов, но не говорит, потому что он не оправдывается в принципе. Чонгук пытается идентифицировать голос, но никому из знакомых тот не принадлежит. — Но ладно. Меня просто просили кое-что передать. — Кто? — спрашивает он, чтобы не тянуть время — установить местоположение можно за считанные секунды. — Наш общий друг, — отвечает собеседник. — Я не могу его назвать, но, учитывая, что он мне о тебе рассказывал, друзей у тебя… Чонгук вроде как сразу понимает, потому что у этого самого друга близких друзей тоже не ахти. — Окей, Чимин, я все понял, давай к делу, — Чонгук провожает взглядом автобус на Сан-Франциско. Ехать туда дня три, не меньше, и он заранее сочувствует пассажирам и их поясницам. — О, — выдыхает Чимин, но тут же продолжает: — Хорошо. Юнги просил передать данные о ребятах в Нью-Йорке, о той… «тусовке», — он выдавливает это слово, кажется, совсем не подходящее своему лексикону. — Он сказал, это тебе сейчас пригодится. — Что о них известно? Он только вскользь говорил. — Ничего существенного, — Чимин медлит. — Группа из пяти человек, минимум, держат бар в центре. Раньше не замечались, потому что сидят тихо. О Тэхене мы знали давно, но эти будто с неба свалились. — Почему Юнги сам не позвонил? — осведомляется Чонгук, внимательно следя за автобусами, чтобы не пропустить нужный. — Он под наблюдением, — отрезает Чимин. Чонгук чувствует в этой манере безмолвный упрек. — Как он? — нельзя не спросить. — Нормально, уже отпустили, хотя допрашивали несколько часов. Не знаю, хочет ли он, чтобы ты знал, но… Он ничего не сказал. Это плохо на нем отразится, но он сделал вид, что вообще не в курсе, — сообщает Чимин и замолкает. Чонгук обдумывает услышанное, и Чимин продолжает: — Есть ручка? Ручки не оказывается, так что когда Чимин начинает диктовать, Чонгук забивает адрес в телефон. Эта необходимая информация так просто, до нелепого вовремя свалилась на голову. Это не может не вызывать подозрений. Слишком уж удачно выходит. — Чимин, — Чонгук снова обращается к нему. — Как я могу тебе верить? — Если ты задаешь такой вопрос, значит, никак, — легко отвечает Чимин. — Справедливо, — Чонгук кивает. — Юнги верит мне. Так что, наверное, в этом есть какой-то смысл. Что думаешь? Чонгук молча оглядывается по сторонам, понимая, что и выбирать-то не из чего. — Чонгук? — Ммм? — Чонгук наконец замечает нужный автобус, останавливающийся в нескольких метрах. Он простоит минут двадцать прежде, чем отъехать. — Сваливай из штата поскорее, пожалуйста, — говорит Чимин. — Все на ушах стоят. — Я в процессе, — отвечает Чонгук и прежде, чем попрощаться, говорит: — Спасибо, Чимин. — Удачи. И снова у него нет выбора, и это даже радует. Нет, всегда можно взять билет на Аляску и тихонько загнуться там, но если этот вариант не рассматривать, то выбора, действительно, нет. Ему нельзя домой, а если бы и можно было, то это все равно ничему бы не помогло. Легко. Проснувшись четыре часа назад в своем импровизированном тайничке, он с удовольствием отметил, что зрачки больше не сужены. В остальном было по-старому: нога болела, рука тоже, голова трещала по швам. В общем, до того привычно и скучно, что даже вспоминать не хочется и упоминать не тянет. Он перевязался, привел себя в порядок, взял деньги, телефон и надежный Desert Eagle с патронами. Чтобы не нагружаться особо: тихо, просто, со вкусом. Он считал, что к боли не привыкаешь, но сейчас думает, что после острой и сильной боли не сложно свыкнуться с болью слабой — ты просто знаешь, что она всегда здесь, выбираешь движения, доводишь до автоматизма. Тело привыкает и адаптируется. Ничего сверхъестественного, просто все поведение подстраивается, и вот ты уже вроде ничего и не чувствуешь, так, просто, интуитивно не грузишься, на всякий случай. Поэтому Чонгук не берет ничего с собой — он «вовсе налегке». Да и странно как-то даже подумать о сменной одежде или книгах в таких рамках. Он ведь не в отпуск собрался. Он потерял доверие, потерял основательно, но не безвозвратно — его все еще можно найти, и Чонгук знает, где искать. Да, он ошибся, но оставался верен принципам, а это в наше время многого стоит. Все, что ему нужно — отмотать время назад, совсем чуть-чуть. Исправить кое-что и вернуться. Или же, если время не отмотаешь, исправить это в настоящем, здесь и сейчас. Завершить задание. Закрыть дело. Убить Ким Тэхена. Чонгук пробивает билет у молчаливого водителя и садится в полупустой автобус: время позднее, и в Нью-Йорке рейс будет затемно. Он занимает место у окна и сразу погружается в эту атмосферу путешествия, что всякий раз накатывает, когда не сам ведешь, а слепо доверяешься другому. И в ней четыре часа пролетают незаметно — всю дорогу он перебивается между видеоклипом созерцаемых видов и легкой дорожной полудремой, зачастую неизбежной, когда ты болен и все время уставший, даже если проспал две трети суток. И если сравнивать с тем, как он обычно совершает этот путь на собственной машине (употребимо ли теперь настоящее время?), то поездка проходит незаметно. И, да, в течение этих часов он не думает о Тэхене. Вот вообще не думает. Ни разу. Чонгук внимательно считает: все по нулям. Никаких мыслей и фантазий, нет. Он совсем не помешался, он отлично справляется. Нью-Йорк — один из самых переоцененных городов мира, но сложно не признать за ним своеобразный шарм, сложно не отдать дань истории. Нью-Йорк — шумный, толстый, холодный — никогда не поглотит его так, как однажды поглотил Вашингтон — тоже, казалось бы, город не последний. Чонгук не любит Нью-Йорк, потому что тот слишком быстрый, никогда не стоит на месте. И не так, как все большие города, а как-то совсем наизнанку, будто только в этой скорости, только в этом вечном движении ради движения и есть смысл. Он пестрый, резкий, переменчивый. Чонгук же терпеть такое не может, ведь это противоположно всему, что ему близко. Что еще мог выбрать Тэхен? Какой еще город так идеально ему подошел бы? Сходя со ступеньки автобуса на тротуар автовокзала, Чонгук хмурится и надвигает капюшон на лоб. Хочется только поскорей со всем разобраться и вернуться домой. И в то же время он боится действия. Так, как в детстве страшно разговаривать, когда ломается голос — страшно от предвкушения очередной осечки, ведь их и без того много в последнее время. На улице ранний вечер, только начинает темнеть, и Чонгук чувствует, что нога снова начинает болеть сильнее. Эти качели уже порядком поднадоели, серьезно. Он проходит в первый попавшийся мак, буквально через дорогу, проходит в туалет и запирается в кабинке. И когда он стягивает штаны, оказывается, повязка успела пропитаться кровью. А учитывая, что в последние разы крови почти не было, это не может нравиться. Рана снова открывается. И кто бы подсказал, от чего. В этой ситуации особенно раздражает, что обратиться не к чему и не к кому. И не у кого спросить, почему так происходит. Убедившись, что с рукой все в порядке, Чонгук наспех перевязывает ногу, радуясь, что захватил из тайника все, что вообще было там в маленькой, но грамотно составленной аптечке. Он выходит из кабинки, направляется к раковинам, подставляет руки под кран и, смывая кровь, разглядывает себя в зеркало. Под глазами синяки и кожа бледная, и надпись «Сегодня ты выглядишь прекрасно!» кажется такой саркастичной, что Чонгук невольно улыбается. Вот ведь идиотизм. Он отчаянно сражается за жизнь, но, судя по тому, как выглядит, это не имеет никакого значения. Он умрет, и очень скоро. Умрет, если не