paninaro

a perfect circle — imagine

«Исак вообще огарок той свечи,

что всеми Исааком прежде звалась"©

В ворохе одеял Чонгуку тепло и удобно. Совсем не хочется спать — ему наконец удается отдохнуть. Уже не вечер, солнце давно зашло. Открывая глаза, он различает светлые волосы Тэхена. Тот все еще лежит, уместив голову на его плече. На больном правом плече. Но рука от чужой тяжести затекла, так что Чонгук ее не чувствует. Тэхен все еще обнимает его поперек груди, закинув ногу на бедра, как большую теплую подушку, и Чонгук думает: «насколько же тепла кожа людей для вампиров?». Он для Тэхена — как мягкая грелка, от которой не хочется отлипать. Потому-то Тэхен и обнимает его, как коала большую ветку. Чонгук не фанат такого, так что он старается потихоньку высвободиться — аккуратно подвигает руку выше и сам сдвигается левее, когда слышит: — Эй, угомонись, — Тэхен бормочет куда-то в грудную клетку, и Чонгук замирает. — Хватит ворочаться. — Так ты не спишь? — спрашивает Чонгук и тут же делает ментальный фейспалм: понятно, что он не спит, если только что сказал это. Если только Тэхен не говорит во сне. — Сплю. — Рука затекла, — объясняет Чонгук, наблюдая за ним. На считанные мгновения повисает тишина — Тэхен обдумывает сказанное. А потом Чонгук наконец чувствует легкость, когда тот решает съехать с него в сторону. Он кое-как перекладывает руку, ощупывает ее, разминает, пока Тэхен беззаботно дремлет под боком. При этом Чонгук поглядывает на него, раздумывая, какая гладкая у него кожа. Ни зазубрины, ни царапинки, ни, тем более, шрамов — гладкая, словно из белого фарфора. В комнате темно, но в свете фонарей, что пробивается сквозь жалюзи, видно достаточно. Чонгук вытягивает руку вдоль спинки постели. Тэхен весь такой, будто в фотошопе отретушировали перед тем, как выпускать в люди — красивый, чтоб его. И, говоря себе, что это самая обычная особенность вампиров, Чонгук знает, что оправдывается. — Так и будешь прожигать меня взглядом? Это отвлекает, — говорит вдруг Тэхен, выдергивая Чонгука из размышлений. — Что?.. Я не… — он тут же начинает, но потом успокаивается: — От чего отвлекает? И как ты узнал? — Я ведь слышу твое дыхание. Так что я слышу, когда ты перестаешь дышать на полминуты. — А, так ты думаешь, это от того, что я на тебя засмотрелся? — спрашивает Чонгук с усмешкой, опасаясь, как бы Тэхен не услышал и его мысли. — Ну и самомнение, Ким. — То есть, я не прав? — Тэхен поднимает голову, их глаза встречаются. И Тэхен наверняка замечает снова, что Чонгук и теперь перестает дышать. Вот черт. Сколько можно? Чонгук не отвечает, но взглядов достаточно. Тэхен хмыкает, вскользь облизывает нижнюю губу, поднимается на локтях. Чонгук снова разглядывает его ровную бледную кожу, крепкую шею, растрепанные от сна волосы. Существо, лежащее рядом, прекрасно, и он понимает, что любоваться им так же приятно, как приятно любоваться красивым человеком, цветком или животным — в каждом из них это чудо жизни находит свое воплощение, и вампиры не исключение. Вампиры не исключение. Не плохие, не хорошие, просто другие. Такие, какими им положено быть. Если бы они мешали природе, то исчезли бы в ходе эволюции. Если бы осознание било физически, Чонгук бы уже валялся в нокауте. Тэхен нависает, опершись на локоть над его головой, и, не сводя с него глаз, Чонгук вдруг спрашивает, желая узнать побольше: — Расскажи, как это было? Больно? — Что? Падать с небес? — отвечает Тэхен тупым подкатом, но Чонгук все равно заливается смехом: — Нет, не это. Когда… Когда Намджун… — и тут запинается, не зная, как это сказать. — Когда Намджун укусил меня? — помогает Тэхен, оглаживая пальцами его подбородок. — Да. — Самого укуса я не помню. После смерти есть какое-то время, в течение которого еще можно, и я в него вписался, — Тэхен задумчиво пожимает плечами. — Но то, что было после, это… Да, это мне хорошо запомнилось. — Как это было? — спрашивает Чонгук, внимательно рассматривая его. Тэхен больше не смотрит в глаза — лишь задумчиво поглаживает его щеку. — Так больно, что не можешь думать, — говорит наконец он. — А еще знобит и кидает в жар, и