paninaro

if it keeps on rainin' levee's goin' to break

— Друзья и родственники. Не на камине, а здесь, — говорит Тэхен, скрещивая руки на груди, и Чонгук… Не знает, как реагировать. — Тэхен, ты действительно привез меня сюда за этим? Чтобы показать своей вампирской семейке? — с усмешкой интересуется Чонгук, понимая, прекрасно все понимая — не стали бы вампиров хоронить на кладбище. Не-а. Им даже пустые могилы не позволили бы иметь. — Нет, не за этим, — отвечает Тэхен, поворачивая голову. Серьезный такой, что пропадает желание шутить и петушиться. — Они не были вампирами. И это — единственное тому подтверждение. В архивах они проходят, как зачищенная семья, но они не были вампирами. — Как это вообще возможно? — хмурится Чонгук, глядя на него. — То есть… Окей, предположим, кто-то специально фальсифицировал… — Дело замяли, — перебивает Тэхен. — Из-за того, что я стал вампиром, их всех устранили. — Чего? — тут же реагирует Чонгук. — Знаешь, это уже чересчур. На все есть свой регламент — никто не может «устранить» вот так целую семью и выйти сухим из воды. — Если они не вампиры, — добавляет Тэхен. — Если они не вампиры, — соглашается Чонгук. — Никто никогда не станет трогать гражданского, какими бы ни были обстоятельства. В этой стране вещи по-другому работают. — Забавно слышать это от тебя, — хмыкает Тэхен, отворачиваясь. Чонгука передергивает, но он не отвечает на шпильку в свой адрес. — Просто… Ты сам себя слышишь? Зачем кому-то делать что-то такое? — спрашивает он вместо этого. — Мы не садисты, которые мучают людей и устраивают кровавые расправы. — Да? — удивляется Тэхен. — Я видел другое… — Там, в Бостоне, это все было… — Чонгук мотает головой. — Большая, большая ошибка. Обычно все не так. — Я думаю, один раз — это ошибка. А несколько — это уже тенденция, — Тэхен пожимает плечами и делает паузу, но потом продолжает: — А правда, зачем кому-то что-то такое делать? Как ты думаешь? — Я не думаю, что… — Нет, представь себе, — Тэхен снова его прерывает, и это уже становится какой-то особенностью их общения. Чонгук чувствует себя так, будто спорит с дедуганом, которого не хочется прерывать просто от того, как он верит в то, что говорит. Но, если так подумать, Тэхен и есть дедуган… Чонгук оглядывает его и замечает, как кожа чуть поблескивает в первом свете. Им, действительно, лучше бы поторопиться. Но Тэхен продолжает: — Почему вообще люди убивают друг друга? — Из-за… — Чонгук медлит. — Влияния, секса, еды… — Денег, — кивает Тэхен, обобщая. — В основном из-за денег, потому что они ведут ко всему остальному. — И?.. — Чонгук ждет продолжения. — Следующий вопрос, — сообщает Тэхен. — Проверяешь меня на эрудированность? — Скорее, на базовые знания, — фыркает Тэхен. — Итак, время смерти — пятидесятые. Что было в пятидесятые? — Мэрилин Монро? — Чонгук потирает подбородок, размышляя. — Брандо, Синатра… — Нет, в стране. Не на экранах, — говорит Тэхен. — Холодная война? — предполагает Чонгук. — Ну. — Тэхен будто бы думает, подходит ли ответ. — Это тоже. Но что еще? — Корейская война? — он снова делает попытку. — Окей, тогда давай уточним — не в любой стране, а именно в этой стране, в которой мы сейчас находимся. В Соединенных штатах. — Ага… — тянет Чонгук, думает и пытается в третий раз: — Экономический подъем? — Бинго! — Тэхен кивает с улыбкой. Они ведут эту светскую беседу над могилами его семьи, но самого Тэхена это как будто уже и не трогает. Или же он хочет, чтобы так казалось. — А что такое экономический подъем? — Укрепление доллара после войны и… — он делает паузу, размышляя. — Промышленность? Подъем промышленности. После войны люди наконец зажили хорошо. Впервые после Депрессии. — Да, все так, — Тэхен снова кивает. Чонгук обнимает себя за плечи, потому что от внезапного ветерка становится холодно — они на северо-западе, а тут в футболке утром не погуляешь. Прохладно. — А что стоит за промышленностью? — Люди, которые все это делают? Которые строят империи. — А ты смышленый парень, смотри-ка, — Тэхен смотрит на него с деланным уважением. — Сам до всего дошел. — Я не дошел, — говорит Чонгук, морщась. — Я вообще ничего не понимаю, может, хватит уже загадок? — Хорошо, тогда только отгадки, Чонгук-а, — Тэхен перестает актерствовать. — Мой отец очень любил свою работу и знал, что делает ее для своей семьи. Это помогло ему подняться довольно высоко. — Допустим… — Рынок энергетики в пятидесятых резко поменялся — на место угля пришли нефть и газ, и это позволило многим компаниям неожиданно взлететь. Это привело к конфликтам с правительством — пусть в Холодную войну капитализм и переживал свое лучшее время, государство всегда контролирует сектор энергетики. А это значит, они старались на важных местах держать… — Своих людей, — заканчивает Чонгук, медленно доходя, к чему он клонит. — Именно, — Тэхен снова кивает. — Но для того, чтобы поставить своих людей, нужно сначала убрать старых, верно? — пауза. — Кому-то достаточно намекнуть, кого-то нужно поломать, а кто-то сам, ну, никак не хочет двигаться. И тогда таких двигают силой. Шантажируют или угрожают. Добиваются своего. — Но?.. — Чонгук внимательно ждет. Он хочет конец истории и вместе с тем боится его услышать. — Но некоторые не ведутся на шантаж и угрозы, — говорит Тэхен. — Гордые слишком, понимаешь. И тогда их убирают. Чонгук глядит на несколько фамилий Ким в ряд и пытается понять и представить. Но как-то ничего в голову не идет, а все слова застряли в горле. Горькая патока печального осознания разливается внутри. — Но ведь… — начинает Чонгук тихо. — Но ведь это… Зачем подводить это под дела с вампирами? Проблемы просто противоположные, ими занимаются совсем разные отделения. — Все государственные организации связаны между собой, вместе работают, — говорит Тэхен. — Почему дела с вампирами? Потому что их никто не разбирает, государство закрывает на них глаза. — Нет-нет, — Чонгук его останавливает. — В наших архивах порядок, я бы знал, если бы… — Но ты не знал, — говорит Тэхен. — И никто из твоих друзей не знает. И вы все думаете, что служите высокой цели. Забавно, а? — Это невозможно, — отрезает Чонгук. — Не-а. — Ну, как знаешь, — звучит безразлично. — Мне незачем тебя обманывать, я просто рассказываю свою историю. После смерти родителей то место в организации было отдано подходящему человеку. Никто даже не стал уточнять — из-за того, что их старший сын был вампиром, никто не стал сомневаться, что и с ними было что-то не так. И так поступали постоянно — дела просто удобнее было замять. — То есть, ты один тогда был вампиром? И как долго они знали? — спрашивает Чонгук. — Они даже не знали, — Тэхен отрицательно мотает головой. — Я не успел им сказать, что спасся тогда, после аварии… — Аварии? — переспрашивает Чонгук. — Для родителей я был мертв. Они получили известие о том, что я погиб, и что надо забрать тело. Даже представить себе не могли, что я стал вампиром. Я как раз думал: о, неужели у меня все-таки есть шанс попрощаться? Но его не было. — Тэ, я… — еле выдавливает Чонгук. У него внутри все смешалось, но единственное, что