paninaro

voyant trop pour nier, et trop peu pour s'assurer (с)

Бывают дни, когда решительность переполняет и кажется, что все на свете достижимо — нужно только цель поставить. Такой подъемчик, будто в маниакальную фазу, когда думаешь, что все зависит только от тебя и твоего решения. Но бывают и другие дни. Дни, когда думаешь, что ни на что больше не годишься, потому что растерял остатки своего усталого сознания, потому что потерялся сам и маячишь где-то от нуля до единицы. И в такие дни, будто на исходе бессонной ночи, единственно возможное — это отключиться, прекратить борьбу, пуститься по течению. Потому, что ни на что другое сил не находится. Впрочем, Чонгук и не ищет. Он наконец расслабляется и понимает, что ничего не понимает, ни на что не имеет влияния, ни за что не отвечает. Все важные роли взял на себя Тэхен, так что ему остается лишь следовать. И в этом он оказывается гораздо лучше, чем мог от себя ожидать. Тем утром он не стелет на полу. Он ложится в постель. И в этом находится больше смысла и символизма, чем во всем, что они делали до того. Чонгук наконец признается сам себе, что не против. Нет в этом ничего плохого. Ничего плохого в том, чтобы быть в постели Тэхена. Да и на матрасе мягче, чем на полу — одни плюсы. Они не продолжают и даже не разговаривают перед сном — оба устали настолько, что сил нет ни на что. И Чонгук, лежа уже с закрытыми глазами, вспоминает мельком, как это было тогда, в первый раз, когда они спешили и не тратили драгоценное время на лишние поцелуи. Совсем не так медленно, как сегодня. Совсем не так внимательно. То, что было тогда, вообще больше не колышет. А вот от сегодняшнего все внутри замирает, и хочется вспоминать, и раз за разом прокручивать в голове. Тэхен над ним, на нем, в каком-то метафизическом смысле и в нем. И от этого внутри так приятно, что снова тянет улыбаться. Он представляет, как Тэхен снова разводит его ноги и снова опускается, но с поправкой — без одежды. Все всегда лучше без одежды. Они больше не говорят тем утром. Течение, по которому пускается Чонгук, несет так, что пальцем не пошевелить. Так проходит день, и, просыпаясь, он начинает привыкать — не так уж и странно вставать на закате. Ведь ты не выбираешь игру — игра выбирает тебя. От тебя же зависит только то, как скоро ты это заметишь. И свою Чонгук замечает поздновато — непозволительно поздно. Когда проигрывает. Он и не удивляется даже тому, сколько всего Тэхен успел разузнать о нем и о его позиции, о том, как именно нужно с ним работать. Неудивительно, что тот, под кого копаешь ты, в это время копает под тебя. Чонгук открывает глаза и тут же — ох, это крипово — натыкается на взгляд Тэхена. Тот смотрит прямо, будто давно наблюдает, и по коже проходит холодок от того, как долго он мог это делать. За окном все еще светло от заката, так что они хорошо видят друг друга. — Как спалось? — буднично интересуется Тэхен, сминая подушку под головой. — Нор… — голос севший ото сна, так что Чонгук прочищает горло. — Нормально. Тебе? — Неплохо, спасибо, — говорит Тэхен. И вдруг продолжает: — Надеялся, выйдет подольше, но как-то… — он пожимает плечами. — Видимо, не так уж и устал, — Чонгук только смотрит на него в ответ, и Тэхен добавляет: — Учитывая, как поздно мы легли… — он зевает, опуская веки. — Да, действительно, — соглашается Чонгук и тоже зевает. Непонятно, что в такой ситуации считать «поздним», а что «ранним». Тэхен всяко лучше в этом разбирается. Чонгук закрывает глаза и решает ничего не решать, даже такие мелочи. Спать больше не хочется, но так здорово просто лежать с закрытыми глазами, ни о чем не думая. — Ну что, что будем делать? Какие планы? — Тэхен вдруг врывается в эту идиллию, хлопая по плечу, и Чонгук вспоминает, что на другом плече у него все еще старая повязка и вообще нехилая такая царапина. — Почему ты меня-то спрашиваешь? — морщится Чонгук, утыкаясь носом в подушку и дальше нехотя бормоча в нее: — Ты все решаешь. — Эй, я ничего не решаю. У меня была программа, и мы ее выполнили. — Ох, так мы выполнили ее всю? — интересуется Чонгук нагло, будто в этом есть необходимость. — Нет, там есть еще пара