потом, когда надеешься, что все наконец закончилось и можно уже спокойно сдохнуть, начинается опять, с новой силой. И так несколько суток. В скорби, чувстве вины и сожалении. — Чувстве вины перед кем? — спрашивает Чонгук. — Или… За что? — Перед собой, — отвечает Тэхен, опуская глаза на принт его футболки. — За то, что недостаточно ценил свою жизнь. Не смог ее сохранить. — Но ведь это не то, что ты мог контролировать. Бесполезно себя за такое винить. Ведь на все дело случая… — Каждый сам выбирает свой случай, — говорит Тэхен, наконец смотря ему в глаза снова. — Сами того не замечая, мы выбираем свой путь, свою судьбу и свою смерть каждый день. Люди думают, что от них ничего не зависит. Но это не так. — Ты не мог знать, что попадешь в ту аварию, — говорит Чонгук. — В этом нет твоей вины. — Не мог. Но попал. Я мог понять, что было уже слишком поздно, что не следовало ехать одному, что дорога была мокрая. Но я думал, это не имеет значения. — И это нормально, — настаивает Чонгук. — Да, нормально — можно повторять это себе сколько угодно. Наш мозг даже может в это поверить. Но чувства остаются, как ни пытайся их изменить. — А как же все самовнушения? — В итоге они совершенно бесполезны. Тебе ли не знать? Чувства с нами всегда, даже если противоречат логике… Я ответил на твой вопрос? — Да. Думаю, да, — говорит Чонгук. Они смотрят друг на друга, и Чонгук не уверен, что разговор все еще о чувстве вины. Он понимает, о чем говорит Тэхен, потому что сам ничего не может поделать со своими чувствами — это бесполезно, как бы он ни хотел их заглушить. Они оба долго молчат. А потом Тэхен говорит: — Чонгук-а, включи свет. На это Чонгук тянет руку в сторону прикроватного столика и включает, не задумываясь. И только потом спрашивает: — Зачем? — Я хорошо вижу тебя в темноте, но ты меня — нет, — говорит Тэхен, не сводя взгляда с его губ: — Я хочу, чтобы и ты видел меня. Когда я говорю с тобой, когда склоняюсь к тебе, когда касаюсь твоих губ и целую тебя, — они так близко, что Чонгуку нужно только чуть податься вперед, чтобы самому поцеловать его. — Хочу, чтобы ты смотрел на меня. — Я смотрю на тебя, — выдыхает Чонгук, чувствуя, как учащается сердцебиение. — Отлично, — хмыкает Тэхен и наконец касается его рта, проходится языком от дуги верхней губы к уголку, подразнивая. — Я уже говорил, ты все схватываешь на ходу. — Я быстро учусь, — Чонгук сглатывает. — Да, — Тэхен улыбается, снова разглядывая его, склонившись. Как они могут тратить время на болтовню в такой момент? Губы Тэхена так близко, так близко, так… — Тэхен, поцелуй меня, — шепчет Чонгук, проклиная себя за то, как жалко звучит. — Попроси меня, — Тэхен все еще улыбается, зная, что контролирует ситуацию. Всегда контролирует. — Так нравится, когда я прошу? — спрашивает Чонгук тихо и низко — так, что оба слышат прекрасно. — Да, — говорит Тэхен. — Сразу становишься таким милым, домашним и совсем не грозным. — О, так обычно я грозный? — со смешком Чонгук удивленно поднимает брови. — Ну, знаешь, страшный охотник на вампиров, гроза нечисти, — нахмурившись для вида, объясняет Тэхен. — Спит с кольтом под подушкой, принимает ванны святой воды, ест только чеснок… — Тэхен, поцелуй меня, — Чонгук перебивает, смотря в глаза. — Ты ведь понимаешь, что не должен каждый раз просить? — Тэхен уточняет. Тянет время. Бесит. — Ты можешь просто сделать это сам. Когда хочешь. — Тэхен… — шепчет Чонгук. Он может, конечно, может, но совсем не хочет. — Прямо сейчас завалить меня, а? — Тэхен не унимается. — Как той ночью, когда… — Пожалуйста, — ему не нужно напоминать о той ночи. Чонгук не забудет ее никогда. Но это не значит, что он не изменился. С Тэхеном он изменился до неузнаваемости. — А как же вести, доминировать, брать ответственность? — спрашивает Тэхен, и Чонгук осознает, что все эти слова, когда-то определявшие его, теперь больше похожи на далекое эхо — он мог бы повалить на простыни, обмять, затискать, но он не хочет. Он хочет, чтобы все это делали с ним самим. Чтобы Тэхен делал. — Брать ответственность? — Чонгук морщится. — Фу, с этим я завязал. — О, это уже интересно… — Ты