он ощущает четко, это чувство вины. Не за себя даже. — Я не знал. — Знал ты или нет, ты заодно с ними, — взгляд Тэхена обдает Чонгука холодом. — Не говоря уже о том, что участвуешь в настоящем геноциде. Но, знаешь что? Фашистов тоже можно оправдать. Они, вот, тоже занимались убийствами невинных людей. Для справки. — «Невинных людей», а не «людей, связанных с вампирами, которые убивают других людей», — чеканит Чонгук. — Я вампир, Чонгук-а, и я ни разу не убил человека, если тот уже не находился при смерти. Более того, — Тэхен продолжает. — Я не знаю ни одного вампира, который убил бы человека по своей прихоти. У многих есть фамильяры, но не жертвы. Даже тот, который обратил меня, сделал это, чтобы спасти мою жизнь. Иронично, да. Вампиры цитируют Библию чаще, чем рыцари религиозного ордена. — Кто это был? — спрашивает Чонгук. В голове, правда, разброд и шатание — яд, недостаток сна, а тут еще эти занимательные уроки истории от Тэхена. Чонгук не готов так резко снимать свои розовые очки. Он все еще держится за них из последних сил. — Тот, кто тебя спас тогда? — Намджун, — отвечает Тэхен. — Ты встречал его в баре. Он работал тогда дежурным ночным врачом, продолжил дело и после смерти. А перед этим меня сшили по кусочкам. — Хорошо сшили. — Технически, я все-таки умер после этого, — Тэхен пожимает плечами. — Ничего необычного, просто не справился с управлением. И вот, я тут. — Не знаю, как теперь спать, когда ты за рулем, — шутит Чонгук, пытаясь разрядить обстановку. — За последнее время я натренировался, не переживай, — отвечает Тэхен, разглядывая надгробия, и Чонгук не продолжает — ему до странного жалко, жалко всех, замешанных в этой истории. И себя жалко больше всех — внутри мешаются разочарование, тоска и боль. Вампир или нет, такого эмоционального багажа не заслуживает никто. — Я не знал об этом, — выдыхает Чонгук, прекрасно понимая, что Тэхену от этого легче не станет. Но он делает это не для Тэхена — для себя и своей совести. — Ни о чем из этого. — О, посмотрите-ка, — Тэхен вдруг улыбается. По-доброму, так, будто совсем на него ни за что не злится. — Важная птица, оказывается, не такая уж и важная. Уверен, что знаешь, где работаешь? — Это было пятьдесят лет назад… — Это продолжается постоянно. Семья Чон, семья Холл. А еще Брауны три года назад. — Но ведь это… Это все несчастные случаи, разве нет? — Мне интересно, есть ли вообще предел у твоей наивности? Они смотрят друг на друга, и Чонгук первым отводит взгляд. Не самый значительный проигрыш за сегодня. Он раз за разом прокручивает все сказанное Тэхеном и все больше склоняется к тому, что это правда. Да, нужно будет поговорить с Юнги и поднять кое-какие документы, но, черт, это слишком похоже на правду — до того, что знать не хочется, правда ли на самом деле. — Почему ты не носишь им цветы? — спрашивает Чонгук, когда Тэхен поворачивается и собирается уходить. Им пора, уже совсем светло — осталось не больше получаса. — Я же умер, помнишь? У них больше нет сына, — отвечает Тэхен, не оборачиваясь. Чонгук еще немного глядит ему в спину, а потом просто следует, больше не выводя его на разговор. Тэхен теперь, на самом деле, кажется таким взрослым и опытным, что Чонгуку не хочется говорить — кем вообще надо быть, чтобы пережить что-то подобное? И как он сохранил адекватность? Нет, у него есть свои странности, но для человека с таким бэкграундом… Он плетется следом, не понимая, как переработать всю эту дикую информацию, которую Тэхен вывалил на него, как гору кирпичей из кузова. Думается дольше обычного, а в голове противным дятлом засело «такого не может быть». Чонгук все еще не уверен, но знает, что быть может по-любому — нельзя просто взять и исключить вероятность, потому что она тебе неприятна. Он будто в текстурах застрял — все вдруг лагает. В голове тяжело укладывается. Они отходят достаточно далеко, и ограда уже маячит в зоне видимости, как вдруг он чувствует знакомый виток в голове — к такому привыкаешь, когда они случаются постоянно — и разочарованно ноет: — О, нет, только не это… — Что? — Тэхен разворачивается, и Чонгук хватает его за локоть, чтобы не упасть. Нет, нет, какого хрена? Ну почему его организм так реагирует? Неужели он настолько сильный и так хочет быть здоровым? Или настолько слабый, что и двое суток не может протянуть без новой порции? Голова кружится, и он знает, что вскоре после первого приступа будет второй, с болью и тошнотой. Но ведь Тэхен кусал его совсем недавно? — Тэ, ты не мог бы… — выдавливает Чонгук, считая камешки на дорожке — безуспешно, все плывет. — Не мог бы что? — с опаской спрашивает Тэхен. Ох, вот-вот, постепенно начинает отпускать. — Укусить меня? — Чонгук потихоньку выпрямляется, чувствуя, как головокружение отступает. — Что? Сейчас? — Тэхен будто смущается. — Как ты себе это представляешь? — Ну, можно же, например, в руку, — Чонгук с готовностью вытягивает руку, демонстрируя внутреннюю часть предплечья. — Нельзя в руку, — отрезает Тэхен. — Почему это? — Тут все строго — яд должен каждый раз поступать через одну и ту же артерию, — Тэхен отрицательно мотает головой, доказывая серьезность своей позиции. — Да ладно, Тэхен, просто укуси меня, — еще немного, и Чонгук начнет ныть. Какой позор-то, а. Куда делся тот хладнокровный охотник на вампиров, который знакомился тогда с Тэхеном? — Нет, Чонгук, сказал же, — говорит Тэхен строго. — Не здесь. — Ну же, никто не смотрит, — продолжает Чонгук. Ему, правда, очень нужно. До того, что от себя становится страшно. — Нет, — повторяет Тэхен. Но понимая, что Чонгуку на самом деле не очень хорошо, добавляет: — Мы скоро будем одни, тогда я согласен. Но не на улице, не в руку… Не так, — он неприязненно морщится. — Хорошо, — вынужденно соглашается Чонгук, смиряясь с поражением. Тэхен прав. Плюс, он лучше знает, как все это работает — не первый раз через этот бардак проходит. Хотя, наверное, случай с Чонгуком — самый знаменательный фамильярный бардак в его жизни. Да, он прав. И, как бы это ни было больно признавать, он опытнее и в чем-то явно умнее. Все правильно. — Знаешь, есть идея получше, — Тэхен резко прерывает его внутренний монолог и скрещивает руки на груди. — Ммм? — Чонгук смотрит на него. Тэхен обводит его долгим многозначительным взглядом, а потом вдруг начинает улыбаться, будто задумал что-то. — Технически, — начинает он и прочищает горло. — Технически, единственное, что так нужно твоему организму — это яд, который содержится в моей слюне. Попадание через кровь — самое быстрое, но есть и другие пути… — То есть, можно и внутримышечно, — с видом знатока хмурится Чонгук. — В теории, да, — Тэхен тоже напускает вид эксперта, силясь не смеяться. Неужели они оба представили? — Но это я тебе потом покажу. В общем, самое главное — это слюна. Чонгук улыбается, склоняя голову набок. Почему нет? Шутки шутками, а он после всего этого уже и не против. И они оба знают это. — Ты действительно думаешь, что я на это куплюсь? — усмехается Чонгук. — Ты уже купился, — Тэхен пожимает плечами. — Just sayin’. Они оба все знают. И теперь смотрят