пунктов, но их мы оставим на потом, — Тэхен отвечает тем же, и Чонгук сглатывает. — «На потом»? — Когда тебе будет лучше. Чонгук хотел бы сказать, что ему уже лучше, уже достаточно, но не может — знает прекрасно, что не лучше. И не только физически. Не лучше, в общем. — Тогда ты решай, что будем делать, — Чонгук пожимает плечами, будто от него ничего не зависит. — У тебя больше нет вариантов? — смеется Тэхен, и Чонгук тоже улыбается. — Нет, я-то тут причем? Ты придумал эту поездку, ты ее осуществил, и вообще… — Ты же понимаешь, что ее бы не было, если бы ты не объявился у меня дома? — будто невзначай интересуется Тэхен. — Опустим подробности, — отрезает Чонгук. В комнате уже темно, но он все еще хорошо видит, как Тэхен улыбается. — Думаю, нам нужно возвращаться. — Возвращаться? — Чонгук делает вид, будто глубоко задумался. — Куда и зачем? — Лучше всего, конечно, возвращаться туда, откуда приехал, — говорит Тэхен. — Это и называется возвращением. — А, да… — тянет Чонгук. — Глубоко… — Или ты хочешь и дальше колесить по стране? — интересуется вдруг Тэхен. — Чего? — переспрашивает Чонгук, не очень понимая, о чем он — настроения Тэхена меняются так быстро, что сложно понять, когда он уже не шутит. — Хотел бы ты и дальше путешествовать? По этой стране? — и добавляет: — Или по какой-то другой? — Не знаю, — Чонгук пожимает плечами. — Это не так уж и плохо… Ну, с больной ногой неудобно, а так… — А если бы она не болела? — спрашивает Тэхен. — Этого я уже и не пытаюсь представить, — отшучивается Чонгук. — Попытайся, — говорит Тэхен. — Каково, когда не нужно об этом все время думать? Чонгук разглядывает его лицо, а потом отвечает: — Я уже не помню. Тэхен поджимает губы, и Чонгук отвечает на прошлый вопрос: — Да, хотел бы. Я всегда хотел больше путешествовать. Но у меня никогда не было времени. — На что же ты его тратил? — интересуется Тэхен. И в этом, конечно, никакой необходимости — опять. — На работу, — говорит Чонгук и закрывает глаза. — А, разумеется… То есть, ты не делал в жизни то, что хотел бы — что тебе нравится — потому, что нужно было работать? — Работать мне тоже нравилось, — возражает Чонгук. — Ага… То есть, ты стал бы работать даже если бы за это не платили? — Ну, это не столько ради денег, скорее для знания, что делаешь важное дело и влияешь как-то на… — Так стал бы? Чонгук открывает глаза и видит интерес во взгляде Тэхена — тот интерес, от которого вдруг хочется его поцеловать. — Нет, не стал бы, — говорит он. — Не стал бы. — В этом вся разница между «нравится» и «должен», — подытоживает Тэхен, играя бровями. — Но мне, правда, нравилась работа, — восклицает Чонгук. — И вовсе не потому, что кто-то просто должен ее делать, что больше никто не справится, что ты один знаешь, что нужно этому миру… — Когда этот разговор вообще превратился в разговор обо мне? — возмущается Чонгук наконец. — В тот день, когда ты попытался убить меня в Бостоне, — незамедлительно отвечает Тэхен. — Какой же ты злопамятный, а, — Чонгук закатывает глаза. Тэхен на это снисходительно хмыкает. Они оба молчат, и Чонгук снова опускает веки, и снова впадает в это блаженное и усталое единение с миром. — Так интересно, — Тэхен, снова. — Время — единственный ограниченный ресурс, но именно его люди тратят так, будто оно никогда не закончится, — Чонгук представляет лицо Тэхена, когда он говорит об этом. — Будто, знаешь, всегда будет это «потом», на которое можно оставить действительно важные вещи. — Важные — это путешествия, что ли? — фыркает Чонгук. — Важные — это те, которые ты делаешь ради себя, — отвечает Тэхен. — Но ладно. На них мы смотрим по-разному. — Это точно, — соглашается Чонгук, думая, что поспать еще немного — очень хороший вариант. — Окей, возвращаясь. От чего больше всего зависит твое время, Чонгук-а? — спрашивает Тэхен, зевая. — Мое время… — «опять он за свое». — От того, как я его использую? — спрашивает Чонгук и тоже зевает. Тэхен похож на друга из сетевого маркетинга — так и втиснет свой Amway в каждый разговор, с поправкой, что Amway у него — какая-то сомнительная осознанность, которую он сам считает единственно возможной. Как будто