можешь хоть раз нормально поцеловать меня, без этой болтовни? — А что, тебе некомфортно? Хочешь об этом поговорить? — Тэхен уже издевается, не иначе. Но, видя, как Чонгук закатывает глаза, смеется и приникает к его рту, выдыхая: — Мне слишком нравится болтать с тобой, чтобы так просто перестать. Чонгук хочет ответить, что в точности противоположно ему нравится целоваться, но Тэхен наконец лишает его возможности отвечать. С Тэхеном хорошо. Это все, что нужно знать о происходящем. У Тэхена небольшая квартирка посреди Нью-Йорка, но даже пустующий дом его родителей выглядел более обжитым, чем она — здесь выбеленные стены, стерильная чистота полов и дешевая икеевская мебель. Словом, видно, что квартира для съема. Когда они наконец поднимаются этим ленивым вечероутром, Чонгук выбирается в магазинчик на углу, покупает бритву и сменную футболку, впервые за несколько дней бреется и, вроде, начинает наконец походить на самого себя. Он больше не бинтует плечо, на котором виднеется подсохший красный рубец. С ногой дела обстоят хуже, но это от того, что Тэхен совсем недавно кусал его. Кое-что становится лучше: несмотря на регулярные укусы, она больше не болит. Против всех законов природы — не болит. А значит, Тэхен на самом деле разбирается в том, о чем говорит: все меняется от того, что Чонгук его принимает. Тэхен возвращается из магазина с двумя бумажными пакетами, наполненными до краев. И, наблюдая, как он разбирает их содержимое в шкафы и холодильник, Чонгук опирается о дверной косяк, скрещивая руки на груди. — В чем смысл? — спрашивает он, когда тот опускает на столешницу доску и нож для овощей, а потом выливает кофе из френч-пресса в кружку. — Ты все время готовишь… Я обойдусь мюслями с молоком, почему ты так паришься? — И это у меня самомнение зашкаливает? — отсылкой к прошлому разговору ухмыляется Тэхен, оглядываясь через плечо. — С чего ты взял, что это для тебя? — А для кого еще? — удивляется Чонгук. — Я люблю готовить, — говорит Тэхен. — Но было бы глупо готовить и потом выбрасывать. Так что я пользуюсь тем, что тебе нужна еда, — он ополаскивает зелень в раковине. — А, снова мной пользуешься, — кивает Чонгук с пониманием. — Что с тобой еще делать… — хмыкает Тэхен, опуская кружку на стол. Чонгук воспринимает это как сигнал и садится, Тэхен же возвращается к столешнице. — Вот-вот. Сиди тут и дай о себе позаботиться. Второй раз — это еще не все время. — Еще нет, — Чонгук ухмыляется. Тэхен бегло оглядывает его, не отрываясь от нарезки, а потом, улыбаясь, отворачивается. Чонгук подносит кружку к губам и делает глоток, разглядывая его. «Еще» — слово ключевое. С Тэхеном хорошо. Не сказать, что готовит он, как шеф-повар — Чонгук лучше, само собой, но это вкусно и сытно, а если и с поправкой, что парень уже пятьдесят лет не может пробовать то, что готовит, совсем волшебно. Когда Чонгук уплетает свой завтрак, Тэхен наблюдает за ним, и от этого кажется, будто они снова сидят в тот первый вечер друг напротив друга, только строя предположения и неловко стреляя в небо чужой непредсказуемости. Чонгук улыбается сам себе, вспоминая, как смешно воспринимал Тэхена. Он боялся его тогда. Сам не осознавал, насколько. Чонгук поднимает глаза. Боится ли он теперь? Тэхен устало улыбается одними уголками губ, и Чонгук понимает, что нет, не боится, потому что многое между ними изменилось теперь. Теперь он воспринимает его совсем по-другому. Он надеется, что и Тэхен думает о нем лучше. Тэхен наблюдает так, будто Чонгук — это произведение современного искусства из числа тех, что пускают с проекторов в огромных залах музеев под странную музыку. И это должно бы смущать, но нет — Чонгук наслаждается каждой секундой. Ох, эти новые уровни. — Мне нравится, как ты ешь, — говорит Тэхен, чуть кивая головой. Чонгук перестает жевать и поднимает на него глаза, не понимая. — Эм… Окей, — соглашается он, щурясь. Тэхен странный парень, это давно не новость. — Ну, знаешь, — Тэхен поднимает ладонь, будто в подтверждение того, что говорит. Но тут же ее опускает: — Сам процесс жевания. У нас его нет. У вампиров, я имею в виду… — О, я-то