paninaro

god is an astronaut — twilight

Чон Чонгук — немыслимое сочетание несовместимого, и очевидно не в ладах с собой. И со всеми окружающими тоже. Если нормального человека, по Фрейду, определяют способности любить и работать, то Чонгуку лучше бы задуматься о своем здоровье. Впервые оставаясь с ним наедине, Тэхен думает, что Чонгук не так уж и плох, как кажется. Заносчивый, самодовольный, невыразимо глупый. Но совсем не плохой. И умен, пусть и глупый. Вот так. Совмещает. И то, как Тэхен кусает его, это подтверждает: он хочет казаться большим и страшным, но на деле же маленький и наивный — сложно сдержать улыбку. Тэхену с ним интересно. Не сразу — с того момента, как Чонгук начинает говорить об убитом парне. До этого Тэхен был уверен, что попросту прикончит его в ответ, как одного из охотников — в конце концов, так они обычно и поступают друг с другом. Но нет же. Тэхен заплатил бы, чтобы еще разок увидеть это сожаление, полную потерянность в глазах мальчика. То гнетущее чувство вины, которое не рассчитываешь заметить в глазах серийного убийцы. То самое, благодаря которому он и остался в живых в тот вечер. Тогда он просит убить себя, в соответствии с нормами пафосных сюжетов, но Тэхен видит, как сожаление в глазах мешается со страхом — таким загнанным животным страхом, что появляется в глазах побитой собаки в момент очередного удара. И тогда Тэхен понимает, что это может быть куда интереснее, чем казалось. Он сразу представляет недовольство Намджуна и порцию нотаций от Хосока, ведь охотников надо истреблять, не задумываясь, если речь идет о самозащите. Никаких игр, никаких манипуляций. Охотников невозможно контролировать, не стоит даже пытаться. Он знает, что нельзя так. Но не может удержаться, когда видит, что охотник перед ним — что за чудесный инструмент для давно задуманной мести! — тоже живой и тоже может чувствовать. Чонгук глубоко сопереживает, и это все меняет. Меняет то, что Тэхен собирался сделать. Да, все просто. Он собирался его убить — убить как Чонгука, так и его напарника. Собирался с тех пор, как выяснилось, что под него кто-то копает. Это первое правило менеджмента — предотвратить, а не устранять последствия. Предотвратить нападение, а не отбиваться. Чтоб неповадно было. Он следил за ними обоими, но когда старшему приспичило свалить посреди ночи, остался один Чонгук, и все распределилось. До встречи в клубе Тэхен не был до конца уверен, как именно хочет добиться поставленной цели. Но потом все так закрутилось, что и цель поменялась — Тэхену захотелось поиграть. Доигрался, думает он, оставляя за спиной многолетний уклад быта, невыброшенный мусор и весь обжитой дом, к которому успел привыкнуть. Быть вампиром — значит ждать цунами, живя на берегу океана. Никогда не знаешь, где придется развернуться и бежать, сломя голову. И оставлять обжитое жилище — штука уже привычная. Но именно к этому дому Тэхен успел привязаться. Расслабился, привык к комфорту, закрыл глаза на то, чем является на самом деле. Противоестественным частным проявлением неживой материи, обладающим перечнем специальных характеристик, согласно подпункту номер один пункта «Вампиры: общие вводные сведения». Он поворачивает голову к Чонгуку. Тот лежит, положив голову на ремень безопасности: губы распахнуты, брови сведены к переносице, а грудь тяжело вздымается. У него снова жар, ему снова плохо, и от этого не спасает даже сон. Бесполезный пистолет лежит на коленях, но Чонгук все равно сжимает его так, будто собрался во сне от кого-то отстреливаться. Но все пули уже кончились — Чонгук героически расстрелял их по своим же коллегам, когда нужно было отрываться от хвоста — Тэхен пусть и любит свою старенькую камри, без этого бонуса оторваться от трех ленд роверов было бы не так легко. Но все получилось. И Чонгук сейчас с ним, нездоровый, но живой — уже что-то. Дышит, правда, тяжело и совсем плох. И в этот момент Тэхену снова кажется, что он вовсе не такой страшный, каким хочет казаться. Нет-нет. Совсем нет. По тому, как он себя держит, видно, что в глубине души Чон Чонгук — добрый мальчик. Просто с самого начала попал в плохую компанию — совсем не на ту сторону. Ему не помешало бы вернуться к нормальной жизни, только без охоты. Он вообще слишком правильный для этих игр. Такой правильный, каких и полагается использовать. Что еще с ними делать? Тэхен включает дальний свет, потому что встречных водителей не видно. Не сказать, что он готов был вот так сорваться в дорогу этим вечером. Намджун предупредил, что какой-то парнишка его ищет. И все-таки нужно было оплатить страховку на дом, но нет же, просрочил до последнего, и вот, срок истек. Никто ущерб не восстановит. Если еще будет, что восстанавливать. Зная, как работают эти головорезы, можно о доме забыть. Снова обосноваться на другом конце страны или в другой стране вовсе — Штаты себя давно дискредитировали, а вот где-нибудь в Европе можно забыть о проблемах и просто плыть по течению. Но перед соседями все-таки неудобно. Детей в школы и так поднимать тяжело, а тут еще эта третья мировая посреди ночи… Он смотрит в зеркало заднего вида, но ближайшая машина гражданская и порядочно отстает, и волноваться не о чем. Только Чонгук охает и тяжело втягивает воздух, а потом замирает. Но Тэхен чувствует, как капелька пота ползет по его виску. Он чувствует, как это тяжело. Человеческое тело слишком хрупкое, может и не вынести такого напряжения. Впрочем, если не вынесет, значит, так и нужно? Так это работает? Чонгук стонет в лихорадке, и Тэхена пробирает дрожь — хочешь или нет, а в этом всегда завязаны двое. И эти звуки заставляют думать о плохом-хорошем. О тепле кожи, о вкусе крови, о чертовом запахе, которым Тэхен и без того дышит весь вечер. Чувствовать и подмечать все так хорошо — иногда настоящее проклятье. Вот как сейчас, когда Чонгук охает от боли, но звучит так, будто… Он тихонько мотает головой, отгоняя воспоминания. Но это не работает. Никогда не работает. Львиную долю своего драгоценного времени Тэхен тратит либо на мысли о Чонгуке, либо на попытки от них избавиться. И сейчас это продолжается, когда Чонгук звучит так, как звучал той ночью, как звучал бы еще несколько часов, если бы Тэхен тогда не взял себя в руки. Возможно, не стоило все это