только то, до чего он дошел, может быть правильным. Он знает, что Тэхен хочет привести его к какому-то выводу, и охотно подыгрывает. — А от чего зависит, как ты его используешь? — спрашивает, как малого ребенка. — От моих взглядов и целей, — сонно тянет Чонгук. Он все-таки хочет спать. — Иногда от того, как я себя чувствую… Насколько хочу спать… — Правильно! — вдруг соглашается Тэхен, и его энергичность кажется чем-то неземным. Чонгук даже завидует — у вампиров совсем другие биологические ритмы, у них сейчас полноценное утро. — Твое здоровье. Только от него и зависит время по-настоящему. Это второй важный ресурс. — Ох, — Чонгук тяжело вздыхает, снова утыкаясь носом в подушку. — Это что, лекция по планированию? Или как там сейчас модно… Управление профессиональной карьерой? — Нет, все гораздо проще, — слышно, что Тэхен улыбается: — Это жизнь. Ну, знаешь, те жалкие годы между рождением и смертью, которые люди тратят на жалобы, безответственность и тотальное непонимание, что делать. — А, так вот что это такое… — Именно, — говорит Тэхен. — Так что carpe diem пока можешь, как говорится. — Так не говорится, — смеется Чонгук, открывая глаза. — Ну, я ведь сказал? — Тэхен тоже улыбается. — Ох, забей, просто забей, — тяжело вздыхает Чонгук, переворачиваясь на другой бок. Тэхен заливается смехом победителя, а он снова опускает веки. Одеяло такое мягкое, будто Тэхен специально держит пару запасных комплектов на случай, если друзья останутся на ночевку. Но они не друзья, нет, совсем. Кто они вообще? Чонгук так привык все разделять по точным категориям, что отступление приводит его в замешательство. Определять бесполезно — все равно не удастся. Да, он хочет спать. И с этим обычно мало что можно поделать. Когда он просыпается снова, на улице уже совсем темно, и шторы распахнуты. В свете лампы Тэхен читает книгу, полулежа в кровати. Он, кажется, и не замечает, что Чонгук проснулся. А может, просто не хочет показывать. Чонгук молча наблюдает, как зрачки следуют строчку за строчкой, и пытается представить, о чем сейчас может думать Тэхен, что может чувствовать. Но для этого нужно знать, о чем книга. — Что ты читаешь? — спрашивает Чонгук, еле показываясь из своего уютного одеяльного кокона. — Кизи, — отрезает Тэхен, не отрываясь. — «Кукушку»? — Нет, нет, конечно, только не это, книга ужасная, — произносит Тэхен скороговоркой, но потом все же поворачивается и показывает обложку: — Читал? «Порою блажь великая». Теперь, когда Тэхен показывает, видно, что книга достаточно большая — те самые восемьсот страниц, которыми так пугала учительница по литературе. — Мы проходили ее в школе, — говорит Чонгук медленно. — Но она была такой занудной, что я прошел мимо. Тэхен отпускает снисходительный смешок и закрывает обложку, оставляя палец на нужной странице. — Да, думаю, у нас это по-другому, — говорит он наконец, поразмыслив немного. — У тех, кто живет на севере. Она ведь про Орегон. И это не просто так. Эта атмосфера… В ней надо вырасти. — Понимаю, — соглашается Чонгук. — Ну, в смысле, могу понять. Дом — это важно. — Нет, не то чтобы, — Тэхен закрывает книгу окончательно и оглаживает старую обложку. — Книга просто интересная. Ну, знаешь, — он вдруг улыбается, поворачиваясь к Чонгуку. — Для настоящих зануд. — Для настоящих ценителей искусства, — с улыбкой поправляет Чонгук и опускает веки. Тэхен только такое и любит — эту сложную муть во всем. Но и в этом есть что-то привлекательное и даже милое. «Милое», снова. В который раз Чонгук связывает это слово с Тэхеном. — Точно, — Тэхен тоже улыбается. — Я думаю, тут еще и разница поколений… — Да, ты же дед… — …ведь она из шестидесятых, это мне ближе. — По такой логике мои книжные предпочтения должны ограничиваться Палаником, Мураками и Кингом, — бормочет Чонгук. — А на самом деле они не ограничиваются? — Ни Паланика, ни Кинга я никогда не читал, — отвечает Чонгук, и Тэхен хмыкает. — Жизнь слишком коротка, чтобы тратить время на глупые книги. — Зато после нее его навалом, ты бы знал, — саркастично бросает Тэхен. Чонгук слышит шорох страниц, а потом вдруг понимает: Тэхен скучает. Эта его потребность вечно