думал, о каких «вас» речь… — … И в то же время жевание — очень важная вещь, — продолжает Тэхен, начисто его игнорируя. — Через него проявляется фрустрация и все такое… Мы можем только кусать. — Серьезно? Фрейд на завтрак? — спрашивает Чонгук, опуская нож и вилку. — Это уже не Фрейд, — Тэхен с улыбкой склоняет голову на бок. Они смотрят друг на друга, и никаких толковых мыслей в голове не появляется. Чонгук ловит себя на том, что пялится на его губы, и тогда опускает глаза на свой омлет. Завтрак. Точно. Просто вечерний завтрак. Никаких серьезных разговоров. От них одних ему каждый раз и становится плохо. Потому что иметь возможность говорить с кем-то вот так вот, на одной волне, такая редкость, что подкупает бессовестно. И Чонгук может сколько угодно язвить, но, похоже, они оба знают, что скрывается за этим на самом деле. Он не знает, что ответить, и не отвечает. И тогда Тэхен вдруг спасает ситуацию: — Ладно, — он поднимается из-за стола. — У нас есть дела, но не спеши никуда с завтраком. Времени достаточно. Чонгук вспоминает все эти разговоры о ценности времени, но ничего не отвечает. Только кивает в знак согласия и продолжает уплетать омлет. Нормальная еда кажется изобретением богов, когда несколько дней постоянно перебивался без нее. Он просто доволен и, наверное, слишком сильно радуется. Но все так, как есть, так что какой смысл отрицать? Какие бы высокие материи тут ни затрагивались, базовые потребности никто не отменял. Дела, действительно, есть — Тэхен имеет это в виду. И когда Чонгук заканчивает, они собираются, чтобы уйти из дома. Чонгук не задает вопросов, потому что и сам понимает, какие тут могут быть дела. Тэхен садится за руль, и Чонгук только привычно опускается рядом. И прежде, чем Тэхен заводит, он подается в его сторону и быстро целует — совсем так, как не решался раньше, по дороге. Тэхен сперва цепенеет, но быстро схватывает и включается. И получается хорошо. Практика оттачивает навыки. Они возвращаются по той же дороге, по которой и уезжали — обычно в загородные коттеджные поселки ведет только одна. Чонгук вспоминает, как сам ехал сюда на такси. Не так давно — всего-то в прошлой жизни. На волне схожести событий он ловит дежавю, будто уже был там с Тэхеном и видел то, что предстоит увидеть, будто все прошло и он только вспоминает. Но на самом деле ничего еще не прошло, только должно пройти. И от этого Тэхен становится все мрачнее и мрачнее по мере движения. Чонгук знает, как все это происходит. Но от того, что он знает, не становится проще. И когда они подъезжают, и когда машина останавливается, и когда вместо того, чтобы посмотреть на дом, Тэхен смотрит на него, Чонгук понимает, что проще и не станет. Формула простая: гроб вампира должен быть уничтожен. Такой отбеливатель локального действия — выводит пятна с полотна человечества. Уничтожаются они, как правило, посредством обыкновенного поджога. Это, мол, эффективнее и гарантированно уничтожает все возможные следы — ведь все такие глупые и не знают, что присутствие вампира никак не влияет на окружающее пространство. Но какое-то средневековое предубеждение остается, и дома жестоких кровососов негласно принято уничтожать вместе с гробами. Ведь всех покойников тянет туда, откуда они однажды ушли. Тэхен смотрит на Чонгука, Чонгук смотрит в окно за Тэхеном и невесело сглатывает. Старую-добрую национальную страсть к демонстрации силы никто не отменял. А учитывая, что в кругах военных она выражается особенно сильно… Чонгук предпочел бы, чтобы Тэхен продолжал смотреть на него, чтобы он вообще никогда не поворачивался. Но Тэхен все-таки отводит взгляд и наконец смотрит влево — туда, где сквозь тьму ранней ночи ясно зияет рваными черными пробоинами каркас того, что когда-то было домом. На вторую половину огонь тоже распространился, достаточно сильно, чтобы жить стало невозможно — соседской семье пришлось оставить дом. Класс. Чонгук и сам делал такое, но никогда не видел, что остается после, когда угли остывают. Тэхен медленно отстегивается, открывает дверь и выскальзывает на улицу так плавно, будто боится кого-то разбудить. Так же плавно