друг на друга, словно застыли в мизансцене, не решаясь ее раскрыть. — Окей, и в чем же идея? — интересуется Чонгук, как будто совсем ничего не понимает. Он делает небольшой шаг вперед, ведь это, на самом деле, хорошая идея. — Могу предложить обмен, — тоном дельца говорит Тэхен, игнорируя второй шаг Чонгука. Они знают. Так давно знают, оба. Они смотрят друг другу в глаза, наслаждаясь каждым мгновением этого фарса. — Хотя менять драгоценную вампирскую слюну на слюну обычного человека — такая себе сделка, так что я… — он запинается, когда Чонгук наконец опускает ладони на его бока, где талия переходит в бедра, и чуть притягивает к себе. — Так что ты?.. — помогает Чонгук, переводя взгляд на губы. — Боюсь продешевить, — выдыхает Тэхен. — Не узнаешь, пока не попробуешь, — тихо отвечает Чонгук. — Тогда нужно попробовать, — шепчет Тэхен, и они понимают, что речь тут вовсе не о псевдоэкономических сделках. Воцаряется неловкая тишина, Чонгук просто глядит на него, разглядывает губы, никак не решаясь. И тогда Тэхен добавляет: — Ну же, никто не смотрит… Чонгук усмехается и, не отвечая, тянется к нему. Слова Тэхена логичны, в них даже есть смысл — обмен слюной, да, то, что надо, да… Но как же это приятно — касаться наконец губ, которые видел столько ночей подряд, на которые смотрел в течение этого маленького путешествия на запад, о которых мечтал в полудреме, прислонившись к стене машины. И даже если все это объясняется биологией, системой привязанностей и правилами вампирского мира, Чонгуку плевать, потому что любые желания — биологические желания, и любые паттерны — биологические паттерны. И ни один человек не существует отдельно от своих простых, низких, животных импульсов. И это нормально. И он касается губ Тэхена осторожно и нежно — они холодные! — как будто и не собирается исполнять задуманное. Аккуратно, так, будто тот рассыплется от неосторожности. Тэхен целует его, тоже, кажется, позабыв о времени, о восходе солнца и о том, что Чон Чонгук — охотник на вампиров, который дважды пытался его убить. А может, он это помнит и от этого только сильнее возбуждается, как возбуждается сам Чонгук. Лечебные цели, как же. В лечебных целях ладони Тэхена оказываются на его талии, а руки самого Чонгука поднимаются выше, обвивают чужую шею, держат крепче. В лечебных целях Тэхен раздвигает языком его губы, пробирается вглубь, глубже целует. Альтернативная медицина. Поцелуй с вампиром сладок, как всякий запретный плод. Поцелуй с Тэхеном того слаще. Потому что он необычный вампир, говорит себе Чонгук. Он совсем не такой, как все они — и как только Чонгук не замечал этого раньше? Того, как сильно Тэхен не похож на остальных? Происходящее между ними впервые кажется правильным, таким, каким должно было быть изначально. И совсем неважно, что скажут снобы-теоретики и лабораторные зануды — тянуться к Тэхену жизненно необходимо, и Чонгук склоняет голову, пробираясь языком глубже в медленный и тягучий поцелуй, от которого злосчастные мириады бабочек в животе таки взметаются в воздух. — Ну, как? Помогло? — спрашивает Тэхен, когда они отстраняются, но не выпускают друг друга. — Пока не понял, — отвечает Чонгук не столько Тэхену, сколько его губам: — Нужно еще попробовать. И на это губы расплываются в широкой улыбке, и Чонгук без колебаний целует их опять — на сей раз с напором и силой, каких раньше не было. Он рвется вперед, и Тэхен истомленно стонет в его руках. А Чонгук касается щек и скул, и забирается в волосы, и сам постанывает от того, как крепко чужие руки сжимают талию — почти собственнически, будто и на такое имеют право. Так крепко и так сильно. Как не бывает при эпизодическом one night stand. Чонгук снова охает, ведь со своей вампирской силой Тэхен запросто может пополам его сломать. Со своей безупречной силой. Безупречным превосходством. Чонгук сдается ему. И при этом чувствует себя так, будто нашел то, что давно искал. Дорвался. — Нам… — Тэхен отрывается, но сам же быстро касается еще разок: — Нам нужно идти. — Еще есть время, — шепчет Чонгук, целуя уголок его рта. — Солнце еще не взошло, — и тянется, чтобы снова… Но Тэхен прерывает: — Мне нужно еще кое-что тебе показать, — говорит он. — До того, как взойдет солнце. Чонгук оглядывает его лицо, пытаясь соединить все это у себя в голове, и потом выдыхает побежденно: — Окей, — и думает при этом, что можно и потом продолжить. Но потом они не продолжают. Когда они покидают кладбище (оказывается, можно и через калитку, просто «так бы ты сам справился» и «не ной, весело же было») и возвращаются к машине, до Чонгука потихоньку начинает доходить. Они целовались. Тот нормальный, адекватный и рациональный Чонгук снова берется за руление, и Чонгук импульсивный постепенно отступает на второй план и там тихонько сползает по стеночке, растворяется в пространстве. Это плохо. Целоваться с вампирами — плохо. Это не прописано ни в одном учебнике, но это плохо. Обычно люди до такого доходят самостоятельно. Он, правда, не понимает, что на него нашло, и почему это вдруг стало так реально и так необходимо, как будто весь мир сузился до одного-единственного Тэхена в центре кадра. Но это было так приятно и так действенно, что сложно не признать — он не отказался бы от второго раза. Целоваться с вампирами не положено. Не целоваться с ними — это такой негласный принцип охотников. Чонгук, правда, не уверен, что его оглашение что-то изменило бы. Они садятся в машину. Тэхен заводит. Чонгук молчит, как партизан. И Тэхен тоже не торопится говорить. А что тут еще говорить? — О чем ты думаешь? — спрашивает наконец Чонгук, когда машина выезжает на дорогу. — Сейчас или вообще? — Тэхен держит руль одной рукой, смотря на дорогу. — Страшно представить, сколько всего там «вообще», — говорит Чонгук, не сводя с него глаз. — Так что сейчас. — Сейчас о том же, о чем и вообще, так что без разницы, — он выглядит уставшим — уже довольно светло. — Хорошо, — Чонгук кивает, вытягиваясь в кресле. — И о чем же? — О тебе, — Тэхен безразлично пожимает плечами, глядя вперед. Чонгук молчит, и он продолжает: — Это все для меня очень странно, — Чонгук смотрит на него, ожидая, что Тэхен взглянет в ответ. Но он этого не делает. — Никогда бы не подумал, что буду показывать охотнику на вампиров городок своего детства. Такое, понимаешь, небольшое замешательство. Когда делаешь то, что до тебя никто не делал. Когда чувствуешь то, что чувствовать не положено. Бывает. — Да, понимаю, — говорит Чонгук. — В конце концов, и я бы не подумал, что вампир будет показывать мне городок детства. — Таких сентиментальных среди нас можно по пальцам пересчитать, — говорит Тэхен с улыбкой. Не с обыкновенным снисходительным смешком, но с улыбкой. — Так что тебе повезло. Глядя на него, Чонгук тоже улыбается. Но, чтобы не выглядеть глупо, поспешно отворачивается к окну. То, что он еще жив, вообще во многом обусловлено обыкновенным везением. Так бывает в жизни. Всем живым везет оставаться живыми. И сейчас, в этот ранний час, Чонгук неожиданно чувствует себя живым — как тогда, когда Тэхен укусил его после всех этих