убеждать Чонгука в чем-то — как отчаянная попытка наверстать упущенное, пусть и через кого-то другого. Тэхен потерял возможность прожить нормальную человеческую жизнь и потому так хочет, чтобы с другими такого не случалось. Дело даже не в том, что ему так нужно доказать Чонгуку свою точку зрения, нет. Все это — одно огромное предупреждение. Живи и наслаждайся. Лови момент. «Сarpe diem пока можешь». — Эй, не спи, нам скоро ехать, — Тэхен треплет его по голове. Холодный, как сама смерть. Но даже к этому Чонгук уже привыкает. — Куда и зачем… — бубнит Чонгук. — Ты же понимаешь, что за твоим домом наверняка установлена слежка? — он не говорит, что, скорее всего, дома уже и нет — вампиры испытывают привязанность к домам, в которых находятся их гробы, и поэтому те надо уничтожать. Ничего необычного. — Ты же не думаешь, что он у меня один? — на это Чонгук удивленно открывает глаза. Тэхен улыбается. Действительно, сколько может человек скупить недвижимости за полвека? — Об этом я не думал… — признается Чонгук, опуская глаза. — У меня есть небольшая квартирка в городе, — объясняет Тэхен, садясь и свешивая ноги с кровати. Он уже одет, будто успел побывать на улице. — Цены на съем сейчас упали, так что я не сдаю. Можем там перекантоваться пару дней. — А потом что? — Чонгук наблюдает, как он обходит кровать и останавливается рядом. — Потом… — Тэхен разглядывает его. — Не знаю, посмотрим по ситуации. Там решим. Чонгук закрывает глаза, слегка улыбаясь. Все происходящее так спонтанно и так мало походит на спланированное, к которому Чонгук за годы работы успел привыкнуть, что не может не радовать. И тут он чувствует прикосновение к своим губам — Тэхен оставляет на них невесомый поцелуй, от чего Чонгук улыбается шире. А потом слышит короткое: — Поднимайся, — шепотом. И от этого подниматься хочется еще меньше — хочется потянуться к Тэхену и завалить его на себя, и не думать больше о том, что, кому и зачем так надо. Да, было бы куда лучше попросту остаться здесь навсегда вдвоем, не разговаривая даже. Просто вместе. Идея замечательная. Правда, решается на это Чонгук так долго, что Тэхена уже нет рядом, когда он открывает глаза, чтобы протянуть руки. Поразительно, но они срабатываются — по-другому это не назвать. Оказывается, Тэхен, на самом деле, выходил — после душа и двух перевязок Чонгук обнаруживает в машине энергетические батончики, воду и даже яблоки, завтрак в девять вечера. — Ничего не говори, — предупреждает Тэхен, пристегиваясь, будто от Чонгука сарказм ожидается по умолчанию. — Даже «спасибо»? — Чонгук удивляется, удерживая еду на коленях и тоже пристегиваясь. — Нет, «спасибо» можно, — говорит Тэхен, чуть подумав. — «Спасибо» — всегда пожалуйста, — он сдает назад придерживая подголовник пассажирского кресла. Чонгук прыскает от смеха. — Окей, — он вытягивается на сиденье. Нога не болит, и это какое-то чудо. Что бы там Тэхен ни сделал своим ртом с его левым бедром — это работает. — И все? — раздосадованно. — Что? — Чонгук поворачивается к нему, открывая первый батончик. — Ты мог бы его сказать, знаешь. Простое «спасибо», — Тэхен сворачивает на подъездную дорогу. — Ты сказал ничего не говорить, — усмехается Чонгук. — «Спасибо» можно, — снова говорит Тэхен. — Ты бы о нем и не вспомнил, если бы не я, — Чонгук поворачивает к нему голову. Тэхен смеряет его долгим взглядом. — Ладно, ладно. Спасибо. Доволен? — Да, теперь да, — Тэхен с улыбкой переводит взгляд на дорогу, и Чонгук тоже отворачивается. Они заболтались, и он не сразу понимает — они уезжают из дома Тэхена, из дома его родителей, из дома его детства. Чонгук прикусывает губу. Вчерашние открытия снова всплывают в голове, и от этого портится настроение, которое до того было неплохим. Груз ответственности, вины и глупости. Это сложно — менять представление о человеческой природе. Но еще сложнее менять мнение о себе в неприятную сторону. Он разжевывает губу до того, что та начинает кровоточить. — Ты в порядке? — спрашивает вдруг Тэхен, и Чонгук замечает, что они уже в городе — он так задумался, что совсем не заметил. — Да, все нормально, — отвечает Чонгук буднично. Тэхен проходит