дверь за ним закрывается, и тогда Чонгук тоже открывает свою, и выбирается на улицу — снаружи прохладно, веет свежий ветерок. Вот только дышать от этого легче не становится. Из-за темноты пейзаж не столько устрашает, сколько ужасает — чернота играет причудливыми формами, и сознание достраивает образы, как с тестом Роршаха. Дом все еще стоит на опорах, но фасада стен почти не осталось. Это, впрочем, не обеспечивает хорошей видимости — внутри все черным-черно, и Чонгук даже завидует немного вампирскому зрению. Или не завидует: судя по оцепенению Тэхена, тот видит слишком хорошо. Слишком хорошо для такой ситуации. Его лицо окаменело и вытянулось, ни один мускул не двигается, и Чонгук, разумеется, и не пытается себе представить, что он может чувствовать. Но вот Тэхен вдруг подается вперед, и медленно переходит дорогу, и останавливается на газоне, и медленно опускается — нет, не опускается, оседает — оседает на колени. А потом откидывается назад, и садится, и опирается на руку, и поднимает глаза. Чонгуку становится не по себе. Ему вообще часто не по себе в последнее время. До того, что он не слишком помнит, что такое «по себе». Как это, когда «по себе»? Квартира, в которой они остановились, пуста и лишена всякой индивидуальности — не ее Тэхен годами заставлял книгами и обклеивал уцелевшими фотографиями. Не в ней он оставался долгими солнечными днями. Не ее считал домом. Это все усложняет. Чонгук не может смотреть на Тэхена, не может смотреть на дом, вообще смотреть не может — не хочет до того, что проще совсем опустить веки. Тэхену плохо, и Чонгук не может смотреть. Потому что он виновен не меньше, чем остальные. Потому что он, кажется, наконец видит альтернативу. Потому что он понимает, что совсем не этот дом должен был сгореть. Идея, живучая и заразная, возникает аналогией, и когда Чонгук обращает на нее внимание, та успевает разрастись до неведомых масштабов. Он понимает это так ясно и четко, как понимает выступающий, что следующая очередь его, и что нет никаких путей к отступлению. Он понимает, как ни с того ни с сего вдруг понимает молодой студент, что это время — его время, что его поколение теперь будет решать мировые проблемы. В нем закипает злоба, будто его обманули — подрагивают ладони и колени, и хочется вдруг кому-нибудь сделать больно. То, что делает Орден — абсурд. Абсурд, которому не может быть оправдания. Абсурд, который должен быть прекращен. Да, именно так. Чонгук чувствует, что он и никто другой должен, обязан это сделать. Но что, если все это время Тэхен играл с ним, заставляя чувствовать себя плохо? Что, если этот самый абсурд изрядно преувеличен? Что, если все это — умелая манипуляция? Это вполне может оказаться обыкновенным фарсом, и, осознавая это, Чонгук вдруг теряется совершенно. И падает в привычные паттерны. — Тэхен, я… — он еле выдавливает из себя слова: — У тебя… Можно твой телефон? — Мой телефон? — Тэхен поворачивает к нему голову и пристально смотрит. Чонгук явно вырвал его из важных размышлений. — Да, — говорит Чонгук и кивает. Тэхен медлит, но в конце концов все-таки запускает ладонь в карман, выуживает оттуда устройство и передает Чонгуку. — Ага, спасибо… Отходя от Тэхена в сторону, он набирает номер по памяти — один из тех номеров, что наизусть выпалит, если разбудить посреди ночи. Или дня. В зависимости от того, какого режима придерживаться. И отходить в сторону — штука бесполезная, потому что надо очень далеко отойти, чтобы Тэхен не услышал. Но Чонгук об этом не думает, руководствуясь простой привычкой. Гудок, и еще один, и третий. И вот, вуаля, он слышит недовольный голос, который ни с чем не спутаешь, и вдруг чувствует, будто он наконец в порядке. — Чувак, кто бы ты ни был, в час ночи я занят другими… — начинает Юнги, но Чонгук прерывает: — Да, да, я это знаю… Не значит, что хочу знать. Но все равно знаю. — О, ты жив, — констатирует Юнги бесцветно, а потом говорит: — Знаешь, тут целую спецгруппу выделили на твою поимку. С тех пор, как ты был замечен на автовокзале в Нью-Йорке. Особо опасный преступник, не иначе. — Да, это все я, — невесело соглашается