дней боли и неопределенности. На краткие несколько часов ему тогда стало легко, как было раньше, до всей этой истории. Теперь он замечает изменения. Он снова чувствует себя хорошо. Это все из-за яда — маленький эксперимент удался, все получилось. И, конечно, ему снова хочется целовать Тэхена только из-за этого — потребность можно свести на нет, но какое-то время все равно будет хотеться. Это нормальная последовательность вещей. Это нормально, что он хочет. Это вообще нормально — хотеть. Чего бы то ни было. — Вот мы и на месте, — сообщает Тэхен, сворачивая на подъездную грунтовку — участок с домом находится поодаль, будто изолированный от остальных. И это странно, ведь прошло уже пятьдесят лет — не должно было остаться плохой ассоциации. Тэхен, будто читая мысли, добавляет: — В маленьких городках сплетни и происшествия живут очень долго. До того, что становятся легендами между поколениями. Один раз серьезно проперся, и легче уже просто уехать. Когда Тэхен паркуется, они вылезают из машины. Тэхен направляется к дому, а Чонгук оглядывает тот издалека. Это двухэтажная постройка начала пятидесятых, когда жилищную проблему начали решать массовым малоэтажным строительством — не на века, но зато для всех желающих. Такими коттеджами заполняли целые пригороды больших городов, и сейчас идея сохраняется: несколько этажей, добротные веранды, просторные лужайки. Даже нынешние дома Тэхена и Юнги построены по тому же образцу. Чонгук проходит вперед и поднимается на крыльцо, к Тэхену, который открывает дверь. Это занимает у него много времени, и Чонгук, подходя ближе, замечает, что его пальцы трясутся. И тут до Чонгука доходит. Тэхен не просто показывает городок детства охотнику, Тэхен возвращается на погост памяти. Тэхен помнит все прекрасно и совсем не так легко ко всему относится, как пытался показать. Нет-нет. Чонгук касается его ладони и, не глядя, накрывает ее своей, забирает ключ. Тэхен отступает назад, и он с легкостью открывает дверь. — Я не очень люблю здесь бывать, — сдавленно произносит Тэхен. — Я понимаю, — отвечает Чонгук, поворачиваясь, чтобы пропустить. Тэхен больше похож на выцветший фотопортрет, чем на человека. Чонгуку самому не по себе. В голове до сих пор не укладывается, как что-то подобное могло произойти в жизни обычного человека. Оказывается, Тэхен — вообще-то нормальный парень, просто жизнь его немного потрепала. Вот он и стал таким. Чонгук чувствует ответственность за то, чего не совершал — так обыкновенные американцы переживают из-за бомбежки Дрездена. Раньше он думал, что это бесполезно — стыдиться того, что твои предки совершили до твоего рождения. Но теперь ему стыдно. И, что еще отвратительнее, он чувствует вину. Вину, которая поднимается внутри уродливой черной тенью. Вину, которая гложет его — только начинает гложить. Он предчувствует, что будет только хуже. В этих невеселых рассуждениях Чонгук проходит в дом следом за Тэхеном и закрывает дверь. — Но ты часто бываешь здесь, так? — спрашивает Чонгук, оглядывая коридор и гостиную, открывающуюся справа — дому явно требуется ремонт, но нет никаких следов происков городских детей или посиделок наркоманов. А значит, порядок кто-то поддерживает. Но из-за заброшенности дома давнее присутствие смерти ощущается тягостнее. — Иногда, — Тэхен пожимает плечами и проходит дальше, к кухне. — Думаю продать или просто оставить, но как-то все не до того. Вот всегда так: все думаешь «завтра, завтра», и так тридцать лет проходит. Чонгук невесело хмыкает. Тэхен опускает жалюзи кухонного окна и проходит к большому столу человек на шесть — такие всегда рассказывают о численности семьи. Проходя за ним, Чонгук вдруг останавливается у полки рядом с холодильником. Фотографии друзей и родственников. Они все-таки обнаруживаются здесь наряду с такой же фотографией, которую Чонгук видел на стене в комнате Тэхена. Там, наверное, была копия. На одной из фотографий он видит мужчину, играющего с девочкой в нарядном платье. Ее прямые смоляные волосы убраны в изысканную прическу, с какими заморачиваются обычно на детские дни рождения. На ногах хлопковые гольфы до колен и туфельки с бантиками на ремешках — все в духе середины прошлого века. От предположений становится жутко, и Чонгук поспешно отводит глаза, чтобы не думать. На третьей фотографии запечатлена женщина в белом платье, держащая за руку маленького ребенка — похоже, мальчика. И в этот момент сердце удар пропускает. Видя ее широкую, очень знакомую улыбку, Чонгук понимает сразу — сложно не заметить, что улыбка матери передалась сыну. Он опускает веки и напрягается изо всех сил, пытаясь не пустить злосчастные слезы. И когда это не удается, все-таки сжимает глаза ладонью, будто стараясь загнать их обратно в железы. И когда он только успел стать таким мягкотелым? Ему так больно, что плевать уже, как это выглядит со стороны и что думает Тэхен. О, нет, только не думать, что может думать Тэхен — Чонгук боится представлять, что Тэхен может думать. Он опускает руку, чувствуя влагу вокруг глаз. — Это… Неправильно, — говорит Чонгук. — Что неправильно? — спрашивает Тэхен, не глядя на него — за это Чонгук благодарен. — Так не может быть. Я не верю. Не хочу верить. Это не могло произойти… Не с тобой. — Это произошло. И не только со мной, — Тэхен пожимает плечами. — Это нормальная практика. — Это не может быть нормальной практикой, — Чонгук мотает головой в отрицании, понимая, что ведет себя не лучше ребенка, что спорит только ради спора. Секундные слезы, последнее доказательство слабости, высыхают. — Раньше часто так делали, — говорит Тэхен, садясь на стол. — И сейчас делают. Просто из-за того, что в семье объявился вампир. Мол, один вампир делает из всей семьи вампиров, потому что мы хуже диких животных и совсем не можем себя сдерживать. Или, по другой теории, хотим «подарить» близким то же волшебное обновление системы — бессмертие. Из большой любви, само собой. — Эти теории я слышал, — говорит Чонгук. — Но не думал, что работают они так избирательно — только на тех, в чьих руках есть власть. — О, там такая интересная корреляция, — Тэхен улыбается. — Вот, например, отец Хосока, Хоби, был известным инвестором на юге. Надо ли говорить, где он сейчас? — Подожди, — Чонгук наконец отходит от полки и опирается на столешницу. — Хоби — это Чон Хосок? Хоби, которого я встретил? — Именно, — Тэхен кивает головой и слезает со стола. Чонгук видит, как сильно блестит его кожа в свете из окна — первые лучи поднимаются из-за горизонта. — Тэхен, — с опаской говорит он, прерывая неприятный разговор. — Нам уже пора ложиться. Солнце встает. — Ох, в самом деле, — Тэхен рассеянно глядит на свои ладони, которые тоже блестят. Он вообще весь блестит такими мелкими огоньками, будто всю ночь танцевал на ретро-вечеринке, где толпу посыпали блестками. — Пойдем. Чон Хосок — вампир, который находится в розыске уже лет десять. Единственный уцелевший после не совсем ясного инцидента. Думая над этим, Чонгук понимает, что дела семей Ким и Чон очень похожи. И в обоих случаях все это повесили на «единственного