разберется с источником проблем быстро и наверняка. Чонгук напоминает себе главного героя какого-нибудь поучительного фильма про наркомана, который совсем съезжает на тяжелом, но под конец вдруг глядит на себя в зеркало и осознает, что пути назад нет и финал истории довольно плачевный. Мда. Чонгук чувствует себя так, будто сейчас упадет в обморок. Но падать пока нельзя. Не до того, как он встретит Тэхена. Он умывается холодной водой и снова глядит в отражение. Больше нет никаких «следует», «мог бы» и «должен». Существует только «он сделает это», не оставляющее ни альтернатив, ни компромиссов. Он уже много раз бывал в городе, так что найти нужный адрес не составляет труда. Чонгук даже не путается уже в общественном транспорте. А для человека, который предпочитает свою машину, это уже большое достижение. Десятая авеню. Пошло, чистая показуха. Где еще станут тусоваться вампиры, если не в таком дорогом районе? Это настолько прямолинейно, что не хочется даже называть. Но учитывая, что заведение это для вампиров (что совсем, правда, не гарантирует отсутствие смертных), местоположение напоминает о секретных барах, что появлялись в центре Нью-Йорка во время сухого закона. Многие, говорят, сохранились до сих пор. Снова символизм и параллели. Чонгук с легкостью находит бар «mono.». Двери закрыты, ведь открывается он только через час, в одиннадцать. Для проверки Чонгук тянет одну на себя, и та сразу же поддается. Вот так легко. Заходи, кто хочет. Прежде, чем зайти, он пониже тянет свое черное худи, чтобы не было видно кобуры. Переступая порог, Чонгук знает: они уже осведомлены о его присутствии. Кто бы и в каком количестве там ни был. Он спускается по темной лестнице, что наверняка подсвечивается неоновыми лампами снизу в рабочие часы, так делают постоянно. Чем дальше Чонгук проходит, тем больше убеждается, что место недешевое, что оно полностью соответствует своему адресу и что легкомысленное «помогаю другу в баре» Тэхена приобретает новый оттенок. Это не бар, а, скорее, клуб. И, спускаясь, все еще спускаясь, Чонгук легко может представить, как спускаются сюда роскошные девочки в коротких платьях на своих тоненьких шпильках, чтобы осесть где-нибудь в вип-зоне по обе стороны от какого-нибудь богатого ублюдка лет пятисот, из числа тех, до которых ордену не дотянуться из-за неизбежной коррумпированности государственного аппарата. О, да, это легко представить. Место выглядит так, будто такие захаживают сюда постоянно. Проходя внутрь, Чонгук оказывается в просторном помещении, посреди которого, ближе к противоположной стене, находится барная стойка, а за ней… — Извини, парень, мы пока закрыты, приходи через час, — сообщает молодой человек, опирающийся на стойку. У него темные волосы, клетчатая рубашка и джинсы. Стоит он вполоборота, но до того явно обращался к бармену — тот, высокий, светловолосый с выбритыми висками, в белой рубашке, стоит по другую сторону и протирает бокал для мартини. Они оба азиаты, надо же. Неужели вампиры тоже негласно распределяются по расовому признаку, как охотники? «Такие разные, но все равно вместе» — проносится в голове у Чонгука. — Я ищу Ким Тэхена, — отвечает он, смотря на них. Лица никогда не встречались ему в базах данных. — Ким Тэхена? — переспрашивает парень, чуть склоняя голову и щурясь, будто пытается припомнить. Он снова поворачивается к бармену: — Ким Тэхен? Что-то знакомое, или я путаю? — Никогда не слышал, — бармен пожимает плечами, обращаясь не столько к своему собеседнику, сколько к Чонгуку. В них вообще ничего не меняется, и у Чонгука в голове даже проскальзывает, что они, правда, могут быть обычными работниками в обычном клубе, могут не иметь к этому никакого отношения. — Да, вот и я как-то не припоминаю, — парень снова смотрит на него. Он расстроенно поджимает губы и качает головой, мол, «ничем не могу помочь, извини». — Мне очень нужно с ним поговорить, — продолжает Чонгук, снимая капюшон, чтобы они хоть лицо его видели. — Это важно. — Да-да, хорошо, я понимаю, — заверяет парень. — Ты можешь оставить Джуну свой номер, мы тебе позвоним, если он объявится. Вы, ребята, здесь встретиться договаривались? Знаешь, вечно мальчики все обламывают, — он улыбается сочувственно, опуская значение этого «мальчики», будто тут у них какой-то странный клуб по определенным интересам. Они знают. Но вот если нет, то, что он собирается сказать, будет звучать очень нелепо, очень лично и очень, очень по-гейски. — Он укусил меня, — Чонгук прибегает к последнему аргументу. Оба смотрят так, будто переваривают сказанное. Оглядывая его от ботинок до капюшона, бармен присвистывает. А потом смотрит на другого парня, который поворачивается к нему. Они словно переговариваются одними глазами. — Похоже, Тэхен-ни нашел себе приятеля, — в конце концов говорит тот, в клетчатой рубашке, и одаривает Чонгука таким снисходительно-добрым взглядом, будто нашел Тэхен вовсе не приятеля, а податливую шлюшку. О, да. Он прекрасно понимает, как это выглядит. И «Тэхен-ни» вдруг оказывается для всех старым знакомым. — Малыш совсем вырос, — говорит бармен, отставляет злосчастный бокал и сам опирается на барную стойку. И вдруг второй, темный, внезапно оказывается прямо перед носом, так, что Чонгук вздрагивает и отшатывается от неожиданности. Но все, что тот делает — глубоко вдыхает, принюхиваясь. — Да, явно вырос, — с одобрением заключает он и похлопывает Чонгука по плечу. По здоровому, аминь. — Кстати, мы не знакомы? — он приглядывается, и Чонгук просчитывает, успеет ли достать пистолет, если его вдруг узнают. Парень вглядывается еще немного, но потом отстраняется: — Нет, что-то сегодня с моей памятью, — он улыбается и отходит обратно. Чонгук нервно сглатывает. — Бурбон? — предлагает бармен, поднимая бутылку и кивая в сторону одного из барных стульев. Чонгук отрицательно мотает головой. — Нет. Я, правда, ищу его, — объясняет он, попутно думая, что пить никогда в жизни больше не будет. Хорошо помня прошлый опыт. И, зная, что вампиры от алкоголя не пьянеют, он понимает, что никто не будет распивать виски вместе с ним. — Понимаю. Тогда тебе надо помочь, — парень смотрит по-доброму, и Чонгук только сейчас понимает: они воспринимают его как обыкновенного фамильяра, испуганного и запутавшегося. Наверное, думают, что Тэхен оставил контакт. Или укусил его прямо тут. Чонгук с легкостью представляет, как Тэхен прижимает его к стене, предварительно выведя из шумной мешанины разгоряченных потных тел. В голове гремит техно, ведь оно в таких только заведениях и играет. Бедра Тэхена прижимаются к бедрам Чонгука, язык скользит от плеча по шее. А Чонгук ничего о вампирах не знает, слышал только о каких-то протестах, когда перелистывал каналы. Он не знает, что от такой близости им голову ведет сильнее, чем людям. Не знает, как тяжело Тэхену сдерживаться. Как хотелось бы выпить до конца, разом. Чонгук ничего не знает, и когда Тэхен кусает в шею, вскрикивает, глухо стонет, хнычет, но потом успокаивается в жарком наваждении и только крепче прижимает к себе, запустив пятерню в пшеничные волосы. Так они, за барной стойкой, наверное, и думают — из-за капюшона не видно, есть ли отметины на шее. Чонгук упорно игнорирует то, что думают так не они, а он сам. Тэхен, его личное наваждение, возникает то тут, то там. Так часто, что Чонгук не замечает — предпочитает не замечать, насколько регулярно сам потворствует этому. — Держи, — бармен по имени Джун подвигает бумажку на край стойки, и Чонгук