начинать, думает Тэхен. Возможно, игра не стоит свеч. А потом думает, что только человек, на которого открыта охота, никогда больше не станет охотиться на других. Достаточно один раз попробовать, прочувствовать на собственной шкуре. Он тянет руку и опускает ладонь на бедро Чонгука. Тот ощутимо расслабляется под прикосновением. Боль ослабевает быстро, как от сильного анальгетика. Чонгук явно сбивал чем-то и теперь, без таблеток, чувствует все и сразу, во всем извращенном разнообразии. Тэхену даже жалко его. У смертных очень низкий болевой порог. Они едут так некоторое время, Тэхен ведет одной рукой, вторую держит на бедре Чонгука. Чувствует себя какой-то доброй волшебницей, не меньше. А ведь если закрыть глаза на всю эту чушь о невозможности мира между врагами, все, что Тэхен делает — поступает человечно. Вот и все. Оксюморон, а? Тэхен убирает руку, но Чонгук вдруг бормочет: — Верни… — совсем тихо. — Верни, пожалуйста… — Да, конечно, — Тэхен тут же возвращает руку, чуть сжимает, а потом поглаживает, ощущая повязку через ткань джинс. Видимо, не спал. Вести машину будет неудобно, но можно потерпеть. Тэхен следит за дорогой и прикусывает губу изнутри. Нужно будет остановиться на день и тогда укусить его, потому что иначе он не уснет от боли — у каждого средства есть свои пределы, и то, что Тэхен его касается, скоро перестанет помогать. — Чонгук? — зовет Тэхен. Но тот не отвечает — не хочет или действительно не слышит. Тэхен еще раз оглядывает его. Кажется, выдохся, так что мог и отключиться. Предприятие сомнительное. Не факт, что он вообще вытянет — как-то слишком остро на все реагирует. Тэхен отворачивается, но руку не убирает. Он держит ее так еще некоторое время — может, полчаса, пока не убеждается, что Чонгук глубоко спит. Его грудная клетка мерно поднимается и опускается, а напряженная складка меж бровей уходит — так он похож на безмятежно спящего ребенка, задремавшего по дороге домой после долгого семейного похода. Тэхен возвращает ладонь на руль, и протеста не следует. Когда Тэхен сворачивает на заправку и останавливается через часа полтора, Чонгук снова просыпается. В ярком ночном освещении он выглядит пугающе бледным, и Тэхен невольно любуется, впервые задумываясь, какой красивый вампир из него мог бы выйти. С его телом и чертами лица — просто античный образ, задержавшийся в мгновении. Красивый, сильный, идеальный. Мог бы выйти, но не выйдет — нет наказания хуже вечной жизни. Даже для того, кто наказание заслужил. — С добрым утром, — бросает Тэхен, отстегиваясь. — Вылезай, заправишь, — и, отвечая на удивление, объясняет: — Я платить пошел. Тэхен хлопает дверью, слыша, как отстегивается Чонгук. Весь такой коматозно-заторможенный, что Тэхен не уверен, додумается ли он кнопкой открыть бак. Девушка на кассе проходится долгим оценивающим взглядом, когда раздвижные двери открываются, и Тэхен проходит внутрь. Прежде, чем расплатиться за бензин, он задерживается у стенда с шоколадными батончиками, останавливает внимание на сникерсах с лесным орехом. Когда он был жив, существовали только обычные, классические. Но, наверное, эти тоже вкусные? Он кладет два на кассу и смотрит в окно, где Чонгук у машины качается с носков на пятки и растирает руки от холода. Видимо, додумался. Тэхен иногда забывает, насколько люди восприимчивы к внешним температурам. Он оплачивает покупки и возвращается, Чонгук тоже заканчивает. Они садятся в машину одновременно и почти синхронно закрывают двери. — На, подержи, — Тэхен бросает ему батончики и пристегивается, вставляет ключ в зажигание. — Но тебе же не… — удивляется Чонгук, но Тэхен перебивает: — Это не мне. Чонгук глядит на него с непониманием, а Тэхен, тяжело вздохнув, заводит. Не проснулся еще, вот и тупит. Они возвращаются на дорогу, Чонгук все еще исследует упаковки конфет, будто не видел никогда таких. Может, он не ест сладкое. Или не голоден. Или не собирается от Тэхена подачки принимать. Или тут замешан еще триллион причин, до которых Тэхен никогда не додумается. Пофиг. Он проверяет зеркала, машины позади — ничего подозрительного. — Спасибо, что ли, — говорит Чонгук наконец. — Но на следующей я куплю какой-нибудь сэндвич, потому что так долго нельзя… — Ах, молодой растущий организм, — снисходительно выдыхает Тэхен. — Живой организм, — поправляет Чонгук с усмешкой. — Точно, — Тэхен не улыбается в ответ, потому что слова брошены неожиданной колкостью, а это всегда непросто — двигаться дальше, когда все еще не оправился от смерти близкого — такого близкого, что ближе не бывает. Смерти самого себя. — Эй, — говорит он, не сводя глаз с дороги. — Подай мне тоже, там, в бардачке. Чонгук без вопросов открывает дверцу, роется там и вытаскивает пару батончиков, лежащих поверх страховки и техпаспорта. — Серьезно? Гематоген без сахара? — он весело читает этикетку и поднимает глаза на Тэхена. — Именно, — отвечает тот, включая поворотник и обгоняя. — Дай, пожалуйста. Чонгук вовсю уплетает свои сникерсы, Тэхен тоже жует — шоколада совсем немного, можно потерпеть ради набора белков, углеводов и аминокислот. Набор удивительно схож с человеческой кровью, такими перекусами можно перебиваться несколько суток — в самый раз для дороги. — Кстати, куда мы едем? — спрашивает Чонгук, внезапно задерживая внимание на стерео-системе. — У нас вообще есть пункт назначения? — Да, есть, — отвечает Тэхен, глядя, как чужие пальцы тянутся к панели управления. — Но по дороге нужно будет остановиться на день. Я не дружу с солнцем, а тебе нужен укус, иначе будешь чувствовать себя еще хуже. — Еще хуже? Это вообще возможно? — с невеселым сарказмом уточняет Чонгук. — Да. Но я бы к этому не стремился, — говорит Тэхен. — Не трогай, — он шлепает по кисти, и Чонгук ее одергивает. — Что не так-то? — Просто… Просто не трогай, окей? — Тэхен сжимает веки, чтобы успокоиться. Иногда Чонгук раздражает его просто так, ничего толком не делая — это не первый раз. — Я сам включу. Он выбирает из нескольких и в конце концов включает альбом со своей любимой «Bron-yr-aur», полностью инструментальной и такой спокойной, что сразу кажется, будто все в порядке. — Ох, да вы у нас человек искусства, — присвистывает Чонгук. Нарывается, мелкий пиздюк. Да так, словно это его профессия, призвание, по