вампира», который, якобы, вышел сухим из воды. Теперь же, глядя на Тэхена, можно смело сказать, что из такой воды невозможно выйти сухим. Они направляются обратно в коридор, откуда сворачивают к лестнице и поднимаются на второй этаж. Тэхен ведет, Чонгук, погруженный в свои размышления, бредет следом, толком даже не смотря по сторонам. Пытается представить, сколько боли мог причинить другим. Он никогда не убивал гражданских, не участвовал в зачистках целых семей, никогда не слышал даже об этом — видимо, начальство сочло его недостаточно хладнокровным для этого. Но он убивал вампиров, десятки вампиров, ведомый слепой уверенностью, что с ними только так и можно — так нужно. Как самый настоящий сектант, которому догмы заменили мышление. Осознание сходит на него лавиной, оползнем, накрывает прорванной плотиной — как в песне, «when the levee breaks, I’ll have no place to stay». Вампиры и смертные не так сильно отличаются друг от друга. Вампиры — те же люди. И от этого снова становится трудно дышать. Какой же он дурак, какой же он… — Поспим у меня, — сообщает Тэхен, задергивая плотные шторы в просторной комнате с полутораспальной кроватью, вместительным шкафом и небольшим рабочим столом. На стеллаже до сих пор виднеются старые книги, и от этого хочется улыбнуться: Тэхен такой обычный парень, на самом деле. И, судя по всему, всегда им был. Но непослушные губы в улыбку никак не складываются. — Окей, — приглушенно соглашается Чонгук. Тэхен оборачивается от того, как странно звучит его голос, и Чонгук добавляет: — Мне нужно в… Ванную, — чтобы сбежать куда-нибудь. — Первая дверь направо, — говорит Тэхен, все еще не сводя с него глаз. И, когда Чонгук поворачивается, добавляет: — Но сначала нужно включить воду, она перекрыта. Там, в щитке у двери внизу. С коротким кивком Чонгук покидает комнату. «У двери внизу» — даже лучше, чем в ванной. Подальше. Прежде, чем начать спускаться по лестнице, он вдруг ненароком проходится взглядом по комнатам напротив — двери в них открыты. Oh boi, как же зря. Это две комнаты, в них уже светло — первая, судя по всему, родительская, вторая детская. И если с первой еще можно как-то отделаться от неприятных мыслей, то с детской такое не прокатывает: здесь две одинаковые кровати, а по стенам рисунки. Бессвязные детские каракули, слова с ошибками, кривые «крестики-нолики». Комната и фотографии на кухне. Комната и фотографии. Чонгук стискивает челюсти и поспешно спускается вниз. Плевать на боль в ноге. Он оказывается у входной двери и щитка, но вместо того, чтобы открыть его, прислоняется к противоположной стене и съезжает по ней вниз. Он обнимает колени, прячет в них лицо. Дети с фотографий, улыбка матери, Тэхен. Улыбка Тэхена. Дети. Родители. Тэхен. Парень, которому не повезло умереть. Чонгук тихо всхлипывает, не пытаясь уже унять слезы, что ползут по щекам. Все это так страшно и так отвратительно, так больно. В чужой смерти проглядывается собственная смертность. Ведь в каждой смерти человек оплакивает свою потерю и свою смерть. Чонгуку страшно. Утверждать, что не боишься смерти, и не бояться ее на самом деле — очень разные, почти противоположные вещи, зачастую не имеющие между собой ничего общего. Все еще верится с трудом. И хочется, чтобы здесь был Юнги, который сказал бы, что все это обман, ловушка, подвох — все, что угодно, только не эта уродливая правда. Это умело простроенная ложь, вот и все, нельзя вестись на внешнюю картинку. Мы все делаем верно, мы единственно правые, мы никогда не умрем. Что-нибудь такое, пожалуйста, чтобы было проще, чтобы не нужно было думать и чувствовать, пожалуйста, пожалуйста… Он плачет и тяжело всхлипывает, не беспокоясь уже о том, что там может слышать Тэхен — вампиры слышат гораздо лучше людей, так что этого он не исключает. Боязнь смерти — это боязнь одиночества, доведенная до предела. Потому что сама смерть — это совершенное одиночество. И, наверное, со смертью ничего не меняется, если одинок ты всегда. Пропадает только возможность что-то изменить. Чонгук всхлипывает, жалея себя, потому что только это и остается. Жизнь его к такому не готовила, совсем, он так не хочет об этом думать… Можно долго говорить себе, что в одиночестве тебя все устраивает, но боль от этого никуда не уходит. Это всегда больно. Больно для всех без исключений. Ведь нет человека, который был бы как остров. Ведь каждый — часть материка. Ведь колокол всегда звонит по тебе. Убивая себя, ты убиваешь идею человека. Но только теперь становится понятно, что и наоборот работает: убивая другого, ты убиваешь идею себя. Вампиры — такие же люди, и это все меняет. И, Господи, дети. Детей-то за что? Невыносимо одиноко, и вдруг хочется быть кому-то нужным. И хочется, чтобы на короткий миг решал кто-то другой. Хочется, чтобы кто-нибудь протянул руку. Хочется протянуть руку самому. Много всего вообще резко хочется. Он медленно поднимается, открывает дверцу и включает воду, прекрасно зная, что в ближайшее время она ему не понадобится. В ближайшее время понадобится другое. Мокрые дорожки все еще холодят щеки, когда он поднимается наверх. Но самих слез больше нет. Когда Чонгук возвращается в комнату, Тэхен сидит на кровати по-турецки и заканчивает с последней наволочкой — успел застелить всю постель, пока он там страдал. Чонгук тоже забирается и садится перед ним, и только тогда Тэхен поднимает на него глаза, бегло оглядывает лицо. Чонгук не хочет думать, как все это выглядит. Не круто, вообще. — Тэ-хен, я хочу… — но голос вдруг дрожит, подводит, а в глазах снова слезы. Большой, страшный охотник на вампиров, гроза нечисти, только взгляните. Он жмурится, собирается с мыслями, продолжает: — Пожалуйста, поцелуй меня. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Тэхен. Он так устал быть один, так запутался сам в себе и во всем, что происходило и происходит, что хочет только одного — быть с кем-то. Желательно, с кем-то вполне определенным. И, если на то пошло, именно с Тэхеном он неожиданно чувствует себя в безопасности. Кто бы мог подумать. — Тебе снова больно? — тихо спрашивает Тэхен, внимательно смотря на него. Чонгук тяжело сглатывает: — Ты не представляешь, насколько. Тэхен снова оглядывает его этим своим взглядом серьезного человека, но потом вдруг меняется в лице — улыбается мягко и мило. Снова мило, как когда открывал дверь дома в Нью-Йорке. — Иди сюда, — он раскрывает руки и, когда Чонгук тянется навстречу, не целует, но обнимает. Чонгук сжимает его в ответ и утыкается носом в плечо. А потом не сдерживается и плачет снова, ни о чем больше не думая. В голове пусто, но очень хочется плакать — остановиться невозможно. По всем канонам не ему здесь полагается рыдать в три ручья, но происходит это именно с ним, и все каноны признаются недействительными. Тэхен не успокаивает его, не подбадривает и вообще ничего не говорит — только поглаживает по спине, прижимая к себе. Они вместе заваливаются набок, вытягиваются на кровати, лежа напротив друг друга. Чонгук все еще шмыгает носом куда-то в чужую ключицу и периодически содрогается всем телом, пытаясь глубоко