подходит ближе. Тот убирает ручку в карман и разворачивает бумажку, чтобы можно было прочитать. Это адрес. Чонгук проходится глазами и прячет в карман. — Большое спасибо, — говорит он, решая, что играть дурачка — действительно, лучшая тактика наедине с двумя вампирами. Они не тронут чужую «собственность». Только если, разумеется, речь не идет об охотнике. Оба вампира улыбаются дружелюбно. — Я тогда пойду, наверное. — Давай, — говорит темноволосый парень. — Скажи Тэ, что Хоби передавал привет. — Окей, — говорит Чонгук и разворачивается. Конечно, скажет. Он идёт назад, к лестнице, и уже почти ставит ногу на первую ступеньку, как его окликают: — Эй, паренек, — Чонгук замирает и напрягается. Тот, видимо, ожидает, что он обернется. Но Чонгук не оборачивается, и Хоби продолжает: — Не ухайдокай его там окончательно, после прошлого раза он плохо себя чувствовал. На это они оба заливаются смехом, как восьмиклассники от глупой и пошлой шуточки, и Чонгук сжимает челюсти. Отличное напутствие. После этого раза Тэхен себя вообще чувствовать не будет. Чонгук продолжает подниматься. Идти вниз с такой ногой — это одно. Наверх — совсем другое. Но он старается не подавать вида. Оказываясь на улице, Чонгук переводит дух, как после бега. Вот это да, возраст уже не тот, старость не в радость, лестницы — вот где кроется настоящая угроза для жизни. Ладно. Эти придурки могут глумиться сколько угодно, но это уже неважно, ведь у него есть адрес. Адрес Тэхена. Это получилось быстрее и легче, чем представлялось, и теперь он даже потерян немного: как, без борьбы, без сопротивления? Вот так просто? Нужно было только попросить? Как в добрых сказках, не иначе. Слишком просто. Он подходит к проезжей части и без труда ловит такси — это ведь самый центр, желтые машинки — визитная карточка города. Чонгук втискивается на переднее сиденье Форда и вместо того, чтобы продиктовать адрес, просто вручает водителю бумажку, оставленную Джуном. Таксист, огромное спасибо, не досаждает разговорами и, включив счетчик, вливается в поток других машин. Тэхен живет за городом, и это немного не вяжется с тем Тэхеном, что существует у Чонгука в воображении. Тот, второй Тэхен, живет в центре в роскошном многоэтажном доме. Не в небоскребе, но тоже высоком. А еще тот Тэхен ходит по клубам, потому что для этого создан по всем параметрам, и заводит нового фамильяра каждую неделю. Тот вымышленный Тэхен живет в роскоши, на которую вампиры так падки из-за отсутствия рамок — жизни хватит на все, чего только захочешь, а деньги — всегда дело правильно использованного времени. Ему нет дела до простого бытового уюта, к которому обычно стремятся смертные. Ему вообще ни до чего нет дела, на то он и Тэхен. В реальности все не так поэтично. Тэхен живет в небольшом таунхаусе, из тех одинаковых, что неровными рядами перемежаются аккуратно стриженными лужайками. В такие родители возвращаются не позже шести, чтобы провести вечер с семьями, из таких дети по утрам отправляются в школу самостоятельно, ведь ничто не может угрожать жизни в этом добром, идеальном мире ровного асфальта, цветочных клумб и приветливых улыбок. Все это — маленький, будто бы камерный рай, невзначай обосновавшийся за пределами шумного мегаполиса. Жизнь в таком месте тоже требует денег, как и жизнь в центре, но это производит совсем другое впечатление. Чонгук разглядывает домики, проплывающие мимо в теплом свете уличных фонарей, и все не может сложить воедино: так что Тэхен вообще из себя представляет? И что он забыл в таком чудесном месте? Неужели он действительно живет тут? Чонгук снова оказывается в ловушке предубеждений, этой дурацкой привычки окрашивать в черное и белое, плохое и хорошее. Он все еще уверен в необходимости убить Тэхена, но теперь уже не знает, как это лучше сделать — это место кажется безопасным, не хотелось бы лишний раз никого пугать и тревожить. У него слишком сильное чувство справедливости. Когда дело доходит до защиты смертных, он чувствует себя, как этот типичный коп-идеалист из американских фильмов про пятидесятые, прямо Рассел Кроу в «Секретах Лос-Анджелеса». И порой это мешает обыкновенной способности мыслить логически. Он закрывает глаза, прислонившись к стене машины, и старается ни о чем не думать. Но не думать ни о чем сложно, когда нога снова начала кровоточить, а еще кажется, что он снова отрубится сейчас, если продолжит сидеть с закрытыми глазами. Но ничего. Скоро все это закончится. Когда водитель останавливается, Чонгук открывает глаза. Вокруг темно, но они явно у одного из домов. По сути, это один двухэтажный дом, разделенный на две зеркальные половины крепкой несущей стеной — такие предназначены сразу для двух семей. Таксист называет цену, и Чонгук достает кошелек, и расплачивается, и напоследок бросает невзрачное «увидимся», и только потом, закрывая дверь, думает, что это самая дурацкая фраза на свете. Такси отъезжает, и Чонгук остается один. Он переходит улицу, проходит мимо двух машин, находит нужную половину — они отличаются буквами. И вот он, тот самый момент. Чонгук стоит у входа и разглядывает дом. За шторами проглядывается свет ламп, но не видно, чтобы кто-то двигался. У внешней двери ровными рядами разложены колотые сосновые дрова, и это вызывает улыбку: если топишь дома камин, то знаешь, что у сосны самая маленькая проводимость тепла. И учитывая, что Тэхен вампир, эта особенность кажется даже милой. Чонгук вдруг хмурится, напоминая самому себе, что не умиляться сюда пришел. И, если честно, его немного развозит, как после хорошенького количества шотов: он чувствует, как пошатывается. Видимо, от того, что физически Тэхен теперь гораздо ближе, организм совсем слетает с катушек. Ох, вау. Как же кружится голова. Чонгук хмурится и собирается с силами, прислоняется к стене и пытается сосредоточиться. Но это выходит скверно, и он в ужасе понимает, что совсем не контролирует ситуацию — то самое состояние, когда, обливаясь холодным потом, умоляешь себя не отключаться прямо на улице. Оно уже порядком поднадоело, но от этого никуда не уходит. Он достает свой Desert Eagle, проверяет патроны, со щелчком вставляет магазин обратно. А потом снимает с предохранителя и опускает в обеих ладонях, как полицейский перед заданием. Если бы он пошел в полицейскую академию, то никогда не оказался бы в такой ситуации. Возможно, Тэхен живет не один. Или вообще с кем-то смертным. Но Чонгук об этом не думает. Способность думать что-то резко ограничилась в последнее время. Он звонит в дверь и целится на уровень головы — они с Тэхеном примерно одного роста, если память не изменяет. За дверью слышатся шаги, кто-то вприпрыжку спускается по лестнице, и Чонгук понимает, что тот уже знает о его присутствии. Раздается милое (и, мать его, другого слова не подберешь) «сейчас открою!», ручка поворачивается, и Тэхен собственной персоной оказывается перед ним. В серой хлопчатобумажной футболке с длинным рукавом да черных домашних галифе, немного взъерошенный, будто только проснулся — что, в принципе, понятно, ведь стемнело не так давно. Чонгук впервые видит его таким настоящим — бледным и мертвым. У него на лице выражение приветливого предвкушения — на том самом лице, в которое сейчас надо выстрелить, как давно планировал. Чонгук замирает на мгновение, но Тэхен, совсем не удивляясь, смотрит на него, потом на ствол, и снова на него. А потом глубоко вздыхает и манерно закатывает глаза, чуть ли не скрещивая руки на груди: — Ох, иди к