жизни только этим и занимается. — Нет ничего плохого в классике, — Тэхен пожимает плечами. — Это музыка, проверенная временем. Он ждет комментария в стиле «О, значит вы друг другу подходите», но вместо этого Чонгук молчит, о чем-то задумавшись. — Да, я знаю, я вырос на Зеппелинах и на всем… Таком, — говорит он наконец. — Но я никогда не видел их вживую. Ну, знаешь, время другое. — Я тоже не видел, — Тэхен пожимает плечами, понимая, на что он намекает. И, прежде, чем Чонгук спрашивает, объясняет: — Тот же «Лайв Эйд» я смотрел в записи, потому что все фестивали проходят днем и не подходят тем, кто привык поздно ложиться и поздно вставать. — Совам, что ли? — Чонгук поворачивает к нему голову. Тэхен тоже поворачивается. — Вот именно, совам, да, — говорит он после продолжительной паузы. Чонгук улыбается. Вау. Чонгук, мать его, улыбается. Тэхен не улыбается в ответ, только отворачивается, смотрит на дорогу. Песни сменяют друг друга, и в тишине, повисшей между, проступает комфорт. Удивительно, но у них действительно получается. Видимо, Чонгук все еще в неадеквате, потому что к цели этого внезапного путешествия разговор больше не возвращается — будто все необходимые ответы уже получены. Тэхен оглядывает его украдкой. Если во сне он походит на милого ребенка, то тут всем своим видом так и кричит о природе профессии. Еще в футболке этой. Его, Тэхена, футболке. И с чего Тэхен принялся так печься о его комфорте? Заботится о нем, как мамочка, будто желая подготовить ко всему, что его ждет. Тэхен сам не уверен, хочет ли показывать Чонгуку так много, впускать его так далеко. Но это необходимо, чтобы тот понял. И самому Тэхену должно пойти на пользу — так, как каждое возвращение к травме помогает проработать ее и пережить наконец. Нет, все это бред. Тэхену плевать на то, как чувствует себя Чонгук. Просто кровь человека в зоне комфорта гораздо вкуснее, чем кровь человека в вечном стрессе. Он только за тем и заботится — из корыстных этих, меркантильных своих интересиков, точно-точно. Это все биология, природа. Вот только гепард не покупает антилопе сникерсы, думает Тэхен. И боль не сбивает. И не стремится показать антилопе, что в гепардах нет ничего плохого. Нет. Все это не так работает. Тэхену просто нравится его кровь на вкус, Тэхену просто хочется своей «дозы» — им обоим хочется, просто по-разному. И оба они знают, что скоро ее получат. От одной этой мысли по телу проходит волна наслаждения — несильная, какая бывает, когда вдруг задумаешься о чем-то приятном посреди работы. Нет никакой привязанности и не будет. Когда небо начинает заходиться пастельными оттенками — розовым, персиковым, голубым — Тэхен сворачивает с дороги и после нескольких минут останавливает машину у придорожного мотеля. Таких полно по всей стране — двухэтажные, у каждого номера отдельная дверь с улицы, на ресепшн носом клюет проныра из соседнего городка. Солнце еще не поднялось, но глаза уже начинают болеть. Как будто песок за веки засыпали. Такое бывает при аллергии. Тэхен быстро обо всем договаривается, и вот он уже открывает дверь номера, пока Чонгук стоит рядом, наблюдая за каждым движением. Он совсем плох — опирается о стену, потому что ноги не держат. И на лице это железное выражение, будто он все контролирует — будто контролирует хоть что-то. Иронично, но единственное, что Чонгуку надо сделать — это перестать сопротивляться. Если он перестанет бороться, то и болеть будет меньше. Будет лучше. Ведь выживает совсем не сильный. — Снимай штаны, — бросает Тэхен тут же, как дверь за ними захлопывается. А потом видит тотальное непонимание на лице Чонгука и почти бьет себя по лбу. Как же тупо и двусмысленно это звучало! — То есть… Чем раньше я укушу тебя, тем лучше. — Зачем штаны?.. — Чонгук не догоняет совершенно, Тэхен жмурится. Странное дело. Хочешь помочь, а выглядит так, будто девочку на втором свидании уламываешь. — Укуси меня в руку, — он проходит вперед и показательно закатывает короткий рукав футболки. — Нужно кусать туда, куда кусал в первый раз, — цокает Тэхен и отрицательно мотает головой. — Иначе будет хуже. Плюс, всегда есть возможность заражения. — Никогда об этом не слышал, — отрезает Чонгук, скрестив руки на груди. — Ты вообще много о чем не слышал, как выясняется, — Тэхен резко проходит мимо него, чтобы закрыть шторы — солнце поднимается все выше. Ему бы не помешало переодеться, ведь из вещей осталось только домашнее. Можно было бы перекантоваться в Нью-Йоркской квартире, которую он обычно сдает студентам, там сейчас пусто, и вроде были какие-то вещи, но не факт, что там будет что-то чтобы… — Ты просто ищешь повод, чтобы я снял штаны, — выдает Чонгук самоуверенно. — О, точно, мир ведь вращается вокруг Чон Чонгука, — Тэ закатывает глаза. Он очень устал от целой ночи за рулем. Но вместе с тем и очень проголодался, так что слова маленького охотника не лишены смысла. А учитывая, что он кончить от одних этих бедер готов, не лишены совершенно. Последние несколько часов он провел в обществе Чонгука и его запаха, так что сейчас действительно найдет любой повод, чтобы тот снял эти чертовы штаны. — Значит, угадал, — победоносно провозглашает Чонгук. Он старается не показывать, но заметно нервничает. И поэтому этот раз отличается от первого — тогда он был таким смелым, таким уверенным. Ничего еще не знал. — Если тебе удобнее так думать, то пожалуйста, — парирует Тэхен. — Но, Чонгук-а, их все-таки придется снять. И тогда Чонгук весь кривится, но все-таки тянется к ботинкам, и расшнуровывает их, и сбрасывает, и ведет пальцы к ширинке. Они оба понимают, что это необходимо. Тэхен направляется в ванную и смачивает водой одно из полотенец — чтобы никого не смущать. Ни Чонгука, ни самого себя. Тэхен смотрит в зеркало и там, где когда-то было отражение, видит, как Чонгук прыгает на здоровой ноге, выпутываясь из ткани. Когда он возвращается, тот уже садится на край кровати, сняв-таки штаны. В его футболке, в одних боксерах. Все равно это ничего не значит. Так, еще одно стечение обстоятельств. Тэхен встает перед Чонгуком и склоняет голову набок. Это и не должно быть ловко. Несколько секунд глаза в глаза, и Тэхен медленно опускается на колени меж его ног. — Разведи пошире, — только и говорит он, помогая