взглядом по его лицу, задерживает на нижней половине, поднимает к глазам. А потом отворачивается. — Не кусай губы, — говорит он, открывая оба передних окна для проветривания. Ветер колышет волосы обоих. Нужно ли говорить, почему он кусал их? Утром Тэхен и без того видел достаточно — Чонгук разнылся, показал себя со всех возможных сторон — даже с тех, о которых сам только догадывался. Ему хочется поделиться с Тэхеном, но он до сих пор не понимает, что между ними, кто они друг для друга, почему они вообще вместе, в конце концов. Все это — следствие бессвязной череды неприятностей, произошедшей в жизни Чонгука. Он знает, что с Тэхеном хорошо и безопасно, пусть это и противоречит всей возможной логике. Но он не знает, стоит ли рассказывать ему что-то подобное. — То, что я говорил утром… — начинает Чонгук, переступая через себя. — Мне до сих пор больно, и я не знаю, что с этим делать. — Ты много чего говорил утром, — отвечает Тэхен. — Ты знаешь, о чем я. — Эм… Нет? — Тэхен косится на него. — Я, может, много чему научился, но с чтением мыслей все еще проблемы. Чонгук глядит на него недоверчиво, но потом все-таки объясняет: — Вся эта ситуация с твоей семьей и с этими случаями… — он подбирает слова, но, кажется, подходящих слов для такого просто не существует. — Это ужасно, и я… Я чувствую себя плохо, знаешь? — он снова поворачивает голову, пытаясь найти понимание в чужих глазах. Но Тэхен только смотрит на дорогу — они уже выехали из города и впереди на долгие километры одно лишь шоссе. И тогда Чонгук собирается с силами, чтобы снова продолжить: — Это такая ужасная вина. Я не знаю, можно ли от нее вообще избавиться. То есть… Ты вряд ли когда-то оказывался в такой ситуации, так что кивни, если понимаешь, о чем я. — Продолжай, — отрезает Тэхен, коротко кивая. Его глаза сосредоточены на одной точке впереди, где-то на выхваченном фарами асфальте. И Чонгук продолжает: — Я запутался, — сообщает он, будто для кого-то это новость. — Я больше не могу верить в то, во что верил годами. Но и ничего нового, чтобы верить, я пока не нашел, так что иногда мне кажется, — его вдруг разносит так, как он совсем не хотел. — Ощущение, будто меня несет течение реки — реки, которую я больше не могу переплыть. И, кажется, человека хуже меня не существует. Я виноват перед всеми. Во всем. Ну, почти во всем. В какой-то части точно виноват. И то, что ты говоришь о применении себя… Черт, это же так… Так точно. Потратить единственную небольшую жизнь на то, чтобы делать другим больно и плохо, да еще и оправдывать себя потом… Это кажется такой глупостью, чем-то таким простым, почему бы и нет, но когда задумаешься, что на самом деле имеется в виду… — Тебя пожалеть, или сам справляешься? — перебивает его Тэхен. Чонгук поднимает глаза на него. Тэхен смотрит на дорогу. — Что? — он прекрасно слышал, но, что, вот так? Жестко. — Мне тебя пожалеть? Или ты справляешься сам? — повторяет Тэхен медленно и внятно. — Не, спасибо, — отрезает Чонгук и смотрит на батончик, который так и не начал. Очень хочется выйти из машины, но что-то подсказывает, что делать это на полном ходу не стоит. Тест провалился. Кажется, говорить о том, что чувствуешь, все-таки плохо. И чувствовать тоже плохо, раз уж на то пошло. Ты можешь быть уставшим, одиноким, запутавшимся, но, пожалуйста, никогда не говори об этом. Это только навредит, выставит тебя посмешищем. Дурацкая была идея. Ведь отношения людей совсем не для этого придуманы. — Вещи определяются тем, как ты на них смотришь, — устало, будто старый профессор на очередной лекции, начинает Тэхен. — Что, «Матрицу» не смотрел? — Ложка остается ложкой, как ее ни сгибай, — Чонгук поворачивается. — Для таких заключений ее надо хотя бы раз согнуть, — Тэхен хмыкает и подмигивает ему. Подмигивает. Иногда его настоящий возраст так и рвется наружу. В таких разговорах, например. — Что ты имеешь в виду?.. — не понимает Чонгук, и Тэхен говорит: — Ладно, если по-другому. Без ложек и прочих… Столовых приборов… — он хмурится. — Вот смотри. Тебе не нравится то, как ты делал вещи раньше, так? — «Не нравится» — слабо сказано, но продолжай. — И вот, предположим, у