Чонгук, почесывая затылок. — Я в курсе. Смог оторваться. — Наслышан, — сообщает Юнги, а потом спрашивает: — Как ты вообще? — Вполне… — отвечает Чонгук. Как он вообще? — Нормально. Уже лучше. Почти хорошо… Ты? — Тоже неплохо. Все налаживается. Они молчат, и Чонгук понимает, что отвык от этого: из-за того, что Тэхен так любит много разговаривать, Чонгук забыл, как это бывает с Юнги. Удивительно, ведь не так уж и много времени прошло. — Как ты думаешь, я смогу вернуться? — спрашивает он наконец. — Вернуться? — переспрашивает Юнги. — Не знаю, не знаю… А ты хотел бы? — Чонгук вдруг задумывается над вопросом, и Юнги продолжает: — Если бы хотел, то уже бы сделал это. Но ты ведь и не думал о такой возможности, верно? — О чем ты? — Я давно знаю тебя, Чонгук, — говорит Юнги с невеселым смешком. — Ты легко добиваешься того, в чем заинтересован лично. Как и все нормальные люди, впрочем… Это я к тому, что ты бы уже вернулся, если бы это было в приоритете. — Не хочу становиться лабораторной крысой, так что да, не было, — хмыкает Чонгук. Он смотрит в сторону Тэхена — тот все еще сидит на траве, опершись на руки, и из-за этого крылья лопаток вырисовываются под футболкой. Чонгук отводит глаза. — Может, не только из-за этого. Ты слишком много думаешь, чтобы быть хорошим солдатом. — Это ты меня так завуалированно опустил или наоборот? — …И, может, на самом деле собственное благополучие и счастье для тебя гораздо важнее какого-то далекого общечеловеческого мира во всем мире, — продолжает Юнги, начисто его игнорируя. Чонгук снова смотрит на Тэхена. — Мы все такие, как бы ни старались себя перекроить. Больше всего хотим быть любимыми. — Вау, и это ты мне говоришь? — Чонгук не верит своим ушам. — Кто ты и что ты сделал с Мин Юнги? — Я одолжил его на пару дней, исправил баги и вернул на место. — Ох, этот мальчик не доведет тебя до добра, — ворчит Чонгук, думая, что его собственный мальчик его тоже до добра не доведет. Как будто это кого-то теперь волнует. Юнги только усмехается, но ничего не отвечает. Они снова молчат. Так долго, что Чонгук начинает сомневаться, что Юнги все еще на связи: — Эм… Ты здесь? — спрашивает он нерешительно и вспоминает вдруг, зачем вообще звонил. — Да, весь во внимании, — тут же отвечает Юнги. — Точно, в час ночи ведь больше нечем заняться, а, — смеется Чонгук. — Сидел вот, ждал твоего звонка. — Супер. Значит, я как раз вовремя… — говорит он, а потом продолжает: — Слушай, Юнги, у меня есть просьба. — Ммм? Чонгук толком не знает, как это лучше сформулировать, так что решает импровизировать. Он надеется, что Юнги не откажет. — Чимин — не просто библиотечный мальчик, так ведь? Когда мы говорим о библиотечных мальчиках, мы имеем в виду ребят с допуском в архив. А значит, они по умолчанию выше нас по допускам. — Ну, если упрощать, то так, — соглашается Юнги. — А что, у тебя с этим какие-то проблемы? — Нет, все в порядке, — тут же заверяет его Чонгук. Холодный ветерок пробирается под футболку и пускает по телу мурашки. — Просто мне, похоже, нужна его помощь. — Продолжай, — говорит Юнги после ощутимой паузы. — Мне нужны файлы из архива, — говорит Чонгук и замирает. — Ну… Это здорово, конечно, но у тебя нет допуска, — Чонгук представляет, как Юнги пожимает плечами. — И у меня нет допуска. Так что ничего не выйдет. — У Чимина есть. — Но Чимин, в отличие от нас, не имеет к этой ситуации никакого отношения, верно? Верно. Извини, Чонгук, я не могу его впутывать. — Нет, послушай, — Чонгук закрывает глаза и жмурится, собираясь с мыслями. — Это может быть очень важно. Не только для меня. Я кое-что тут узнал и хочу проверить… Я должен проверить, иначе с ума сойду. — Что именно? — Дело касается тех документов по делам с семьями. По-моему, в них прослеживается общая закономерность. — Чонгук, откуда ты вообще… — начинает Юнги, но Чонгук не дает ему договорить: — Я много чего увидел в последние дни и, кажется, происходит что-то плохое, и на это не только закрывают глаза, это еще и поддерживают. Возможно, все это делается только для того, чтобы ставить своих людей на важные места. — Отчасти это действительно