черту, Чон Чонгук, — чеканит он и захлопывает дверь прямо перед носом. Чонгук срабатывает инстинктивно, незамедлительно жмет курок, и отдача проходится по обессиленному телу последним импульсом, прежде чем его вдруг слабо, но неумолимо ведет в сторону, к ровным сосновым бревнышкам. Пуля слишком легко проходит и где-то вдалеке слышится звук бьющегося стекла. А значит, никто не пострадал. Дверь тут же распахивается, и Тэхен озлобленно шипит, порываясь вперед: — Ты вконец свихнулся?! — он вскользь осматривает пробитую дверь, потом оглядывается по-сторонам, с нечеловеческой силой вцепляясь в запястье. — Вот так, без глушителя посреди ночи? Это тебе не какое-то вашингтонское гетто, придурок! Ты вообще представляешь, как… Но Чонгук этого не замечает, больше не слышит — он валится с ног, не чувствуя тяжести любимого пистолета в руке и больно стукаясь головой о бетон дорожки, утягивая Тэхена за собой вниз. Перед глазами карусель всполохов, и наконец нет больше ничего — только сомнительное ощущение, что единственная цель, которая вообще могла быть в его положении, наконец достигнута. И цель эта — совсем не убийство Ким Тэхена. — Эй, эй, Чонгук, я же не… — Тэхен второпях прощупывает его плечи и грудь, быстро опускаясь на колени. — Ты чего? Чонгук, что с тобой? Что с твоей рукой? Эй, Чонгук, подожди, ответь мне, не… И это удивительно. Или было бы удивительно, если бы на удивление еще оставались силы. Чонгук отключается, и это немного предсказуемо. И почему-то впервые не страшно. Может, от того, что виновник всякого страха чуть ли не паникует, пытаясь привести его в чувство, и что-то подсказывает, что это совсем не от боязни неприятностей с полицией. Чонгук упускает этот момент, растянувшись на холодной каменной дорожке. Он вообще много важного упускает во всей этой ситуации, окончательно потерявшись в своих хромающих принципах. Ведь он не может смотреть непредвзято. И, возможно, именно поэтому оказался там, где оказался. Таким, каким оказался. Приходя в себя, Чонгук думает, что проспал по крайней мере сутки, как в прошлый раз. Но после тщательного анализа фонарных бликов на белом потолке, который первым предстает взору, кажется, что это все тот же вечер, просто чуть позже. Собирая в кулак всю свою силу воли, он поворачивает голову набок и оглядывает комнату — просторную гостиную с журнальным столиком, камином и несколькими книжными шкафами. Ах, он, оказывается, интеллектуал. «Его» в гостиной не находится, но судя по свету из коридора, дома Чонгук не один. Он устало опускает веки, утомившись от одних только движений глазами. Судя по всему, Чонгук лежит на диване: голова на удобной подушке, укрыт большим пледом из шерсти и кашемира. Очень мягенько. И очень тепло. В голове проносятся флэшбеки падения, отнюдь не грациозного, и Чонгук тянется к плечу, чтобы проверить рану. Повязка сидит крепко и надежно, и он успокаивается и опускает руку. Волноваться не о чем, перевязка понадобится не скоро. Но потом понимает: это слишком крепко, будто он вовсе не двигался с тех пор, как перевязался. А это ведь совсем не так. Он снова тянется к плечу, и снова ощупывает ее, а потом кожу вокруг. Ох, неужели? Чонгук заглядывает под плед и понимает, что лежит не просто без своей толстовки — даже без футболки под ней, в одной только новой повязке. Он отпускает тихий смешок и откидывается на подушку. И почему-то от этого самодовольная ухмылка так и просится на губы. Он смотрит в потолок, а потом медленно тянется к пуговице штанов. Та легко сдается, за ней следует и «молния» ширинки. Чонгук запускает ладонь под ткань и касается повязки. Чистой, новенькой, тугой повязки на своем бедре. Совсем не такой, какой она была бы после этих часов поиска дома Тэхена. Отсюда следует несколько странных, но неизбежных выводов: Тэхен не только не убил Чонгука при встрече, но еще и уложил у себя дома на диванчике под пледом и перевязал его болячки. Это несколько путает все карты. Но сути не меняет. Чонгук не чувствует поблизости пистолета, и удивляться этому было бы странно: еще бы Тэхен оставил при нем смертельное оружие. Убить вампира голыми руками? Изи. Самый невероятный поворот теперь кажется возможным — жизнь в последнее время приобретает колорит гонконгского кино. После нескольких минут (или часов?) он снова открывает глаза и снова наблюдает перед собой один только потолок — на нем следы фар накладываются на фонари, и получается небольшое светопредставление. Но машина быстро проезжает, и все возвращается на свои места. Вокруг тихо. Если бы у Тэхена тут были механические часы, было бы слышно, как они тикают. Чонгук, честно, ломает голову. Такого ответа на попытку убийства он совсем не ожидал — с чего станешь укладывать незадачливого киллера у себя дома под кашемировым пледом, перевязав его раны? Из какой-то многоуровневой жалости? И что это за вселенское терпение? Глядя в потолок, Чонгук представляет, как медленно Тэхен раздевает его. Как тянет за края футболку, как расстегивает штаны и приспускает их. Вот так, чтобы перевязать ногу. Зачем еще можно кому-то штаны снимать? Чонгук невольно улыбается, снова, и тихонько потягивается, как довольный кот. Это внимание ему льстит. Но оно ничего не меняет, и ему нужно найти пистолет — вряд ли в доме есть еще что-то, чем можно пришить вампира. Бревна — и те сосновые, кол правильный не сделаешь. Чонгук снова поворачивает голову и осматривает комнату, не надеясь найти ничего дельного. И он не находит, потому что ни один вампир не станет держать в доме оружие для собственного убийства. Он лежит так еще некоторое время, но ничего не меняется: никто не появляется в гостиной и в коридоре нет никакого движения. И, вполне возможно, на самом-то деле никого дома и нет. Чонгук садится и протирает глаза, удерживая плед подмышками, как героиня мелодрамы — белоснежное одеяло. Теперь справа окно, а за ним — очередной беспечный вечер тихого престижного района. Никаких полицейских или скорой помощи, никакой толпы обеспокоенных соседей. И это удивительно, ведь Desert Eagle — мощный и громкий пистолет. Невероятно, но, похоже, никто не обратил внимания. В том же дремотном дурмане он поворачивается и опускает ноги на пол, а потом снова оглядывает гостиную, уже с другого ракурса. Теперь в глаза бросаются большие окна с плотными шторами — такими, чтобы свет днем не проникал совсем. Несложно представить, как каждое утро Тэхен закрывает их точно так же, как люди это делают по вечерам. Но сейчас они открыты. И хотя вампиры действительно умирают от солнца (впрочем, не так быстро, как принято в поп-культуре), большинство предпочитает в домах настоящие окна. Чонгук набрасывает плед на плечи, поддерживает его руками и поднимается, как принц в мантии. Не то чтобы дома холодно — в камине тихонько потрескивают дрова, просто разгуливать топлесс было бы странно. Чуть покачиваясь, он делает шаг, а затем другой, будто вспоминая, как это вообще работает. «Это» — его ноги. Он медленно обходит пустой журнальный столик, отлично выдерживая равновесие, и подходит к камину. Приходить в себя в чужом доме без хозяина — всегда несколько неловко и ведет к понятому замешательству. А если это еще и дом вампира, которого ты все еще намереваешься убить, то остается понятный вопрос: а что дальше-то? Чонгук подходит к камину не потому, что это такая уж интересная часть интерьера. Просто это единственное, что подает признаки жизни — огонь играется оттенками на стенках, легонько подрагивая. Видимо, дрова