снимать повязку, и Чонгук послушно и доверчиво разводит ноги. — Вот так. Он наконец касается горячей кожи, аккуратно обводит влажным полотенцем лунки ран, оставленных им самим. Эти останутся навсегда — всегда будут уродливо напоминать Чонгуку о Тэхене, через десятки лет, даже если он сам предпочтет забыть. Сейчас же Чонгук наблюдает молча, хранит свое надменное достоинство. Или пытается хранить. Напряжен всем телом, будто ничего страшнее в жизни никогда не было. Тэхен улыбается сам себе, тихонько поглаживая ногу, и поднимает глаза. — Расслабься, — тихо и сладко мурлычет он, прикасаясь щекой к бедру. Совсем как тогда. Они оба хорошо помнят. Слышно, как циркулирует кровь. От тепла становится так приятно и хорошо, что он забывается. До головокружения. Чонгук — это слишком приятно и хорошо. Когда не выпендривается, будто в последний раз. — Ты слишком напряжен. — От того, что ты делаешь, я только больше напрягаюсь, — нервно выдыхает Чонгук и выпрямляется, упирая ладони в постель за собой. В комнате темно, но солнечный свет еще пробирается внутрь и рассеивается, так что они оба хорошо видят друг друга. — Да? — улыбается Тэхен, не сводя глаз. — И так тоже? — он обводит языком уголок губ и пробирается дальше, легонько касаясь кожи Чонгука. Тот вздрагивает всем телом, будто бедра коснулась ледяная игла. Беззащитно-открытый. Не потому, что решил так — потому, что нет выбора. Такого хочется целовать всю ночь напролет, а потом кусать, долго, со смаком. А потом еще что-нибудь с ним делать, таким обнаженно-настоящим. Так долго уже хочется. — Тэхен, — низко выдыхает Чонгук. — Тэхен… Что ты делаешь? — спрашивает он вдруг, и этот вопрос заставляет вернуться к реальности. Черт. «Что ты делаешь?» А что он, собственно, делает? Какого хрена он…? Расслабился и пустил на самотек. Он не пил крови с тех пор, как они виделись в последний раз. И время, вроде, совсем небольшое, но повело так, будто месяц голодал. Высокий гемоглобин и эта недоэротическая связь, формирующаяся между вампирами и фамильярами. И, конечно, сам Чон Чонгук. Тэхен и в прошлый раз еле остановился — как-то странно этот смертный на него влияет. Совсем не получается себя контролировать. Человек-Тэхен хочет Чонгука, не больше, но когда в дело вступает вампир-Тэхен, все валится под откос. Становится слишком сложно. — Ничего, — выдыхает Тэхен и закрывает глаза. Он здесь сейчас не для того, чтобы обескровить Чонгука нахер. Нет-нет. Чонгук еще долго будет ему полезен — долго и во многом. И вот так лишиться его сейчас, по невнимательности, будет очень глупо. — Извини. Он выпрямляется, раскрывает рот и, чувствуя, как растут клыки, прикладывается. Никакой импульсивности, никакой спешки, только холодный контроль. Алгоритмический порядок верных действий. Чонгук всхлипывает от боли, замолкает, а потом тихо скулит. Но это уже от наслаждения — до этой точки они в прошлый раз просто не добрались. Тэхен с трудом может сосредоточиться. Волшебное единение наполняет его жаром и нежностью, и ему хочется невозможного, и через силу он заставляет себя прекратить. Стараясь не навредить, он плавно отдаляется, чувствуя, как кружится голова от слияния, первозданного соединения — только об этом он и мечтал последние ночи. Голова Чонгука запрокинута, но дышит он ровно. И крови меньше. И ствол к виску Тэхена на этот раз не приставлен. Прогресс в отношениях. — Чем ты глушил боль? — спрашивает Тэхен, садясь перед ним на пол. — Что? — переспрашивает Чонгук, медленно возвращаясь к реальности. — Чем ты закидывался, чтобы, — «перестать думать обо мне», — Было легче? — А… — Чонгук осматривается. — Много всего. Опиум. Тэхен удивленно присвистывает. — Синтетические, ничего серьезного, — объясняет Чонгук. Это не круто, ведь факта не умаляет. Но Чонгук наверняка и сам это понимает. — Наркотики — пороховая бочка, у которой не видно фитиля, — говорит Тэхен с печальной улыбкой. — Так что лучше ими не баловаться, Чонгук. — Ох, спасибо за заботу, — язвит Чонгук, ощупывая ногу. Потом он наспех натягивает штаны: — В машине есть аптечка? — Да, в багажнике, — Тэхен подкидывает ему ключи, и Чонгук ловит их и направляется к входной двери. Тэхен же ретируется в ванную, быстро стаскивает с себя одежду и встает под душ. Душ в старючей ванне цвета аквамарина, таких уже нигде не делают, но Тэхен отлично помнит и не такие интерьеры. Он не вслушивается в звуки с улицы и вообще не волнуется о машине и о Чонгуке. После укуса весь становишься мягкий и податливый, как после хорошего оргазма — ощущение комфорта и единства со всем миром. И все проблемы решаемы сразу, ну, просто волшебство. Не ясно, чувствует ли Чонгук что-то такое, но Тэхену спокойно — даже если он захочет свалить, что маловероятно (идти ему некуда), Тэхен как-нибудь выкарабкается. А если не выкарабкается, то, может, давно пора уже. Но когда хлопок двери все-таки оповещает о возвращении, Тэхен улыбается, подставляя лицо теплым струям воды. Не свалил. Тэхен в таких обстоятельствах запрыгнул бы в машину и был бы уже в соседнем штате. Но Чонгук остается. А значит, ему интересно. И, значит, эксперимент, это камерное исследование, работает правильно. Тэхен выключает воду. — И все-таки, куда мы едем? — спрашивает Чонгук, когда он выходит из ванной. Он уже закончил и теперь стаскивает с постели покрывало. На долю секунды Тэхену кажется, что Чонгук ляжет с ним на кровати, и он представляет, как здорово было бы поваляться, но мелкий придурок стелет себе на полу — забирает покрывало, подушку и одеяло. — Это сюрприз, — говорит Тэхен, укладывая полотенце для волос вокруг шеи. — Серьезно? — Чонгук разочарованно отрывается. — «Сюрприз»? — Сюрприз, — кивает Тэхен и забирается под свое одеяло. — Ты серьезно будешь повторять это? Как будто мне пять лет? Я ведь все равно узнаю. — И зачем тогда спрашивать? — Тэхен переворачивается на другой бок, обнимает одеяло ногами и руками. Чонгук только цокает, но ничего не отвечает. Он стал собраннее — видно, что помогло. Но выглядит так, будто ему стыдно, что стало лучше. Лучше таким способом. Он не хотел этого — сознательно не хотел, по крайней мере. И теперь ему понравилось — не могло не понравиться. Упс. Спать в его присутствии стремно, но Тэхен так устал, что выбора нет. Может, он проснется