так, потому что вампиры занимают высокие позиции и не сходят с них десятилетиями, а это уже прямая угроза демократии. Приходится помогать. — Да, это и так понятно. Но что, если уходить помогают не только вампирам? Только представь. Целая система, регулирующая весь аппарат… — Ты путаешь нас с ФБР, — со смешком перебивает его Юнги. — Нет, ФБР выворачивают все наизнанку и оправдывают свои действия. Они скорее инсценируют целое дело, чем станут скрывать и замалчивать. — Ты там никогда не работал. — Но мы работали вместе, дважды. — Ладно, допустим, ты прав, в чем я сомневаюсь, и Чимин не зря раскопает эту информацию. Ты понимаешь, что его в лучшем случае уволят? — Если кто-нибудь узнает, — добавляет Чонгук. — Когда кто-нибудь узнает, — поправляет Юнги. — Ох, я не верю, что Чимин не сможет вытащить ее так, чтобы никто не узнал. Он же не просто так получил эту должность. И вообще, Юнги, ты действительно думаешь, что подобную инфу стали бы засекречивать вот так, ни с того ни с сего? Что же там такое, что до нее не добраться? Неужели тебе самому не интересно? — Ты уговариваешь меня на преступление, — говорит Юнги. — Не впервые. И чтобы разоблачить гораздо большее преступление, — тут же отвечает Чонгук. — Ну же, давай. А то начинает казаться, что ты попросту боишься того, что я окажусь прав. — Не без этого, — бормочет Юнги. Он всерьез обдумывает слова Чонгука, но в конце концов все-таки ломается: — Хорошо, хорошо, твоя взяла. Я поговорю с ним. — Ох! — неожиданно для себя же восклицает Чонгук. — Серьезно? — Нет, это я прикалываюсь так. Серьезно, Чонгук. Какие именно фамилии тебе нужны? — Во-первых, семья Ким, — Юнги на это хмыкает, но Чонгук не обращает внимания. — Во-вторых, семья Чон. Это было не так давно. — Да, помню, — Юнги соглашается невесело. — И речь о самых первых рапортах, не о тех общих сведениях, которые вносились в наши поручения. Первоисточники. Вряд ли решения о причинах фиксировались на бумаге. Но вот то, что семьи были гражданские, там точно будет. И это подтвердит всю теорию. — Ты уверен, что они все еще сохранились? — с сомнением интересуется Юнги. — Дело Ким было лет пятьдесят назад, да? — Не узнаем, пока не попробуем, — парирует Чонгук. — Сколько вам понадобится времени? — Полчаса. Плюс-минус. — Полчаса? Отлично, — Чонгук старается, чтобы его удивление не было слышно. Видимо, у них там все хорошо, если Юнги так уверен. В час ночи-то. Чонгук не думает о том, от чего их мог отвлечь. Нет-нет, ни мысли. — Да, жди звонка, — говорит он и, не дожидаясь ответа, кладет трубку. Чонгук медленно опускает телефон. Полчаса — это лучше, чем можно было надеяться. Он думал, что Юнги займется этим только завтра, но, очевидно, не одному Чонгуку тут интересно. Отчасти он чувствует вину перед Юнги — если там действительно что-то обнаружится, тот уже не сможет работать, только не с таким знанием. Может, Чонгук и повернут на морали и правильности своих поступков, но и Юнги — не камешек без принципов. Они оба друг друга стоят. И внезапная тоска по временам, когда все было просто, накатывает неудержимо. Времена меняются. Чонгук убирает телефон в карман и глядит на Тэхена, который все еще сидит и смотрит на дом. Внутрь он явно не собирается, просто сидит вот так, словно ожидая перемен. Но перемен не будет, ведь жизнь — не видео, которое можно отмотать назад, переснять, по-другому смонтировать. Жизнь — это вообще странно, стремно и страшно. И почему-то они оба ее выбирают. Чонгук медленно подходит к Тэхену и, когда тот к нему не оборачивается, аккуратно садится рядом. Земля холодная, но Тэхен это ощущает по-другому. Они долго сидят вот так, и когда Чонгук уже заканчивает перебирать все возможные фразы для начала разговора и успокаивается, Тэхен говорит: — Я так устал уже. От всего этого детского сада, который устраивают люди. Мир был бы таким чудесным местом, если бы люди поменьше думали о себе. — Насколько чудесным? — спрашивает Чонгук, чувствуя, как касаются их плечи. Он рад, что ему не пришлось начинать этот разговор. — Представь себе мир без ненависти, голода, войн. Мир без национальностей, рас, религий. Мир, в