вдохнуть. И слезы все еще стоят в глазах. — В чем дело, Чонгук-а? — спрашивает наконец Тэхен, и Чонгук закрывает глаза. Очевидно должно быть, в чем дело. Но по голосу Тэхена кажется, будто он на самом деле не понимает. — Я не хотел верить, — отвечает Чонгук, собравшись с мыслями. — Но дело Хоби, оно… Оно было совсем недавно. Ну, относительно… — он делает глубокий вдох. — Поэтому я немножко его застал в первые годы работы, — говорить все равно трудно. — Оно и тогда казалось странным. То, что отец умирает, оставляя огромное наследство, но сын оказывается вампиром, а дочь пропадает без вести. Это плохо, знаешь. Слишком много совпадений. И сейчас они наконец собираются. И мне… — Не по себе? — подсказывает Тэхен, пальцами выводя восьмерки бесконечности на его спине. — Да, что-то вроде того… — соглашается Чонгук, опуская ладонь на его бок. Они оба молчат. — Она только официально пропала без вести, — говорит Тэхен. — Сестра Хоби. Сейчас они живут в одном районе. — Она жива? — спрашивает Чонгук и шмыгает носом. Его глаза все еще закрыты, и от этого становится по-волшебному спокойно. Физически ощутимо истерика отпускает. — В смысле, жива… По-живому? — Она обычный человек, да. Не вампир, — по голосу слышно, что Тэхен улыбается. — У нее новое имя, муж и двое детей. Все хорошо. — Все хорошо, — повторяет Чонгук эхом. Они оба лежат с закрытыми глазами. Рука Тэхена на спине успокаивает, не дает сосредоточиться. Делает приятно. С ним хорошо и так, даже если они не целуются. Чонгук слишком устал удивляться. — Кажется, что это происходит на регулярной основе. Все это. В порядке вещей. Но ведь это так… Неправильно? — Иногда мне кажется, что ты живешь в какой-то параллельной реальности, где есть только правильное и неправильное, а добро всегда побеждает зло, — сонно вещает Тэхен. Его ладонь перестает выводить бесконечности — вместо этого опускается на поясницу Чонгука и остается там. — Не бывает неправильного. Бывает неприятное, жуткое, жестокое. И, да, все это в порядке вещей. В том же порядке, в каком единороги не летают по небу и облака не сделаны из сахарной ваты. — Это к чему? — не понимает Чонгук, но за его опущенными веками тут же возникает волшебная страна, где всегда тепло и солнечно. — К тому, что в этом мире это твое «неправильное» настолько часто встречается, что уже не должно бы шокировать, — говорит Тэхен. — Плюс, это вполне обычно для государственных организаций — использовать громкие лозунги для прикрытия плохих дел. В этом ваша секта не открывала Америку. Чонгук чувствует, как в носу снова щекочет — как бы предвещает новые слезы. Но, наверное, это нормально, когда дело, в которое ты верил годами, вдруг оказывается совсем не тем, во что ты, собственно, верил. Это похоже на огромную потерю — потерю значительной части самого себя. — Когда слышишь какие-то новости, следует сразу себя спрашивать: а кто, на самом деле, с этого что-то получит? Немного подумаешь, и все сразу на своих местах. Люди никогда не меняются, — говорит Тэхен. — Всегда прикрывались и будут прикрываться какой угодно моралью, чтобы делать нечестные и жестокие вещи. Глаза снова наполняются влагой, и слезы впитываются в одеяло. Не двигаясь, Чонгук ощущает, как они текут вниз, оставляя следы на виске и переносице. Супер. Но так и должно быть. Так и происходит движение вперед. — Это полезно — разочаровываться в идеологии, — продолжает вдруг Тэхен, будто чувствуя, о чем он думает. Сквозь слезы Чонгук улыбается от того, как приятно его ладонь поглаживает поясницу. Но вдруг она поднимается выше, по спине к шее, касается щеки. Его большая холодная ладонь. Чонгук поднимает веки и видит чужие глаза, различимые в слабом свете. — Идеологии придумываются гениями самоограничения, — продолжает Тэхен, опуская взгляд на его губы. — Не бывает хороших идеологий, потому что все они заставляют ненавидеть кого-то другого, — и снова смотря в глаза. Он говорит такие вещи, что Чонгук невольно удивляется, разглядывая его лицо. А потом вспоминает, сколько времени у Тэхена было, чтобы обдумать все на свете. Чонгуку нечего противопоставить. Но теперь он понимает, почему Тэхен все это время был с ним так бережен, даже когда кусал в первый раз. Законченный гуманист, смотреть больно. Похоже, он и укусил-то тогда потому, что иначе Чонгук бы уничтожил его, не задумываясь. Тэхен хороший парень. Он просто не может быть плохим. В нем, неживом, человечности гораздо больше, чем в живом Чонгуке. И от этого перед ним становится стыдно. За всю эту историю, с самого начала. Тэхен прав. Ничего бы не произошло, если бы Чонгук занимался по жизни чем-то другим. Тэхен очень красив. Вампиры вообще обычно красивы до неприличия, но тут природа просто отыгралась по полной. Чонгук поднимает взгляд от губ к глазам и замирает, ведь Тэхен делает то же самое. И только теперь до Чонгука доходит, что все это время они разглядывали друг друга. — Почему-то я все время смотрю на твои губы, — как бы невзначай подмечает Тэхен, снова глядя на них. Почему-то. Загадка неразрешимая. Из-за нее все беспокойства вдруг отходят на второй план. — Интересно, почему? — Чонгук делает вид, будто основательно задумывается над ответом. Нос заложен и все лицо мокрое, но это неважно. — Даю тебе три попытки, — сообщает Тэхен, подвигаясь ближе. — Они настолько красивы, что ты не можешь глаз оторвать, — предполагает Чонгук, все еще строя из себя мыслителя. — Это правда, — Тэхен медленно кивает и проводит большим пальцем под глазом, вытирая его слезы. — Но причина другая. — Они так гармонично смотрятся на моем лице, что это… — Чонгук медлит. — Не может не очаровывать. — Это что за херня? — смеется Тэхен, убирая прядку волос за ухо. — Это вторая попытка, — говорит Чонгук. Ему нравится, как Тэхен смеется. Нравится, как убирает его волосы. Нравится, как смотрит на него. — Окей, это тоже верно, — тот снова не может не согласиться. — Но дело все-таки в другом, — теперь они совсем близко, а у Чонгука как раз не осталось больше вариантов. — Ты так долго на них смотришь потому, что хочешь поцеловать меня, — говорит он тихо, почти шепотом, зная, что Тэхен отлично слышит. — Хочешь так сильно, что не можешь думать ни о чем другом. На этих словах Тэхен улыбается, а затем облизывает губы. Его большой палец поглаживает щеку от скулы к губе, и Чонгук хочет открыть рот, хочет пустить его внутрь, но не делает этого. — Ты почти проиграл, — сообщает Тэхен так же тихо, и от этого учащается сердцебиение. Чонгук надеется, что он слышит. — Но, знаешь… Успел в последний момент. — Знаю, — глухо отзывается Чонгук, не отводя взгляд от его губ и вдыхая полной грудью — только так уходит внезапная тяжесть. — Мне иногда везет. — Ага, в последнее время особенно, — ухмыляется Тэхен и добавляет: — Везучий мальчик, — он подается вперед, на раз пресекая эту болтовню, и наконец находит его губы, и припадает к ним долгим и влажным поцелуем. Они оба давно знали, что так все и закончится. Даже Юнги, кажется, знал это. И что-то внутри все еще сопротивляется, и кто-то в голове утверждает, что Чонгук будет об этом жалеть, потому