подкладывали совсем недавно. Чонгук подходит ближе и чувствует, как становится жарче. Дома тепло, но от огня тепло по-другому — по-живому так. И невольно думается, что камин разведен специально для него. Хотя Тэхен наверняка топил до этого. Чонгук замечает на полке стопку брикетов для розжига, а около, справа, подставку для бревен. Тэхен явно любит топить камин. Может, у него вообще кинк на живое тепло. Это бы многое объяснило. Около принадлежностей для камина в лучших традициях прошлого века лежат стопочкой виниловые пластинки. Несколько штук можно заметить и в книжном шкафу у противоположной стены. Похоже, Тэхен их коллекционирует. То есть, он реально держит их вот так. Небось и пылинки стирает влажной тряпочкой. И выбор такой странный: здесь «the dark side of the moon», «blossom dearie», кое-что из джаза и классики. Ну, точно интеллектуал. — Что ты делаешь? — звучит за спиной, и Чонгук вздрагивает от неожиданности. Он замирает с Брубеком в одной руке и Равелем в другой, а потом медленно поворачивается. Простые виниловые пластинки, а тон такой, будто Чонгук его личный дневник читает. Тэхен стоит, опершись о дверной косяк. И прежде, чем встретиться глазами, Чонгук видит, как его взгляд бегло проходится снизу вверх и только потом задерживается на лице. Он предпочел бы взглянуть еще раз. Но почему-то не делает этого, только смотрит, смотрит прямо. Лицо, как маска — ничего не прочитать. — О, извини, искал фотографии друзей и родственников, — улыбается Чонгук собственному сарказму (остроумно же, а?), но Тэхен не улыбается в ответ. Он продолжает разглядывать Чонгука, а потом отвечает, скрестив руки на груди: — Их там нет, — и, разворачиваясь, добавляет: — Я предпочитаю джаз. Видимо, заходил проверить, действительно ли Чонгук уже поднялся. Чонгук опускает пластинки на камин и устремляется за ним в коридор, а потом и на просторную кухню. Он многое хочет спросить, но не знает, как — не знает даже, с чего начать. Это нормальная кухня, вполне обычная по американским меркам. С широкими столешницами и удобной варочной панелью, с большими окнами и горшочками цветов и зелени на подоконниках. Много зелени, с угла холодильника вообще плющ свисает. Нормальная кухня в нормальном доме. И даже Тэхен в окружении всего этого выглядит до непривычного нормально. Он ставит на плиту сковороду для гриля и ждет, пока та нагреется. Вот стоит и ждет, все тут. Тянутся минуты, Чонгуку на полном серьезе начинает казаться, что Тэхен забыл о его присутствии. Но тот вдруг говорит, не оборачиваясь: — Сходи вниз и возьми футболку какую-нибудь, — голос звучит устало, как будто его обладатель уже сто раз пожалел, что вообще с Чонгуком связался. — Там в верхнем ящике комода, — и он неопределенно машет ладонью куда-то в сторону коридора и лестницы вниз, в полуподвал: дом построен на холме, так что первый этаж находится под землей наполовину. — Твою я выкинул из-за запаха и вообще… — Чего? — недоумевает Чонгук. — Ты выкинул мою футболку? — Она была порванная и все такое, — с этими словами Тэхен открывает магазинную упаковку и перекладывает что-то на сковороду, от чего та вдруг шипит. — Но это моя вещь! — он не догоняет, зачем вообще что-то такое делать. — А это мой дом, — говорит Тэхен, регулируя температуру. — Иди достань ее, — выпаливает Чонгук, недовольно скрещивая руки на груди, вставая в позу, как при ссоре ребенка со старшим. Впрочем, почему «как»… И тогда Тэхен разворачивается и наконец глядит на него: — Сам иди достань, — он возмущенно поднимает брови. — Мусорный бак у двери, — и кивает в сторону улицы прежде, чем снова развернуться к плите. Чонгук щурится, смотря на него. Потом сжимает губы, пытаясь придумать ответ. А потом закутывается в плед и направляется к лестнице, чтобы спуститься к входной двери. Лестница, кстати, покрыта ковром, тоже типично. Придурок Тэхен, господи. Он быстро оказывается на первом этаже, и покрытие сменяется плиточным — становится холодно. Кое-как Чонгук ориентируется в слабом свете, проходящем с улицы, и почти наощупь находит нужную дверь. Он тянет ее на себя и выходит на улицу. Ногам еще холоднее, но это даже приятно. Вокруг темно, ни души. В соседних домах горит свет, но все шторы задернуты и жалюзи опущены. Все так же придерживая мягкий плед, Чонгук смотрит на мусорку и пытается понять, зачем вообще вышел. Не будет же он в самом деле ее доставать? В голове все еще туманно после сна, но, кажется, ему просто нужно было уйти куда-то как можно скорее. Он лениво вытаскивает руку и поднимает крышку, глядит вниз. О, да, вот и она. Лежит скомканно поверх пакетов, в темных пятнах крови. Чонгук смотрит на нее долго, будто это какой-то проводник в выброшенное прошлое. А потом вдруг все понимает и давится тихим смешком. Очевидно. От нее просто нужно было избавиться. Пятна крови. Крови Чонгука. Тэхен небось выносил ее на улицу, зажав пальцами нос, ведь знает, какова она на вкус. А с той, которую уже пробовал, гораздо сложнее сдерживаться. Укусы вампиров и секс — такие взаимосвязанные штуки. Ломка с обеих сторон. И усилия Тэхена заслуживают уважения. Смешной он. Чонгук посмеивается и опускает крышку на место, покачивая головой. И не скажет ведь, не признается. Может, совсем как Чонгук, не признается даже самому себе. Они друг друга стоят. Он с улыбкой поднимает голову и повторно обводит глазами соседние дома. Свет теперь горит только в двух окнах. И еще в одном гаснет в этот самый момент. Чонгук разглядывает немые жалюзи, а потом переводит взгляд вперед, туда, где располагаются другие дома. Фонари освещают только дорогу, и между коттеджами создаются непроглядные слепые пятна. И сами коттеджи зияют темными окнами. Слишком темными, даже для ночи. Ведь всегда есть те, кто засиживаются допоздна. Необщительные программисты или подростки-бунтари, мать-одиночка с безобидной бутылкой шардоне, молодые влюбленные со своими безумными играми, кто-то да оставит свет на ночь. Даже в тихом районе. И поэтому такая внезапная темнота кажется избыточной, неправильной и подозрительной. Такое бывает в старых фильмах, когда вдруг воцаряется мертвая тишина и главный герой оглядывается со словами: «Кажется, за нами следят». Он оказывается прав: враги тотчас же выскакивают из засады и бросаются в бой. Чонгук прислушивается, разглядывает тени и окна, пытаясь отыскать что-то. Но «что-то» не отыскивается. И тогда он думает, что стал законченным параноиком. Хотя интуиция и само нутро кричат об обратном. Чонгук поворачивается и возвращается в дом, плотно закрывает дверь и стоит около, все еще сжимая ручку. Но ничего не происходит. Все тихо, все спокойно. Отходя вглубь, Чонгук направляется в первую попавшуюся комнату, но там только большое окно да диваны напротив широкой пустующей стены. К потолку прикреплен проектор. Видимо, тут Тэхен с друзьями-вампирами смотрит комедии. Чонгук живо представляет, как все вместе они собираются, чтобы пересмотреть в сотый раз что-нибудь из «Монти Пайтона». Как настоящие старперы. Улыбаясь, Чонгук чувствует, как напряжение отпускает. Проходя в соседнюю комнату, он думает, что могло просто показаться. На сей раз это комната без окон. Здесь вместительный комод и большой гардеробный шкаф. А еще, Чонгук не сразу замечает, гроб. Тоже вместительный. Наполовину он находится в углублении и больше похож на низкую кровать — ей бы и являлся, если бы не крышка. В нем такой же плед, как тот, в которой завернут Чонгук, а еще подушка в белой наволочке с травяным