от того, как лучи солнца будут прожигать кожу. А может, не проснется вообще. У Чонгука ни пуль, ни святой воды, вообще ничего с собой нет из такого, но никогда ведь не знаешь, на что другой человек может пойти, чтобы тебя прикончить. Поэтому несколько часов он не спит — так, по Воннегуту дремлет во всеоружии, то и дело падая глубже. И когда организм ощущает наступление вечера, Тэхен открывает глаза, не потягивается, механически поднимается и первым делом выглядывает за штору. Еще светло, но уже сумерки — солнце опустилось и ничего не угрожает. Чонгука в комнате нет. Может, все-таки ушел? Не убил по дороге, на том спасибо. Тэхен проверяет ключи, деньги и документы, машину видно из окна — все на месте. Но вот, дверь открывается, и Чонгук вваливается как ни в чем не бывало. Тэхен хочет было спросить, но Чонгук опережает: — Все это время мы ехали на запад, — констатация. — Вглубь. Но почему именно туда? — он выглядит уставшим. Возможно, он не спал вовсе, потому что выспался в машине. Да и ритмы у смертных совсем другие — им надо порядком утомиться, чтобы долго проспать днем. Дело привычки. — Скоро узнаешь, — безразлично бросает он, приглаживая растрепанные волосы. — Да ладно тебе, Тэ-хен, — снова акцент на имени. Ему это нравится? — Это что, часть твоего лечения? Твоего лечения, фанатик хренов. Они стоят близко, но не слишком. — Да, очень важная часть, — говорит Тэхен. Они смотрят друг на друга и не знают, что думают об одном и том же. Тэхен быстро берет себя в руки, собирает по комнате немногочисленные вещи. — Но зачем? Эффект неожиданности уже не сработает. — Не для эффекта неожиданности, — вздыхает Тэхен. Все просто — ему не особо хочется лишний раз об этом разговаривать. Да и реакция забавная — Тэхен это заладил только чтобы на нее посмотреть. До двери не больше двух шагов, но Чонгук вдруг преграждает дорогу. Смелый такой. А сердце-то стучит, как бешенное — Тэхен отсюда слышит. — Чонгук… — начинает Тэхен, но Чонгук не унимается: — Не отойду, пока не скажешь. — Лучше отойди, — советует Тэхен этому бесполезно отважному мальчонке. Таких вот прямолинейных обычно и ловят на крючок праведного патриотизма, за который им не жалко и жизнь отдать. — А ты заставь, — Чонгук лукаво приподнимает брови. Слишком хорошо стало, совсем берега потерял. — Ооо, — тянет Тэхен, вскидывая подбородок. Как мы заговорили. — Заставить, говоришь. — Заставить, — эхом подтверждает Чонгук. Достаточно попросить дважды — в следующее мгновение Тэхен уже вжимает его в эту самую входную дверь. Вампир особенно опасен из-за своих силы и скорости, поэтому их и убивают с расстояния. Как будто Чонгук не знает. Чонгук провоцирует, но дрожит при этом, как осиновый лист — перед Тэхеном он сейчас беззащитен. Да и сам Тэхен впервые как следует осознает, что Чонгук всецело в его распоряжении. Чонгук сглатывает, и Тэхен интересуется: — Так достаточно доходчиво? — Да, вполне, — с наглой ухмылкой отвечает тот, а потом прикусывает нижнюю губу. Сквозь эту напускную уверенность Тэхен ощущает его страх, его глубинную потребность быть напуганным — потребность в эмоциях, что заставят ощущать себя живым. И с кем, если не с вампиром, играться в поиске таких ощущений? С кем еще выставлять себя доминантом, зная, что на деле ни в чем не доминируешь? Смелым таким, отважным. Вот только шероховатость: Чонгук хочет быть сильным, не понимая, что не существует истинной силы — только разные степени слабости. И тот, кто демонстрирует свою силу, на деле всех слабее. Чонгук хочет выжить не потому, что достаточно силен для этого — потому, что слишком слаб, чтобы не выжить. Но забывает одно: — Симулировать можно лишь силу, Чонгук-а, — шепчет Тэхен ему в ухо, касаясь груди и ладонью чувствуя, как быстро стучит его живое, здоровое сердце. — Невозможно симулировать слабость. Так, как только некрасивая девушка убеждает себя в собственной красоте, глядя в зеркало. Так, как только несчастный человек уверяет себя, что мыслить нужно позитивно. Так, как только бездельник говорит себе, что делает достаточно. Чонгук глубоко вдыхает и будто оседает под ним, как проседает со временем горная порода. Не так уж он и глуп. Но до сих пор не может понять, что не так высоко забрался, чтобы столь долго и больно падать. — Аптечку не забудь, — напоминает Тэхен прежде, чем открывает дверь и направляется к машине. Охотников даже жалко, думает он вдруг. Они ведь не делают скидку на разницу в опыте и поэтому проецируют свою психологию на психологию существ, которые выросли в другое время, впитали другую информацию и прошли через смерть — последний пункт особенно важен, штампует экзистенциалистов. Но нет же. Годы идут, но до этого никто так и не допер. Они усаживаются в машину, Тэхен заводит и трогается. Некоторое время едут в тишине. В темноте окон плывут очертания еловых лесов, а где-то вдалеке уже маячат горы Орегона. Чонгук их различить не сможет, но Тэхен видит хорошо, и что-то в душе так и тянет вперед и уносит в мечты о детстве, когда все было так просто и пределом проблем были алгебраические дроби. Тэхен ожидает, что так и будет продолжаться, но Чонгук вдруг говорит: — Я не понимаю, зачем тебе это, — он не спит — просто приложился головой на ремень. Похоже, ему лучше, и от этого лучше становится самому Тэхену. Но вся задумка вдруг начинает казаться сомнительной. — Что — это? — уточняет он. — Я знаю, куда мы едем, — отвечает Чонгук. — И я не понимаю, зачем тебе это. Тэхен молчит, наблюдая за дорогой. И музыку больше не включает. — Я же сказал, что ты во мне ошибаешься, — говорит он. — Я имел это в виду. — То есть, это просто так, время убить? Ведь там я не узнаю ничего нового. Ничего из того, что не было бы в твоих файлах. — Уверен? — Тэхен поворачивает к нему голову. — Никогда не знаешь, где тебе повезет. Или как там у вас говорят? Чонгук подозрительно щурится, а потом вовсе отворачивается, глядит в окно. — Так долго ехать просто чтобы доказать что-то, — говорит он. — Самому не смешно? — Я же бессмертный, — отвечает Тэхен, безразлично пожимая плечами. — Всю страну уже несколько раз объездил. Вообще пофиг, торопиться-то некуда. Чонгук безнадежно вздыхает, но ничего не говорит. Не говорит, что ему-то есть, куда торопиться и всегда есть, чем заняться. Он