что Тэхен вампир, и думать головой-то надо хоть иногда, и вообще, сколько можно… Но сам Чонгук будто вниз с высоты срывается — он замирает в безмолвном восторге, наслаждаясь, оставляя одни лишь чувства. Никаких больше мыслей. Только ощущения. Он льнет ближе, и хотя лежа вот так целоваться стеснительно, наклоняет голову, чтобы Тэхену было удобно. Ох. Это медленно, неторопливо и так приятно, что кружится голова. И Чонгук млеет от наслаждения, когда язык Тэхена пробирается глубже. Он притягивает ближе и зарывается пятерней в чужие волосы. А потом вздрагивает от неожиданности, когда ладонь пробирается под футболку; тонко стонет, когда чувствительную кожу обжигает холодом. От этого Тэхен улыбается, и они стукаются зубами, и смеются оба, и улыбаются. Чонгук проводит языком по его верхней губе и снова пробирается внутрь, сдерживая истомленный вздох. Затаившиеся, спрятавшиеся от всего мира, они целуются в этой подростковой комнатке, касаясь бедрами, коленями, руками — уже привычные пальцы Тэхена шарят по спине под футболкой, свою же ладонь Чонгук держит на его шее, поглаживая за ухом. Целоваться с вампиром — все равно, что целоваться со смертью. Но если смерть на самом деле такая, то непонятно, чего все боятся. Тэхен олицетворением безупречной силы сдерживается, и Чонгук теряет голову, понимая это. От одного осознания чужого превосходства, безоговорочной власти над ним, хочется скулить. Тэхен мог бы сломать его надвое, если бы захотел. Мог бы. И может. Все еще может. Но вместо этого только целует нежно и даже трогательно — совсем не так, как ожидается от вампира. Они чуть отстраняются друг от друга, медленно открывая глаза. Тэхен так красив, что становится жалко — сам он не сможет это увидеть. Чонгук хотел бы посмотреть, как солнце бликами играет на его волосах, как его глаза светлеют в дневных лучах, как сам он радуется восходам и закатам. Но это невозможно. Для такого Чонгук опоздал лет на пятьдесят. Он пытается представить, что думает Тэхен, разглядывая его точно так же, но не может — у него столько всего в голове, что Чонгук все равно представит неправильно. Но он хотел бы — хочет — чтобы в этот момент Тэхен думал о нем. Чтобы находил красоту в мелких деталях. Чтобы хотел Чонгука так же, как Чонгук хочет его. Он вдруг представляет губы Тэхена на своей шее; представляет, как тот сдерживается, чтобы не вонзить клыки в сонную артерию — Чонгук и вообразить не может, насколько это сложно. Если Чонгук просто думает о нем, то у Тэхена это мешается с голодом — получается бардак из желаний, инстинктов и потребностей. Тэхен не станет говорить, но то, что происходит между ними, изводит его — они оба играют с огнем. Давно играют, но сейчас еще облили друг друга жидкостью для розжига. Чонгук все это воспринимает так легко, будто не о его жизни вообще идет речь — о жизни какого-то другого, абстрактного Чонгука. Но только не его. Он робко улыбается, и Тэхен отвечает тем же. Идиллия безупречна. Тэхен умиротворенно закрывает глаза, будто собираясь вздремнуть, и тогда Чонгук слегка подается вперед, и чмокает в щеку, чуть выше губ. И Тэхен улыбается шире, и приоткрывает рот, приглашая — так, по крайней мере, Чонгук понимает, вновь припадая к нему. И это уже кажется обыденным и нормальным — изучать его рот, ища угол поудобнее, и тихонько стонать, когда он сам пробивается вперед, перехватывая инициативу. Ощущение времени пропадает. Но в конце концов они снова отлипают друг от друга, и на сей раз Чонгук не молчит. — Тогда это действительно было полезно — целовать тебя? — спрашивает он, приподнимаясь и опираясь на локоть. — Вся эта идея со слюной работает? — Ну, смотря какая идея… — начинает блаженно философствовать Тэхен и тут же получает пинок. — Эй! — Идея со слюной-передатчиком яда, — Чонгук не сдерживает улыбку. — А то, знаешь, можно было бы только так его передавать. Никто бы не страдал и все были бы счастливы. — «Никто» не включает в себя вампиров, — Тэхен закатывает глаза. — Ох, эта вечная дискриминация. Да, точно, Чонгук не сразу догоняет, что им-то нужна кровь, а не слюна смертных. Обмен с фамильярами не равноценный, это вдруг все усложняет. — Ну, тогда можно было бы чередовать, — размышляет он вслух, а потом переспрашивает: — Так что, она работает? Это возможно? — Нет, точно нет, — отвечает Тэхен, пропуская смешок. Он тоже поднимается и опирается на руку, и они снова очень близко друг к другу. — Желудочный сок просто не пропустит дальше, — Тэхен кладет ладонь на его живот, будто что-то этим демонстрируя. — Даже если яд каким-то чудом удастся передать со слюной. Это работает только с кровью. — О, — Чонгук открывает рот, обдумывая сказанное. — Значит, ты меня использовал… — Ты использовал повод, — легко парирует Тэхен, пожимая плечами. — Тем более, кажется, это помогло. Плацебо. Чонгук смотрит на него сконфуженно, но, в общем-то, этого и следовало ожидать: все, что можно открыть, уже открыто. — Ты дал мне ложную информацию, — заключает он, склоняя голову набок. — Я дал бы ее еще раз, — Тэхен довольно улыбается и касается щеки ладонью. А потом тянется навстречу, оставляя за собой последнее слово. И все происходит снова. Но не то чтобы Чонгук жалуется. Это поворотный пункт. Гибралтарский пролив, за которым один только бескрайний океан. Сомнений больше нет. На сей раз Чонгук целует Тэхена с силой и жадностью, каких не было раньше, и когда Тэхен резко валит его назад, всхлипывает от возбуждения, окольцовывая шею руками — они так близко, так близко… Он прикусывает чужую губу, и тогда уже Тэхен стонет, и от его низкого голоса становится еще хуже — Чонгук держался стойко, но теперь чувствует, как внизу назревает проблема. «Нет проблем, есть задачи» — всплывает в памяти, и, да, легче от этого не становится. Тэхен прижимает его к постели, и в этом есть что-то от чистого животного насилия — резкость движений и та неистовость, с которой он заставляет раскрывать губы шире. Чонгук млеет от напора и превосходства, от направленности движений — Тэхен знает, чего хочет, и берет это. И это дает надежду, что принцип применим и к самому Чонгуку. От этого можно тронуться. Из последних сил он отталкивает Тэхена от себя, чтобы перевести дыхание — тот отстраняется и поднимается, садясь рядом с его ногами. Он бережно берет одну из них и перекладывает по другую сторону от себя. Чонгук сам ее приподнимает, помогая ему, но тут Тэхен пользуется этим, чтобы развести его ноги и опуститься сверху. — Ты все быстро схватываешь, — говорит он с похабной улыбкой, разводя бедра шире и ложась прямо так, что они… Ох. Чонгук вздрагивает от того, что у него тоже стоит — проблема та же. Даже через ткань двух пар штанов — а может, через них в особенности — он чувствует, как эрекция касается промежности. Свой стояк болезненно упирается в «молнию». Чонгук тянет руку к ширинке чужих штанов, но Тэхен одной правой перехватывает, а потом поднимает ее себе на плечо. И, да, Чонгук, действительно, схватывает быстро — со второй он сам делает то же самое. Они оба в одежде, но ощущение, будто обнажены друг перед