принтом. Рядом прикроватный столик со стильной лампой и стопкой книг. Интересно. Вообще, Чонгук впечатлен. Да, вампирам приятнее спать в своих гробах — такой homecoming немножко, как в теплое одеялко завернуться, но это совсем не обязательно. Их необходимость популяризирует Голливуд. Как и многие другие необходимости. Над гробом коллаж из фотографий и открыток, украшенный небольшой диодной гирляндой. И сначала это смешно, ведь так делают только мечтательные девочки, чтобы подружки фотографировали этот паноптикум на свои модные полароиды, но потом на глаза вдруг попадается черно-белая фотография молодого парня, стоящего в компании, и смеяться больше не хочется. Волосы у него длиннее, чем сейчас, на переносице очки, но и так понятно, кто этот ботаник в костюме пятидесятых. Этот послевоенный антураж во всем, даже в том, как держат себя те, кого война счастливой случайностью миновала. На лицах у них улыбки. Светлое будущее впереди. И от этого мурашки пробегают по спине. «Помните нас, ибо мы тоже жили, любили и смеялись». Тэхен почти тот же. А значит, это одна из предсмертных фотографий. Чонгук тянет пальцы и касается старой бумаги, не исключая, что тот снова появится из ниоткуда в дверном проеме — а может, только этого и дожидаясь. Он поглаживает пальцами черно-белую щеку, пытаясь вспомнить, как она чувствовалась тогда, когда все было так просто. Это все так интересно и так… Неожиданно грустно, что Чонгук задерживается у стены. Открытки здесь от самых разных людей с самых разных точек мира, фотографии любительские. А еще есть какие-то письма и вырезки из журналов, и это очень странно. Снова не вяжется с тем Тэхеном, которого Чонгук знает. После спальни он заглядывает в большую, просторную комнату с высоким потолком. Окон здесь тоже нет, но зато есть большой стол и книжные шкафы от пола до потолка. Чонгук медленно проходит к столу, рассматривая полки и обнаруживая на них самые разнообразные надписи. Коллекция настолько разномастная, что находится как Ясперс, так и Джейми Оливер — книгу последнего видеть дома у вампира несколько странно, но Чонгук уже ничему не удивляется. Все это выглядит, как прекрасно обжитое рабочее место — на столе ноутбук и принтер, книги стопками, что-то справочное, какие-то вечно-отчетные чеки, договоры. Чонгук берет несколько бумаг и пролистывает их. Похоже, в баре Джуна Тэхен помогает с бухгалтерией. Он возвращается на кухню, надев первую попавшуюся футболку (Black Sabbath, тур девяносто первого года). Тэхен уже во всю готовит гарнир, комната наполнена запахами овощей — такие продаются замороженными смесями, сам Чонгук их обычно мешает с рисом. Так что домашние флэшбеки обеспечены. Он все еще замотан в плед, но подходит к Тэхену и становится рядом, опираясь спиной о столешницу. Тэхен приходится по нему быстрым взглядом — таким, будто хочет спросить, все ли в порядке — и снова посвящается готовке. Он делает стейки. Стейки, которые шипят на сковороде и пахнут божественно, как пахнет хорошее мясо. Обстановка напряженная, и Чонгук не понимает, как с ним разговаривать. Они не друзья, не любовники, не коллеги, даже враги из них, очевидно, так себе — стал бы Тэхен так париться. Чонгук не понимает. Он наблюдает, как Тэхен помешивает овощи на другой сковороде, и тот, охотно подыгрывая, никак это не комментирует. Только отупело помешивает кусочки моркови, брокколи и фасоли деревянной лопаточкой, будто для этого одного был создан. Эту встречу Чонгук себе представлял по-другому. Время перетекает плавленным свинцом, молчание оседает тяжестью на мебель, еду, на них обоих. — Почему ты готовишь стейки? — недоумевает наконец Чонгук. Неловкость между ними достигает того максимума, при котором можно говорить уже, что угодно. Хуже не будет. — Говядина, — объясняет Тэхен. — Тебе нужен гемоглобин, — и Чонгук догоняет. Нет, не забота это вовсе — так, гарантия. Ох, Тэхен видит его и знает, что ему нужен укус. Знает, что сам хочет его укусить. И еще он знает, какая кровь вкуснее. Кринж, конечно. Чонгука чуть подергивает от отвращения. Тэхен достает из настенного шкафа тарелку и ставит ее на столешницу, а сам отправляется к столу — Чонгук не сводит глаз, но Тэхен будто не обращает внимания — раскладывает приборы и заканчивает сервировку. На столе салат из рукколы и кедровых орешков, а еще эти настольные коврики из тонких палочек, которые обязательно находятся у тех, кому уже совсем нечего покупать в дом для комфорта. Видимо, Тэхен свой дом очень любит. Сказать, что происходящее не укладывается у Чонгука в голове, будет существенным преуменьшением. Он старается не думать о том, что Ким Тэхен, пока он был в отключке, сгонял в магазин и теперь для него готовит ужин. Тэхен возвращается к плите, снова берет лопатку, кладет мясо и гарнир, а потом возвращается к столу, ставит тарелку и сам садится напротив. — Ты тоже можешь присесть, — говорит он вдруг, смотря на Чонгука. И тогда Чонгук хмурится, но все-таки двигается вперед и присоединяется, садится напротив. — И, да, это для тебя, — добавляет Тэхен. Видимо, Чонгук совсем потерянно выглядит. Он хочет сказать, что не голоден, что подачки ему не интересны, но мясо пахнет так хорошо, а он так плохо ел в последние дни и так хочет просто чего-то хорошего для разнообразия, что слова застревают в горле — отказаться просто невозможно. Ох, он совсем растерял свою гордость. А может, ее и не было никогда? Да и зачем она вообще? Гордостью не наешься. А вот горячим стейком — вполне. Не поднимая глаз, он представляет, как Тэхен наблюдает за этими метаниями, и тогда однозначно тянется за приборами, и отрезает первый кусочек, и пробует его, и млеет от удовольствия. Если бы Тэхен хотел ему навредить, то не стал бы травить. И хотя само присутствие вампира заставляет напрягаться, Чонгук позволяет себе насладиться. Они сидят в тишине — Чонгук, все еще в пледе, поглощает поздний ужин; Тэхен наблюдает за ним, как за супругом, поздно вернувшимся с работы. Чонгук ждет чего-то неопределенного, но явно грядущего. И это «что-то» наконец случается. Тэхен нарушает молчание до того, как Чонгук успевает доесть. — Тебе лучше? — спрашивает он тихо. — Да, — признается Чонгук и чуть не говорит «спасибо». Но, учитывая, что вся эта херня из-за Тэхена и происходит, вовремя замолкает. — Здорово, — говорит Тэхен. — Тогда не отходи далеко, — ведь фамильяру на физическом уровне лучше рядом с тем, кто его укусил. Вне зависимости от контакта и природы отношений. Странная, но неожиданно полезная фича — благодаря ей Чонгуку действительно лучше. Тэхен не выглядит так, будто состояние Чонгука ему нравится — в этом нет никакого триумфа победителя. Только непонятная усталость и, возможно, даже жалость. Он странный. Нечитаемо странный. Чонгук хочет задать совсем другой вопрос, но вместо этого интересуется: — Все эти книги… Там, внизу. Зачем они тебе? — Польза бессмертия в том, что можешь освоить все профессии, какие только пожелаешь, — Тэхен пожимает плечами, глядя в стол. — Побывать всем, кем только можно. — Но зачем? — тут же спрашивает Чонгук, не подумав. — А только это и остается, — Тэхен невесело улыбается и откидывается на спинку, отчего Чонгук задерживается на его грудной клетке, такой широкой, чуть поднимающей ткань. Тэхен замечает взгляд и слегка улыбается, так что Чонгук отводит глаза. От сытного ужина становится спокойнее и находятся силы говорить о том, о чем совсем не хочется так прямо и так открыто с этим человеком. Не-человеком. С этим