сжимает одну ладонь в другой, как будто в машине холодно. — Воспринимай это как постельный режим в больнице, — предлагает Тэхен. — Лежишь целыми днями, но это и помогает врачам сохранять тебе жизнь. — И моя кровь при этом — медицинская страховка? — фыркает Чонгук. — Ну, вроде того, — отвечает Тэхен, увеличивая обогрев. — Разорительно дорогая, но оставляет тебя в живых. Тебе ведь только это и нужно. — Оставаться в живых? — Ага, — Тэхен обгоняет случайную машину. — Люди себе так много смыслов успели придумать. Но единственное, что от тебя требуется — просто оставаться в живых. Любой ценой. Чонгук снова молчит. Наверное, странно получать такие советы от неживого. Но от кого их иначе получать? Смертные не ценят того, чем располагают. И только потеряв смертность понимаешь, что настоящая роскошь нематериальна. — Не, — говорит вдруг Чонгук. — Что «не»? — переспрашивает Тэхен. — Не так все просто, — и, даже не глядя на своего непонимающего собеседника, объясняет: — Нельзя жить просто для выживания. Должна быть цель. Принадлежность к чему-то. Понимание, что делаешь правильные вещи, что ли. Иначе все выходит… Тривиально. — Цель, — повторяет Тэхен. — Какая, например? Во что бы то ни стало уничтожить на земле все, что не подчиняется стандарту? «Противоестественное», так вы это называете. — Нет, не все, — говорит Чонгук. — Только то, что угрожает человечеству как виду. Кто-то работает на будущее и запускает ракеты. Кто-то — на настоящее, просто всех защищает. — Ах, такая… Сектантская закваска американской общественной жизни, — улыбается Тэхен. — Это к чему? — Чонгук хмурится. — К тому, что американцы из самого лучшего начинания сделают секту. А католики, — ему не нужно смотреть в сторону Чонгука, чтобы тот понял, о ком речь. — Только этим и занимаются. — Все ты знаешь, — презрительно бросает Чонгук, глядя в окно. И этот его протест тоже очень американский, ведь именно в этой культуре через протест взрослеют и развиваются. Исторически. Но вряд ли Чонгук думает о чем-то подобном. Тэхен не сдерживает улыбку. — Цель — это хорошо, конечно, — говорит он. — Только помогает недолго. И в конце концов ты все равно понимаешь, что все это время только оправдывал свою жестокость. О, теперь-то Чонгук поворачивает к нему голову, но Тэхен не отвечает тем же — следит за дорогой. И тогда Чонгук интересуется: — Что за бред ты несешь? — А что, задел тебя? — интересуется в свою очередь Тэхен, прекрасно понимая, что Чонгука это выводит. — По-моему, это мое естественное право — нести бред, если я этого захочу. — А, точно, — парирует Чонгук. — Что-то такое припоминаю в естественных правах человека и гражданина. Тэхен легко усмехается, и сам остряк улыбается нехотя. — И что, есть еще проблемы? — интересуется Тэхен. — У меня? — Чонгук указывает на себя пальцем. — Ну, не у меня же. — Может, и у тебя они есть, мне-то откуда знать. — Ты в последнее время создаешь большинство моих проблем из воздуха, — говорит Тэхен, снова проверяя зеркало заднего вида. — Так что ты о них должен знать даже лучше меня. — У нас и это взаимно… — заключает Чонгук, и Тэхен не уточняет, что еще там у них взаимно. Неловкость? Влечение? Робкая около-симпатия? — Но да, у меня есть проблемы. — Ты же не собираешься мне сейчас… — Вот недавно поехал в командировку, — перебивает его Чонгук. — Ну, знаешь, я работник-исполнитель, не менеджер даже, у меня вообще нет подчиненных, так вот… — Серьезно? — Вот, поехал, а там, не поверишь, — Чонгук вживается. — Встретил какого-то чокнутого, который меня покусал, вот просто так, да еще и работу всю запорол, ну, чисто из вредности. Меня потом из-за этого уволили. — Да? Вот так просто? — имитируя удивление, спрашивает Тэхен. — Ага! — Чонгук кивает. — И знаешь что? У нас в компании с таким жестко — увольняют без выходного пособия. Если не считать пособием два десятка пущенных в тебя пуль. — В мое время в приличных компаниях только так и делали, — Тэхен пожимает плечами. — … И вот я теперь безработный с двумя смертельными, которого преследует государственная организация наемных убийц… — Ты в такой уникальной ситуации, с ума сойти, — удивленно выдыхает Тэхен. — Кстати, на два твои царапины не тянут — максимум полтора, а то и одно с четвертью. — Но тогда два укуса можно считать за два ранения, а? — интересуется Чонгук. — Нет, укуса два, но ранение-то одно, — Тэхен качает головой. — Но если первое успело зарасти… — Не успело, — Тэхен поджимает губы и, оставляя одну руку на руле, вторую снова опускает на бедро Чонгука. — Но скоро зарастет, не переживай. Он не уточняет, что произойдет это после серии новых укусов — Чонгук и без того оцепенел, как каменный истукан, ничего не отвечает. «Скоро» для вампиров — совсем не то, что для людей. — Но если серьезно, — говорит Тэхен, отворачиваясь. Чонгук такой теплый, что хочется сжимать и поглаживать, но у него там как бы рана вчерашняя, так что никаких ласк. — По-моему, это все незначительные проблемы. — Незначительно, что меня пришить хотят? — Чонгук наконец отмерзает, но никак не реагирует на чужую ладонь. Ему тоже нравится. Страйк. — Это не основная проблема, я вот о чем, — объясняет Тэхен. — Ну, знаешь, эти проблемы — только следствие основной, — Чонгук не отвечает, так что он продолжает: — Основная проблема — то, как ты применяешь себя в жизни. Сам подумай: ты вряд ли оказался бы в такой ситуации, если бы что-то делал в жизни по-другому. — Например? — Например… — Тэхен глядит за окно, думая о чем-нибудь практическом. Но, Господи, как же тепла кожа под его ладонью. — Скажем, ты мог бы стать адвокатом и спасать людям жизни. — Как Макконахи во «Времени убивать», что ли? — фыркает Чонгук. — Окей, не то, — соглашается Тэхен. — Тогда, может… Врач? А? — Хью Лори? — Чонгук поднимает брови. — Разве что Зак Брафф, — Тэхен снова поджимает губы. Они оба молчат, и он все-таки собирается с мыслями: — Ладно, дело вообще не в конкретном примере… Вот скажи, для чего ты живешь, Чонгук-а? Что ты оставишь после своей смерти? — Я… — он вдруг воспринимает вопрос серьезно, не отвечает тут же с сарказмом. Время идет им на пользу. — Я не знаю. Не думал об этом вот так. Пока что не приходилось. — А, точно, времени же всегда будет навалом, — Тэхен кивает с пониманием. — Жизнь