другом. — Аккуратнее, там все очень болит, — шепчет Чонгук нависшему над ним Тэхену. Рана, правда, болит, пусть и не так сильно, как раньше. — Тогда держи их пошире, — сокровенно говорит Тэхен, медленно подаваясь вперед. И… Ах. Последний раз он делал что-то подобное в старшей школе. Чонгук откидывает голову назад, притягивая и обнимая Тэхена. Тот же губами касается его обнаженной шеи, мягко целует, снова делая это волшебное движение бедрами. И это так хорошо, и так просто, и вовсе не секс — никаких проникновений, а значит, никаких обязательств. В первую очередь перед самим собой. Не позволяя себе большего, Тэхен просто выцеловывает его шею и поднимается выше, к подбородку и губам. Чонгук встречается с ним глазами и замирает. От одного взгляда вдруг пробирает, как от разряда — он впервые думает о том, насколько далеко все может зайти. Впервые пугается того, что может случиться. Впервые пугается Тэхена, потому что видит в его глазах то, чего не видел давно — желание, темное, как сама ночь. И тогда Тэхен целует Чонгука, и тому уже хочется только одного — чтобы он наконец стащил с них обоих штаны и довел дело до конца. Кто-то же должен. Кто-то — явно не Чонгук, который, как пугливая целка, судорожно постанывает от одного только драй-хампинга, когда Тэхен в очередной раз медленно, с каким-то упрямым упорством подается вперед. — Теперь ты наверх, — выдыхает вдруг он, неожиданно отрываясь. Чонгук не сразу понимает, что вообще происходит. — Что? Почему я? — возражает он недовольно, тут же напрягается. — Почему нет? — интересуется Тэхен. — Я не хочу, — отвечает Чонгук, пожимая плечами. — Разве что-то еще нужно?.. — Тогда камень-ножницы-бумага, — Тэхен сваливается в сторону, опираясь на локоть. — Проигрываешь — лезешь наверх. — По рукам, — соглашается Чонгук, с готовностью поднимает кулак и трясет трижды. И еще раз. И потом проигрывает в первом же раунде, и Тэхен заливается смехом, поддерживая, пока он, ругаясь, залезает на него. — Видишь, ничего страшного, — говорит Тэхен, глядя на него снизу вверх. Его ладони теперь на боках Чонгука, который сидит на нем. Которому плевать, что он много весит, потому что Тэхен заслуживает чего похуже. — Это страшно, — Чонгук выпрямляется в спине, чувствуя, как член упирается в ложбинку меж ягодиц. Хорошее средство для осанки. — У меня нога болит, я не могу на нее опираться… — Нужно просто больше точек, — объясняет Тэхен и тянет его на себя, вынуждая упереться по обе стороны от головы. — Видишь, это совсем по-другому. — Нет, не… — начинает Чонгук, но тут же замолкает, когда Тэхен опускает его еще ниже, обнимая поперек корпуса — с прямых рук он вынужден перейти на локти, отчего фактически ложится. Поддержка больше не нужна. Так близко, что дыхание снова перехватывает. — Твоя очередь двигаться, — подсказывает Тэхен, и Чонгук тяжело сглатывает, глядя сверху вниз. А ведь Тэхен и представить себе не может, насколько нова для него эта роль. Нерешительно он подается вперед и затем назад, будто насаживаясь — он и насаживался бы, если б между ними не было слоев ткани. Тэхен глядит очарованно, не отрывая глаз, и Чонгук приливной волной накрывает его, и снова отступает назад, упираясь и чувствуя, как Тэхен двигается в ритм. Они держатся так слаженно, что Чонгук проникается — от этого размеренного движения он прогибается в пояснице и склоняется, чтобы коснуться его губ языком, и открыть их, и прильнуть к ним в сладкой неге желания. И, честно? Он совсем бы не отказался почувствовать Тэхена в себе по-настоящему. И даже если вечером эта идея покажется сумасшедшей, невозможной, нелепой, сейчас она вполне резонна. — Подожди, Чонгук, — Тэхен вдруг прерывает его путаные фантазии, разрывая поцелуй и прекращая движение. Но Чонгук продолжает и сам. — Чонгук-а, подожди. — Ммм? — нетерпеливо выдыхает Чонгук, опускаясь к его шее. Он не прекращает тереться о Тэхена, и от этого мир вокруг делает обороты. — На сегодня хватит, — говорит Тэхен серьезно, но от Чонгука не ускользают нотки сомнения — он тоже не хочет прекращать. Но прекратить должен: Чонгук поднимает голову и видит, что Тэхен лежит, зажмурившись изо всех сил. Его рот приоткрыт, и Чонгук замечает, что клычки стали чуть длиннее обычного. А значит, Тэхен не прикалывается. — Окей, — Чонгук сваливается в сторону и, лежа на боку, разглядывает его в профиль. Ему все еще тяжело прийти в себя и в штанах тесно, но здравый смысл потихоньку возвращается. И, нет, на сей раз никаких «неужели мы целовались», «как я мог так легко оказаться под ним», «неужели мы с ним имитировали секс?». Да, они имитировали секс. И хорошо имитировали. Чонгук бы еще его поимитировал, очень уж хорошо получается. Но Тэхен вместо этого поднимается и встает с кровати. — Я в душ, — сообщает он, наконец открывая глаза и моргая. И Чонгук, прекрасно зная, как это на него повлияет, потягивается лежа — выпрямляет над головой руки, сцепленные в замок. — Из-за тебя это будет долго, — добавляет Тэхен с осуждением, разглядывая его, умащенного и разложенного на постели. — Из-за меня? — возмущается Чонгук. — Сам виноват. И вообще… — он хмурится. — Что мне тут одному делать? — Не знаю, — Тэхен пожимает плечами и опускает взгляд на его пах: — Придумай что-нибудь, — он ухмыляется и разворачивается. Чонгук переводит взгляд на потолок, а через несколько секунд слышит, как закрывается дверь, как Тэхен приглушенно матерится и как скользят жалюзи окна в ванной. Чонгук улыбается, одну руку подкладывая под голову и другой легко расстегивая пуговицу штанов. Тэхен задолбал уже его обламывать. В первый раз было жестче, но и просто так — не дело. Секс — это не просто приятно, это еще и необходимо, потому что неплохо вправляет мозги. И вот такие обломы следует относить к особой форме психологического насилия. Настроение, а вместе с ним и напряжение, испаряются, так что он только лениво поглаживает себя, думая о том, как устал — устал от информации, от размышлений, от самого себя устал. Снова думает о том же, о чем думал прежде. И лавина снова накатывает, и снова становится не по себе, и снова хочется не чувствовать вообще ничего — и, кажется, он впервые по-настоящему близок к этому. Сейчас, как никогда прежде, готов отдаться на волю судьбы и молчаливо, ничего не решая, ждать, куда приведет жизнь. Он поднимается, застегивает штаны и подходит к окну. Убедившись, что в ванной течет вода, отодвигает шторы и впускает в комнату солнечный свет. Проведя двое суток с вампиром, Чонгук совсем по-другому его воспринимает. Он протягивает руку к стеклу, разглядывает живой, насыщенный цвет своей кожи в янтарных лучах солнца. И тогда он каким-то неведомым образом осознает, что должен запомнить этот момент и это теплое ощущение света на тыльной стороне ладони. Должен запомнить так, будто это самое ценное и самое важное, что с ним когда-либо случалось. Он открывает шторы шире и весь окунается в утреннее царство света и жизни с непонятной, но жуткой тревогой. Как будто вот-вот мир, каким его знает Чонгук, прекратится. Как будто бы скоро все исчезнет. Как будто бы это уже начало происходить.