вампиром, который когда-то был человеком и даже оставался на фотографиях. — Почему ты укусил меня? — он больше не временит, откладывая приборы. Тэхен склоняет голову вбок и медлит прежде, чем ответить. Чонгуку снова становится не по себе. Даже неумелый новичок-вампир убивает за считанные секунды, а у него нет вообще никакого оружия. Как в клетке под прицелом. Тэхен всматривается в него так, будто знает все на свете — даже то, чего не знает сам Чонгук. — Потому что я вампир, вампиры кусают людей, — наконец говорит Тэхен, отстукивая по коврику длинными пальцами. У него такие ухоженные ногти, что Чонгук невольно засматривается. — Учебники, что ли, не читал? — Почему я? — спрашивает Чонгук прямо, глядя на него в упор — признаваясь, с трудом выдерживает чужой взгляд. Читал он учебники. Может, не так много, как этот вечный студент напротив, но порядочно. — Не делай другому того, чего не желаешь себе, — назидательно сообщает Тэхен, медленно кивая головой. — Правило универсальное. — Это что еще за бред? — хмурится Чонгук. Не следовало ожидать прямых ответов на прямые вопросы. — Это Библия, — Тэхен поднимает брови. — Знаю, что Библия. Причем здесь это? Чужие губы прорезаются очередной ухмылкой. Ох, конечно. — Ну же, Тэхен, — Чонгук делает акцент на имени. — Почему именно я? — Потому что ты известный охотник, Чонгук-а, — отвечает Тэхен. — А мы ведь ненавидим охотников, верно? По умолчанию. Или этого ты тоже не знал? Чонгук сжимает челюсти. Тэхен просто издевается над ним, выставляя все черно-белым. Он получает от этого удовольствие — выводит Чонгука, наслаждаясь каждой чертовой секундой процесса. Он высмеивает истины, на которых держится сам мир. Задевает. Нормального ответа от него не дождешься. Вдох, выдох. Нужно успокоиться. Чонгук отодвигает пустую тарелку. Было вкусно, можно было бы оставить комплименты повару. Если бы поваром не был Тэхен. — Ты ошибаешься на мой счет, — говорит вдруг Тэхен. Чонгук настороженно глядит на него, и тот продолжает: — Вы все ошибаетесь, — еще одна пауза. — Вампиры давно уже не представляют опасности для человека. Ну, такой серьезной опасности, — объясняет он, видя, как меняется лицо Чонгука. — И средневековые установки о «правильном» и «неправильном» устарели. Нельзя казнить людей за то, что они не такие, какими вы хотели бы их видеть. — Мертвых людей, которые других людей делают мертвыми, — с сарказмом дополняет Чонгук. — Мертвых людей, — Тэхен покорно соглашается. — Но других людей они мертвыми не делают. Разве что, по неосторожности. Или по стечению обстоятельств. — Ох, вот здесь вот притормози, — Чонгук поднимает ладонь. — Все происходит по стечению обстоятельств, порождая тем самым новые стечения обстоятельств. Это вообще одна из самых размытых формулировок, которую люди используют постоянно. — Я о том, что это редко бывает из злого умысла, — объясняет Тэхен. — А, так стечение обстоятельств — противоположность злого умысла? — уточняет Чонгук, и Тэхен закатывает глаза: — Ты только что полностью перевернул смысл моих слов. Дело вообще не в этом. — А в чем? — Чонгук скрещивает руки на груди, снова, как пытливый подросток, что только и умеет придираться к формулировкам. — В том, что почти все вампиры перешли уже на кровь животных, — говорит Тэхен. — Некоторые закупают донорскую кровь. На дворе не шестнадцатый век, как бы. — Фамильяры умирают, — отрезает Чонгук так, будто утверждение его самого ни коим образом не касается. Сейчас ему хорошо, и этого достаточно. — Нет, — тут же парирует Тэхен. — Если становятся фамильярами по собственному желанию. Реабилитация в присутствии укусившего вампира проходит быстро и безболезненно. Никто никого не принуждает. Вампир не противоположен человеку. Он альтернативен. Разница существенная, а? Они молча смотрят друг на друга. Крыть нечем, но Чонгук не так прост — он не станет принимать чужую сторону. — Это бред, — отвечает он наконец. — Фамильяры все равно умирают — больше всего умирают от укусов. Чистая статистика. — Я не говорю, что такого не случается вообще, — объясняет Тэхен. Тон такой, будто до Чонгука не доходит очевидное. — Иногда бывает, но это не регулярная практика. И, да, не отрицаю, кровь смертных вкусна, твоя, например, — он улыбается так дружелюбно, что по коже мурашки проходят. — Но ее пьют, скорее, молодые вампиры. Неопытные и глупые. Взрослые такого не делают. У вас не было вампирской психологии, что ли? — Была, — бурчит Чонгук, понимая, к чему он клонит. Жизненный цикл вампира делится на несколько фаз, первые из которых меняются с невероятной быстротой — сперва вампир чувствует себя жертвой, затем осознает положение и начинает им пользоваться на полную (потому молодые — самые безбашенные и самые опасные). Наигравшись, он впадает в фазу затяжного экзистенциального кризиса. А потом, преодолевая и его, становится наконец взрослым и осознанным. Цикл напоминает человеческий. — Таким был тот мелкий, которого ты убил в Бостоне, — говорит Тэхен. — Ну, или кто там его из вас убил… Суть в том, что так не каждый живет. — Живет, — крякает Чонгук. — Ох, хватит придираться, — раздраженно. — Нужно не отстреливать вампиров, а учиться сосуществовать с ними. Заниматься образованием молодых и обеспечивать условия взрослым. Хватит использовать других для выхода своей агрессии. Это борьба с ветряными мельницами и только хуже все делает. Может, и мертвые, но мы тоже люди. Чонгук хочет ответить, но не отвечает. В этом просто нет смысла, ведь Тэхен пытается убедить его. Но вот в том, как он убеждает, как говорит, есть что-то неумолимо притягательное. Так, как притягательна речь умного, эрудированного человека — хочется слушать и позволять вешать себе лапшу на уши. Хоть часами. Ум — это сексуально, думает Чонгук. И когда Тэхен говорит, что его кровь вкусна, это тоже сексуально. Доказывает, что идея с кровью животных не работает. Доказывает, что Тэхен хотел бы еще, как хочет всякий вампир. Сколько бы ни утверждал, что сдерживаться ему в самый раз. Должно быть страшно и жутко, но нет. Кровь не стынет в жилах — закипает. Чонгук вспоминает тот укус, и даже он теперь кажется не таким больным и ужасным. И горячий язык Тэхена на его бедре — это уже интересно. Как бы Чонгук ни был обижен, даже тот укус был сексуальным. Так, очень по-тэхеновски сексуальным. Или Чонгук совсем уже тронулся. Чонгук поспешно меняет тему, зная, что они сваливаются в многовековую полемику. — Окей, тогда еще кое-что… Как ты добился такой температуры тела? — Чонгук уже знает ответ на вопрос, но хочется, чтобы Тэхен рассказал сам. — Я имею в виду, той ночью ты был таким… — Теплым? — подсказывает Тэхен услужливо: — Экстази. — Разве на вампиров действует? — спрашивает Чонгук с сомнением. — Не так, как на людей, — Тэхен пожимает плечами. — Никакого возбуждения, никаких изменений, только воспалительный процесс поднимает температуру тела, из-за чего вампира можно спутать с человеком — особенно, если он умеет пользоваться тоналкой, — он поднимает брови. — Организм не принимает, понимаешь ли… — Тэхен поджимает губы, водя круги пальцем по поверхности стола. — Отходняк такой, что сутки потом блюешь, думая, что все-таки можешь умереть, — Чонгук не хочет уточнять, как это — блевать одной кровью. — Такая полная чистка, приятного мало, — Тэхен поднимает на него глаза и вдруг улыбается игриво, так, как улыбался, когда они были наедине в прошлый раз: — Но ради этих бедер… Чонгук фыркает и отводит глаза в сторону. Оказывается, бедра во