молода и прекрасна, она никогда не закончится. — К чему ты это вообще? — недоумевает Чонгук. — К тому, что цель любого человека — это созидание, — легко отвечает Тэхен. — Это очень просто. Даже думать не надо. Все, что надо — просто давать что-то другим людям. Быть полезным. Делать чью-то жизнь лучше. Ну, знаешь, без кровавых убийств и всего этого… — Это просто одна из точек зрения, — отмахивается Чонгук. — Ты не можешь знать наверняка, в чем цель. — Почему нет? — усмехается Тэхен. — А почему да? — отвечает Чонгук в той же интонации. — Потому что все произошло из праха и все возвратится в прах. — Ох, блин, давай уже что-нибудь кроме Библии, так не интересно, — ворчит Чонгук. — Ладно. Потому что все, что нас окружает — это смерть, — говорит Тэхен. — Обратное тоже работает: смерть — это все, что нас окружает. Все, что мы делаем — смерть. — А это к чему, мистер Шопенгауэр? — с сарказмом интересуется Чонгук. — К тому, что не имеет значения, кто умрет первым, а кто последним. Смерть можно только отсрочить. В конце концов умрут все, понимаешь? Не существует вечной жизни. Жизнь бывает только короткая, длинная и невыносимо длинная. — Но если все умрут, не все ли равно, что ты вообще делаешь или не делаешь? — В идеале, конечно, все равно, — Тэхен соглашается. — Но разве имеет тогда смысл кого-то убивать? Ну, так, в целом? — Ты слишком идеализируешь, — говорит Чонгук с улыбкой. — Жизнь не становится проще от того, что однажды заканчивается. — На самом деле, становится, — возражает Тэхен. — Все, чего люди добились, этим и обусловлено. Никто бы и пальцем не шевельнул, если бы знал, что никогда не умрет. Но это совсем не значит, что нужно кого-то убивать. — Но ведь делать что-то — наоборот, сложнее? — Не делать ничего — значит без конца утопать в скуке и самоанализе, доводя себя до ручки, — Тэхен пожимает плечами. — Не думаю, что на круг это проще. — Я тогда импровизировал, но теперь понимаю… — Чонгук смотрит на него. — Ты и правда чокнутый. — На самом деле, ты знаешь, что я прав, — усмехается Тэхен, не глядя. — И не говори, что тебе это не нравится. — Я… — начинает было Чонгук, но замолкает в самом начале. Ему нравится. Просто потому, что у него давно не было таких разговоров — разговоров о чем-то кроме заданий, популярных сериалов и картошки-фри в одной из вашингтонских забегаловок. Настоящих таких разговоров. — Ты сам решаешь, чем занимаешь свое недолгое пребывание в этом мире, — говорит Тэхен. — Обидно будет так ничего и не сделать в итоге, а? — он смотрит на Чонгука, и тот хмурится, глядя на него. — Тебе-то откуда знать? — надменно интересуется Чонгук. — Или ты свои итоги уже подвел? — Да, вроде того, у меня было на это время, — Тэхен кивает. — Ну, знаешь, после того, как умер, — он поворачивает голову, широко улыбаясь. — Это заставляет задуматься о некоторых таких вещах. Чонгук снова не отвечает — только мотор мерно прибавляет себя к тишине. Они даже музыку не включили. Такой серьезный разговорчик. Чонгук, кажется, хочет что-то ответить, но у него маловато опыта, чтобы поддерживать такой разговор — для этого сначала нужно умереть. Так что он просто ложится снова, насколько это позволяет кресло. Тэхен тянется, чтобы включить что-нибудь из Флойда, но Чонгук вдруг останавливает его: — Не включай. Но Тэхен отыскивает нужный альбом и включает «Lost for words», и тогда Чонгук улыбается с закрытыми глазами. Тэхен возвращает вторую ладонь на руль, откидывается в кресле и тоже улыбается. Они оба успокаиваются и чувствуют себя хорошо. И, может, Тэхен отстал от времени и вообще редкостный зануда, но такой музыки больше не делают. И не сделают никогда. После этого он думает, что можно было бы на обратном пути посадить Чонгука за руль, потому что сам он уже порядочно устал, а потом вспоминает о ноге и общем состоянии, и отбрасывает эту идею. Нашел себе пассажира, конечно… Но это не плохо. Если кратко: терять им обоим нечего. Они не говорят об этом, но это и так очевидно — кто еще будет вести подобные разговоры? И это странным образом сближает. И, проводя с ним все больше времени, Тэхен понимает, что принимал в расчет зависимость Чонгука и на ее основании строил всю эту схему. Вот только свою собственную он успешно игнорировал, так, будто она вообще никакой роли не играет. И это плохо. Потому что сближаться с ним теперь не кажется чем-то плохим. Тэхену не помешала бы внешняя штурманская наводка. Чтобы кто-то говорил, что правильно, а что нет — что полезно, а что нет. Потому что сам Тэхен несколько теряется теперь: а что, вообще, является целью манипуляции? И есть ли манипуляция? Или же все это — просто необходимый экскурс в прошлое? Необходимый им обоим, чтобы стать ближе, ближе, еще ближе? Тэхен злится на себя, не понимая, чего он, собственно, хочет. До того, как Чонгук появился у него на пороге, все было сравнительно просто — дождаться его, свозить его к себе домой, поселить в его голове разрушительную идею. Все это касалось «его», Чонгука. Пункта «испытывать к нему симпатию» в плане не было. Да и сам Тэхен в роли объекта не планировался. Чонгук спит. Тэхен частенько поглядывает на него, умиротворенного в слабом свете консоли. Но вскоре первые рассветные лучи ломают ночную тишину — небо сереет, а значит, у них есть часа полтора до рассвета. Где-то за час до восхода начнет светать, так что глаза снова начнут болеть. Но вокруг уже появляются первые домики, они быстро перерастают в полноценные районы — такие и не снились Кизи с его «Блажью». За последние пятьдесят лет многое изменилось. Но сам Орегон, по мнению Тэхена, все еще самое красивое, что вообще могло оказаться в этой стране. Ему не нужен навигатор, чтобы сюда приехать. Не нужен навигатор ему и в городе. Сам городок небольшой, совсем не Портленд и не Сиэттл. Так, для ленивых или наоборот, слишком работящих. Хороший городок. Тэхен все помнит с детства и по центру сможет провести с закрытыми глазами. Так что он легко добирается до городского кладбища и паркуется на стоянке. — Просыпайся, спящая красавица, — он отстегивается и пихает Чонгука в здоровое плечо, и тот недовольно стонет, как ребенок, которому «ко второму». — Давай-давай, приехали. У нас мало времени. Иначе я сгорю заживо. — О, тогда я еще поваляюсь, — Чонгук