тебя наконец есть возможность это изменить. Начать жить по-другому. И что ты делаешь? — Я… Начинаю жить по-другому? — Чонгук наконец открывает батончик. Он оказывается с черникой. — Нет, — Тэхен усмехается. — Ты сидишь здесь и ноешь от того, что прошлое невозможно изменить. Не знаю, может, ты не заметил, но прошлое называют прошлым потому, что оно прошло. К нему нужно обращаться, чтобы вынести для себя уроки. Но не более. Искать моменты, в которых проперся, и думать о них, чтобы не повторять больше такого. Это, а не ныть, искусывая губы в кровь. — То, что мы чувствуем, тоже важно, — протестует Чонгук, внутренне с Тэхеном соглашаясь. В очередной раз. — До тех пор, пока оно не мешает нам думать рационально. И «думать рационально» не значит «быть куском льда и ничего не чувствовать». Это значит «думать головой, когда это не помешает». Разница есть, да? — Да, — соглашается Чонгук и кусает батончик. — Значит, — он начинает, не прожевав: — Сознание определяет реальность? — Сознание определяет реальность, — соглашается Тэхен. — Реки бывают большие и маленькие, реки меняют русла и размеры, но если уж ты сам попал в реку, то остается только одно — плыть. Чонгук смотрит на него в тот самый момент, когда свет встречной машины озаряет его лицо. Тэхен замечает и смотрит в ответ, и тогда Чонгук отворачивается, будто за его окном происходит что-то очень интересное. Но там только темный северный лес и бледное отражение лица. Досаднее того, что Тэхен много разговаривает, только то, что говорит он преимущественно дельные вещи. И часто Чонгук чувствует себя настолько маленьким, неопытным и глупым, что это уже становится чем-то обыденным — его постоянной субмиссивностью. И вот его Чонгук тогда должен был убить, да? Вот этого человека? Он больше не избегает этого слова в отношении Тэхена — тот неоднократно доказал, что все еще им является. Тэхен — самый настоящий человек, каких еще поискать. Поискать и не найти. И, кажется, в свое время он был тем еще бунтарем. Но сейчас все уже так приелось и наскучило, что нет никакого смысла кому-то доказывать. И в этом ключе понятно, почему он так уцепился за Чонгука и за возможность что-то в нем поменять: хоть какое-то разнообразие в вечности. Впереди маячат огни очередной заправки, и Чонгук по привычке глядит в сторону приборной панели, с запозданием понимая, что все равно ничего не увидит — ракурс не тот. — Ох, — вдруг вздыхает Тэхен. — Нужно остановиться, — видимо, чтобы заправиться — они давно уже едут. Тэхен включает поворотник и съезжает в сторону. Но саму заправку он проезжает и останавливается на стоянке за ней. — Что-то срочное? — спрашивает Чонгук, выпрямляясь в кресле, когда машина останавливается. Яблоки укатываются куда-то вниз, и Чонгук было тянется за ними, как… — Да, очень, — отвечает Тэхен, поспешно отстегиваясь и резко притягивая его к себе. Ремень упирается в грудную клетку Чонгука, когда Тэхен целует его. Чонгук тоже отстегивается, немедля подаваясь вперед. — Это и правда срочно, — выдыхает он в чужой рот, приоткрывая глаза. И, когда Тэхен начинает отстраняться, уверенно притягивает его обратно, раскрывая губы — так, чтобы забраться поглубже, чтобы почувствовать… Он стонет, когда Тэхен языком проходится по свежей ранке на губе, и жадно вбирает воздух прежде, чем они снова соединяются. И мгновение Чонгук жалеет, что они так далеко от спальни, но потом все мысли и сожаления отключаются разом — слишком это приятно, слишком хорошо получается. По красочности им далековато до кинозвезд с больших экранов, но это вовсе не важно, если они движутся в одном ритме, если оба чувствуют одно и то же. Чувствуют по-разному, но все это — между ними, будто электричеством в воздухе. Чонгук отстраняется первый, довольно улыбаясь. Тэхен открывает глаза и удивленно моргает, но, замечая улыбку Чонгука, отвечает тем же — широко улыбается. Чонгук поглаживает его по щеке. Так и тянет что-то сказать, но что именно — непонятно. Так что они оба молчат, глядя друг на друга. Кажется, Чонгук счастлив. И какие-то остатки здравого смысла на задворках разума орут, что это и есть отношения вампира и фамильяра, что