всем виноваты. И в том, что сейчас он не может мыслить адекватно, тоже виноваты бедра: он и раньше, отравленный ядом, этой живучей гадостью, постоянно думал о Тэхене, но теперь, в его присутствии, действие усиливается, и это уже просто тупо. — Ладно, — Тэхен поднимается из-за стола и глядит на него сверху вниз. — Мне, вообще, есть чем заняться. Так что на тебе посуда, — добавляет. — И салат убери в холодильник. — Что? — переспрашивает Чонгук и тоже поднимается. — Какая посуда?.. — Твоя посуда, — вздыхает Тэхен. — Помоешь ее и займись сковородками. — Что, и сковородками? — Чонгук не верит своим ушам. — Со всем этим жиром? — Именно, — довольно улыбается Тэхен, забирает его тарелку и проходит к раковине, жестом приглашая за собой. — Знаешь, нормальные люди для такого покупают посудомойку, — уперев руки в бока, Чонгук скептически наблюдает, как Тэхен выдавливает моющее средство на губку. — Ох, как же повезло. Будь я нормальным, пришлось бы доплачивать, — с этими словами он вручает Чонгуку губку и отправляется в коридор, попутно оттуда крича: — А так вот, видишь, услуги бесплатно. Чонгук сердито хмурится, а потом смотрит на губку. Средство почти полностью впиталось. Он смотрит на сковородки и тяжело вздыхает. Чертов Ким Тэхен. Реабилитация невозможна, это и дураку ясно. И то, что Тэхен убеждает в обратном, лишь доказывает, насколько он не шарит во всем происходящем. Ему хотелось бы мира, но мир невозможен. Ведь конфликт неразрешим. Противостояние вампиров и охотников — единственная константа, такая же реальная, как сам мир. И такая же старая, как мир. Они не первые, они не последние — не им менять естественный ход вещей, порядок мироздания, саму судьбу. Как бы Тэхену ни хотелось все изменить, ход вещей не меняется тысячелетиями — они просто подчиняются ему. И это никогда не закончится, как бы шестеренки механизма ни пытались остановиться. Он быстро заканчивает с посудой, ставит салат в холодильник и останавливается у белой двери. Холодильник у вампира дома. Для крови и витаминок. Не очень понятно, что делать дальше. И он стоит и пялится на дверь, покрытую магнитиками, мотивационными цитатами и заметками — даже вайфай пароль на месте, и не понимает, с чего начать. Сперва нужно вернуть пистолет, и только затем уже решать, стоит ли… — Вот, держи, — Тэхен аккуратно похлопывает по плечу, пугая и нарушая мысли. Поворачивая голову, Чонгук видит, что тот протягивает ему пистолет. Чонгук послушно берет его, и тогда ледяные пальцы Тэхена накрывают его пальцы, и сам Тэхен упирает дуло себе в грудную клетку — туда, где когда-то билось сердце. Тэхен обхватывает его руку обеими ладонями и снимает с предохранителя. На ощупь, не сводя глаз. Чонгук совсем не понимает, что у него на уме. Он тяжело сглатывает. — Ты можешь убить меня, как вы, убийцы, обычно это делаете, — сообщает Тэхен. — А можешь подумать для разнообразия своей головой и хотя бы попытаться понять, о чем я говорю, — он делает паузу. — Ты можешь вылечиться, Чонгук, — фраза отдается в голове эхом. — Снова нормально функционировать. Перестать быть фамильяром. — Если бы какой-то постельный режим мог помочь, мы бы об этом знали, — нервно отвечает Чонгук. — Не помогает и полное переливание крови. Лекарства не существует, Тэхен. — Ты не можешь этого знать, — Тэхен улыбается. — Возможно, ты прав. Но, возможно, и нет. Никогда не узнаешь, если не рискнешь довериться мне. — Довериться тебе? Вампиру? Который укусил меня? — усмехается Чонгук. — Сам-то себя слышишь? — Важнее, что и ты слышишь меня, — справедливо подмечает Тэхен. Чонгук медленно касается курка и взводит его. Тэхен улыбается. — Или у тебя остается выбор? Чонгук хмурится, не понимая, о чем он. Что это, обыкновенный блеф или же? — Откуда ты знаешь? — спрашивает он коротко, с силой упирая ствол в грудь. — Я внутри тебя, Чонгук-а, — Тэхен снова улыбается похабно и с явным подтекстом. — Я все знаю. От фразы внутри холодеет. Это, конечно, бред — не может Тэхен знать всего, не может быть в курсе того, что Чонгук чувствует. Связь так не работает — невозможно знать, как чувствует себя другой, даже если к нему тянет, даже если за пределом адекватного. Он не может знать, что Чонгук еле на ногах стоит и вообще уже маленько на грани, что назад нельзя. Тэхен не может знать, что Чонгуку не так много осталось. Не может, но каким-то образом знает — по глазам видно. Все он, мудак, знает и даже не скрывает этого. Поломавшись еще с полминуты, Чонгук все-таки опускает руки. Медленно, не веря самому себе. Это неправильно по всем инструкциям и предписаниям — он не пользуется возможностью, настоящим шансом. Он опускает руки, ведь это больше походит на фарс, чем на реальный шанс — вампир, фактически, сам вложил ему в руки оружие и сам приставил его к своей груди. — И все-таки, как ты себе п… — начинает было Чонгук, но вдруг замечает краем глаза, и… Снова все происходит слишком быстро. Раз, два, над головой тонкий свист, но это неважно, ведь Чонгук уже повалил Тэхена на пол — пули врезаются в противоположную стену. Тэхен распластался под ним, сжав зубы. — Что за дурная привычка, — он жмурится не от боли — от досады. — Чуть что, сразу убивать. Чонгук проверяет, не задело ли его. Красная точка лазерного прицела все еще стоит перед глазами мишенью. Он среагировал инстинктивно, он вернул долг за тот раз, когда сам отключился у двери — он не спасал Тэхена намеренно. Нет-нет, это просто автоматизм, дело привычки. — Ох, только не это, — стонет Тэхен, закрывая лицо и вжимая глаза пальцами. Голос такой, будто он сейчас расплачется. — Ты их ко мне привел, что б тебя… Не отвлекаясь на нытье, Чонгук скатывается с него и отползает за холодильник, чтобы сесть и отдышаться. Времени немного, минуты три максимум. Он проверяет обойму. Неизвестно, сколько человек в окружении. Скорее всего, не хватит даже целого заряда. — Машина во дворе, я за руль, — Тэхен опускается рядом, держа ключи, которые только что достал с холодильника вместе с кошельком. И, когда Чонгук удивленно смотрит, объясняет: — Серебряные или нет, пули для людей смертельны. Так что и тебе бы не помешало поспешить. Замечание справедливое. И, будто в подтверждение, безымянный снайпер проходит очередью по всей ширине окна. Тэхен закрывается руками, и Чонгук прыскает, представляя, как в голове у него мечется: «Без глушителя, мать вашу, без глушителя». В таком-то тихом районе, а. И тут же становится не по себе от того, сколько гражданских может пострадать от этих безумных игр. Надо скорее валить. Тэхен разделяет такое настроение: он поднимается и, согнувшись, пробирается к лестнице, спускается вниз. Чонгук направляется следом, снова чувствует прохладную плитку пола. Если цепочка по всему периметру, то с одним пистолетом выбираться бесполезно. Но, возможно, они подступили с одной стороны, рассчитывая на эффект внезапности. И тогда время еще есть, и все возможно. Тэхен открывает входную дверь и оглядывается по сторонам. Огня нет. Он осторожно выходит на улицу, и Чонгук повторяет почти бездумно. Взглянув на него напоследок, Тэхен направляется в сторону машины. Возможно, только возможно, Тэхен тогда наверху говорил правду. Возможно, все еще можно изменить. Так, как он и говорил. Если бы он хотел убить, то убил бы уже несколько раз. Чонгук глядит ему в спину и, сжимая в руке пистолет, принимает единственно важное решение. Он делает первый шаг и направляется следом. Все тихо. И время еще есть. И все возможно. Да-да. Все еще возможно.