демонстративно поворачивается к нему спиной. — Эй, вываливайся, — Тэхен отстегивает его и толкает в спину. — Ну, Чонгук-а, хватит, — он вытаскивает ключ, открывает дверь и выходит из машины. А затем проходит на другую сторону и открывает дверь Чонгука. Тот нехотя вываливается и потягивается, поднимая вверх руки, и Тэхен поспешно отворачивается, чтобы не пялиться на его широкую грудь и бицепсы — ничем хорошим это не закончится. Они проходят к воротам кладбища, обнесенного высоким каменным ограждением — оба в футболках, хотя на улице прохладно. Кожа Чонгука покрывается мурашками. — Но они только с восьми открываются… — заключает Чонгук из большой таблички с часами работы. — «Они» открыты всегда, — говорит Тэхен, проходя мимо, к той части забора, которую не видно с пропускного пункта. — Покойники тут круглосуточно. — Не, охрана… — указывает Чонгук, но Тэхен отвечает: — Ну, мы ведь и не к ним, верно? Тэхен в два счета запрыгивает на ограждение — обычная такая вампирская фишка — и собирается уже спускаться на другую сторону, как Чонгук напоминает: — Эй, чувак, я не умею летать, — он машет ему ладонью. Тэхен тяжело вздыхает, оборачиваясь: — Что за вид такой? Как вы еще не вымерли? — он нехотя ложится на край и подает Чонгуку руку. Тот тянет здоровую и не сдерживает восхищенного вздоха, когда Тэхен легко поднимает его и усаживает рядом. Тэхен бы с радостью посидел так с ним, но солнце — это нехорошо. Не серебряные пули и не распятие, но прямые лучи — это все равно больно и запоминается надолго. Он спрыгивает вниз и расставляет руки, чтобы поймать Чонгука. — Ты серьезно? — недоумевает тот. — У тебя нога повреждена, — Тэхен с улыбкой пожимает плечами. — У нас просто нет выбора. — Просто поддержи меня тогда, — Чонгук делает фейспалм. — И без диснеевских сюжетов. — Окей, окей, просто слезай уже, пожалуйста, — говорит Тэхен. И тогда Чонгук тянется вниз, и сползает, и Тэхен — да, можно и так сказать, поддерживает — они оба валятся на зеленый газон, какой только и бывает на американских кладбищах. Тэхен лежит на спине, Чонгук кое-как сидит на нем, опершись на землю по обе стороны головы, и матерится от того, что все-таки задел ногу. — Говорил, надо было прыгать, — с улыбкой указывает на собственную правоту Тэхен, разглядывая Чонгука, так хорошо над ним нависшего. Вокруг спокойно, да и вообще устроились они удобно — хоть тут и оставайся. В тени забора солнце не ощущается, и только вид светлеющего неба на что-то намекает. Слышно, как в кронах щебечут первые птицы. — Может, надо было, — говорит Чонгук. — Как с этим связано то, что твои руки сейчас на моей заднице? — Никак? — отвечает Тэхен, удивленно поднимая брови и забираясь пальцами в карманы, а потом несильно стискивая ягодицы. — Они там так органично вписались, не мог вмешаться. Чонгук закатывает глаза и резковато поднимается на ноги, опираясь на грудную клетку Тэхена. Приятная тяжесть покидает тело, и Тэхен сам поднимается и отряхивается, приводит себя в порядок. На самом деле, у них каждая минута на счету, так что надо поторапливаться. — Так куда именно нам… — начинает Чонгук, усердно делая вид, что ничего не произошло. — Три квартала вперед, — отвечает Тэхен. — Просто иди рядом, я покажу. — На кладбищах есть кварталы? — Да, это почти как наши города, только гораздо больше порядка, — отвечает Тэхен. — Мертвые существуют в том порядке, который придумал кто-то другой. Ничего не меняют, им комфортно. — Глубоко, — кивает Чонгук, оглядываясь по сторонам. Может, он и правда поверил в лекарство, думает вдруг Тэхен, направляясь вперед. Так часто бывает со стрессом и перенапряжением: в конце концов ты так устаешь и путаешься в собственных выводах, что готов уже поверить первой попавшейся рекламе, лишь бы она решила хоть какую-то из сотни твоих проблем. Чонгук вполне мог поверить, что лекарство — осязаемая материальная штука, далекая от метафизики, которую Тэхен тут ему последнее время впаривает. Чонгук настолько устал, что послушно плетется следом, и даже те редкие вопросы, которые еще были вчера, сегодня уже не звучат. Но, что самое главное, теперь он Тэхена слушает. Слушает, выслушивает, прислушивается к нему — как студент, который не то чтобы без ума, но уже принял, что интерес к предмету возможен. Чонгук слушает. И это такой благоприятный расклад, что на него раньше не приходилось даже надеяться. — Та хрень со свободой выбора… — раздается вдруг за спиной, и Тэхен не может не улыбнуться: — Значит ли это, что единственная проблема человека — это проблема самоубийства? — Нет проблем, мой милый Камю, — бросает он, не глядя. — Есть задачи. — Да блин, давай серьезно! — Тэхен улыбается шире, представляя, как он хмурится. — Да, это единственная проблема, если ты всему слишком много придаешь значения. — Что это значит? — Ну, если ты настолько увяз в своем перфекционизме, что для тебя в принципе существуют только «да» и «нет», только целые числа. — Ты издеваешься? — тянет Чонгук. — Можно попроще? — Попроще? — Тэхен задумывается, но все же продолжает после паузы: — Если тебе все нужно знать наверняка, то самоубийство — единственный выход, который у тебя есть, потому что знать все наверняка — это просто нереально. А вот если ты позволяешь себе не знать чего-то, если не требуешь от себя быть кем-то и чего-то придерживаться, то эта «проблема» перед тобой вообще больше не встает. — То есть, когда ты больше не боишься неизвестности? — среди шарканья двух ног по грунту раздается первый интересный вопрос. — Когда выбираешь ты сам, а не какие-то люди, которые в детстве тебе вбили в голову, что самое главное — это соответствовать. Они идут в тишине еще некоторое время, и наконец Чонгук заключает: — Наверное, у тебя были очень хорошие родители. — О, да, — Тэхен кивает. — Классные, — они как раз подходят к нужному месту, и таймингу нельзя не удивиться. Чонгук внимательно оглядывает посеревшие камни, и Тэхен говорит: — Ну, знакомься. Семья Ким, это Чон Чонгук. Чон Чонгук, это семья Ким, — с этими словами он обводит рукой рядок надгробий, выделяющихся среди прочих своей общностью. Приехали, наконец. Та-дам. Вокруг только отдаленный щебет птиц. А Тэхен, кажется, физически ощущает, как столбенеет Чонгук слева от него. В самом деле, что за прекрасное утро.