он идиот и ведется, что в любой момент он может умереть, умереть по-настоящему, умереть, мать его, хотя бы от того, что Тэхен однажды потеряет контроль — не говоря о том, что и со своим хваленым контролем может его уложить, и совсем не в сексуальном плане. Но именно так, будто вопреки этой до смешного жуткой опасности, Чонгук сейчас к состоянию «счастлив» ближе, чем когда-либо. Они оба отстраняются в тот момент, когда это начинает переходить на стадию «и заднее сиденье покатит». Тэхен первым пристегивается, Чонгук же делает это уже когда машина выезжает обратно на дорогу. Они переглядываются и улыбаются друг другу. Но молчат. Все так же молчат. — Мне так хорошо, — Чонгук признается первым и как будто проигрывает в очередной раз. Но это неважно. — Я не понимаю, почему именно, но… Очень. — В каком-то смысле яд все же передается через рот, — говорит Тэхен, чуть помедлив. — Вообще, природа воздействия определяется тем, как ты сам к нему относишься. — В смысле? — Чонгук протирает яблоко футболкой прежде, чем смачно откусить. — Ну, знаешь, это так устроено… — Тэхен пытается сказать правильно: — То есть, если твой организм всеми силами сопротивляется, то и мотает тебя изо всех сил, понимаешь? — Довольно смутно… — Тут, как бы, все наоборот. Противодействие. Только приняв его, ты побеждаешь. А принять его — значит принять меня, — Тэхен поворачивает голову. — Ты ведь и сам заметил, насколько лучше стал себя чувствовать в последнее время? Чонгук переваривает сказанное и медленно кивает. Да, в этом есть смысл — он ведь и сам отметил это сегодня. Видимое улучшение после одного только утра. — Снова это твое программирование реальности? — бурчит он, делая вид, что не впечатлен. — Ага, почти психосоматика, — фыркает Тэхен. — Но, вообще, да. Отлично демонстрирует, как сильно мы зависим от своих мыслей. — Как быстро мы можем их изменить, — задумчиво дополняет Чонгук, жуя яблоко и пялясь в ручку бардачка. — Вот видишь, — Тэхен кивает. — Нужно просто в это поверить. Просто поверить. В последнее время обычное стало редкостью, так что поверить можно во что угодно, даже в последнюю глупость, если подана правдоподобно. Критическое мышление ретировалось, потерпев серию сокрушительных поражений. Чонгук снова приваливается к стене и закрывает глаза. У него сейчас то время в жизни, когда отдых не бывает лишним и постоянно хочется спать. Он пытается вспомнить, как это — жить без этой убийственной слабости, и не может. А потом думает о своём теле и не без удовольствия отмечает, что рука уже совсем не беспокоит, да и нога скоро перестанет, если они с Тэхеном продолжат в том же духе. Ура, оптимизм. Может, все на самом деле определяется тем, как мы об этом думаем? Эта ночь проходит быстро — быстрее, чем прошлые, потому что разговаривают они гораздо больше и обо всем подряд. Чонгук больше не чувствует себя стесненно, да и по Тэхену видно изменение. Будто бы он тоже расслабляется наконец и примиряется с ситуацией, в которой они оказались. И если закрывать глаза на обстоятельства этой маленькой поездки, кажется, будто они просто решили выбраться за город на выходные. Такая добрая дружеская поездка. Они не друзья. Непонятно, кто они. Но когда они наконец оказываются в комнате небольшого мотеля, Чонгук сам ложится на кровать и стягивает с себя штаны. Все это время Тэхен заботился о нем, так что теперь очередь Чонгука. — Ты уверен? — в последний раз уточняет Тэхен, чуть позже оглаживая его колено. — Давай уже, — выдыхает Чонгук, боясь передумать. Он откидывается назад, закрывает глаза. И только когда чужие губы в поцелуе касаются внутренней стороны бедра, понимает, как ему их не хватало. Не так страшно, что Тэхен снова кусает его. Страшно то, что Чонгук не только позволяет ему, но и сам предлагает. Какие-то бредни о сомнительной честности побеждают здравый смысл. Рационализируя, он убеждает себя, что все это стокгольмский синдром, идентификация с агрессором и весь перечень открытий Анны Фрейд, но сам тут же понимает, что не замечал бы синдрома, что Тэхен не агрессор и вообще весь этот хаотичный бардак по своей природе случаен. Когда Тэхен целует его, Чонгук чувствует на губах металлический привкус собственной крови. Когда посреди следующей ночи они выходят из какой-то придорожной забегаловки, где Чонгук нормально поел впервые за пару суток, Тэхен говорит сесть за руль, а сам садится на пассажирское. И тогда это уже начинает казаться чем-то вроде странного партнерства: Тэхен доверяет ему управление, себе же оставляя роль болтливого собеседника. И с этой ролью он справляется получше Чонгука — он, как ходячая энциклопедия, может рассказать что угодно из истории последней половины века. И Чонгук знает, что такое не вычитать в книжках — нужно присутствовать. Тэхен рассказывает о том, что видел сам, и… Вау. Обычному человеку никогда не уместить в голове так много. Остаток дороги пролетает незаметно. Несколько раз Чонгук задумывается о том, чтобы тоже остановиться и эффектно притянуть Тэхена к себе, но подходящий момент все никак не находится — когда он наконец решается, они уже в Нью-Йорке, а Тэхен начинает объяснять, куда ехать. — О, значит, у тебя все-таки есть квартира в центре! — провозглашает Чонгук победоносно, сворачивая на нужную улицу. Он ведь так и думал когда-то. Когда-то давно — несколько дней назад. — Да, а что?.. — недоумевает Тэхен, хмурясь. А потом указывает вперед. — Вот дом. — Нет, ничего… — заминается Чонгук. — Покажешь, как парковаться? — Окей, — Тэхен отстегивается и, когда Чонгук останавливается, выходит из машины. Чонгук открывает свое окно, и прохладный утренний воздух пробирается в салон. Скоро будет светать. Дом нетипично высокий для северного Бруклина — целых шесть этажей. Но вот красная кладка целиком отвечает общепринятым канонам, как и массивная пожарная лестница сбоку. Чонгуку интересно, сколько можно выручить за год на одной только сдаче квартиры в таком районе — тут в пешем получасе Нижний Манхэттэн. Тэхен где-то в стороне, его не видно, так что Чонгук начинает парковаться сам. — Эй, стоп, стоп, ты чуть в него не въехал! — орет Тэхен, видимо, о стареньком шевроле сзади. — Так показывай мне! — орет в ответ Чонгук. — Я показываю! Показывает он, как же. Чонгук снова выворачивает руль и сдает назад, и снова слышит: — Теперь ты чуть не наехал на меня, эй! Это что-то личное? — на это Чонгук резко останавливается и в очередной раз смотрит в зеркало заднего вида. Но Тэхена там все еще нет, он ничего не показывает. Нет Тэхена в зеркале. И только Чонгук собирается заорать, чтобы тот не прикалывался, как понимает: Тэхена и не может быть в зеркале. Он бьет себя по лбу и высовывается в окно. Тэхен тут как тут, показывает руками примерный отрезок до машины и выглядит при этом так, будто он уже изрядно задолбался. — Тебя не видно в зеркале заднего вида, — объясняет Чонгук, когда тот смотрит на него вопросительно. — О, да? Может, тряпочкой протереть? — наигранно волнуется Тэхен, и Чонгук не может сдержать улыбки. Но потом закатывает глаза, будто устал от тупых шуток. Но он не устал, нет. Нельзя устать от тупых шуток. И только оказавшись наконец в квартире, он понимает, насколько успел утомиться за эти дни — дорога сама по себе изматывает, а тут еще и все эти переживания. Тэхен тоже выглядит уставшим. Так что они толком ничего больше не делают — Тэхен выдает ему полотенце, зубную щетку и бинты, ограничиваясь какими-то короткими сопутствующими комментариями, а потом, после всего рутинного наведения гигиены, они одновременно падают на кровать, уже застеленную. Чонгук обещает себе, что вечером, их личным «завтра», обязательно осмотрится как следует в квартирке и пройдет по району, но сегодня об этом не может быть и речи. Сегодня, сейчас, остается только забраться под одеяло и вытянуться под ним. А потом улыбнуться от того, как холодная рука пробирается поперек грудной клетки и остается там. Тэхен обнимает его, и Чонгук поворачивается, чтобы опустить руку на чужую талию. Тэхен от этого льнет ближе, и Чонгук улыбается шире от того, что давнее предположение обнаруживает подтверждения: у него точно кинк на живое тепло. С этими мыслями Чонгук наконец расслабляется и быстро засыпает. Как раз тогда, когда за окном поднимаются первые лучи и начинают щебетать ранние птицы.