котором не нужно убивать, чтобы выжить. Просто попытайся. — Слишком много Джона Леннона в этой фразе, — смеется Чонгук. — Вот уж кто был в доску свой чувак, — Тэхен тоже улыбается, и от этого становится легче. — И был убит из-за Иисуса, что за волшебное совпадение. — Иисус и религиозный фанатизм так же далеки друг от друга, как южный полюс от северного. — То есть, если сменить ось вращения Земли с вертикальной на горизонтальную, они становятся одним и тем же? — спрашивает Тэхен, и Чонгук поворачивается к нему в замешательстве. — Нельзя просто менять оси вращения, как тебе вздумается. — Почему это? Ты был когда-нибудь на Северном полюсе? — Нет, ты? — А на Южном? — Не-а. — Я был на обоих. И, знаешь, почти ничего и не отличается. — Они поэтому и называются полюсами. Они просто находятся противоположно друг другу, — Чонгук не сдается. — Это не делает их такими уж разными, — Тэхен очаровательно улыбается, отчего бред, который он несет, кажется прелестным. Или же Чонгук уже так привык, что во всем видит прелестное. — Окей, я выбрал неправильное сравнение, — соглашается Чонгук, отворачиваясь. Он уже чувствует, как замерзла задница. — Но с какими полюсами еще это сравнить? Не все так плохо в религии, как принято думать. Ну, типа, ничто так не портит музыку, как ее фанаты. — Да, случай с Ленноном — тому наглядное подтверждение, — прыскает Тэхен, и тут Чонгук не сдерживается от улыбки. Это просто смешно. И очаровательно, да. Именно так. Но Тэхен вдруг возвращается к началу, от чего улыбка-таки сходит с лица: — Сейчас, сидя здесь, я вижу только, что чья-то религия уничтожила мой дом и все вещи, которые имели для меня значение. Просто потому, что мое существование не вписывается в привычную картину мира. Потому, что группка умников в свое время собралась и написала книжку для того, чтобы управлять массами. Ты знаешь, сколько людей в средние века трудилось над тем, чтобы в этой книжке был хоть какой-то смысл? Чтобы ее можно было читать и не удивляться противоречиям? Я не понимаю, как западная цивилизация могла угодить в такую ловушку и до сих пор считать ее чем-то приемлемым… — Тэхен опускает голову на его плечо. — И люди ведутся до сих пор. Ты повелся. Просто потому, что это само собой разумеется. А, действительно, почему нет. Чонгук не отвечает, потому что не знает, что ответить. Вера — не такая уж важная составляющая его жизни. Просто ее принципами легче руководствоваться, чтобы не потеряться совсем. Собственное мнение всегда было для него важнее доктрин, но на доктринах оно держалось, как на прочном фундаменте — из-за них оно казалось правильным. Он знает, что Тэхен не злится на него. Но сам он на себя злится. — Да, наверное, ты прав, — Чонгук кивает. — Но это так, как люди живут веками. Однажды это изменится, но нужно время. И возможно, ты со своей «невыносимо длинной жизнью» это однажды увидишь, — он поворачивается к Тэхену и видит, что тот глядит на него. И он ближе, чем Чонгуку казалось. — Ты же сам говорил, что мы не можем менять прошлое, но будущее целиком в нашей власти, — он продолжает тихо, почти шепотом. — И у тебя впереди очень большое и очень интересное будущее, — Чонгук видит, как Тэхен сглатывает и опускает взгляд на его губы. И на сей раз он не намерен спрашивать. Вот вечно так. В один момент они разговаривают о важных вещах, а в другой уже тянутся друг к другу, будто тема не имеет значения. В этом есть какой-то свой шарм. Шарм спонтанности. Они так близко, что Чонгук уже закрывает глаза, и чувствует легкое прикосновение, и вот… Звонит телефон. Ох, надо же. Хороший тайминг. Он совсем забыл. Чертыхаясь, Чонгук лезет в карман и вскоре видит на дисплее номер Юнги. Он хочет тут же ответить, но сам вдруг пугается того, что может услышать, и замирает на несколько секунд. Да и разве прошло уже полчаса? Может, Чимин не стал соглашаться на такую аферу? — Ты отвечать-то будешь? — интересуется Тэхен, и Чонгук лепечет сдавленное «да, точно», и поднимается, и снова отходит в сторону, чтобы принять вызов. На этот раз Тэхен наблюдает, как он удаляется. — Да? — говорит Чонгук и прочищает горло. Он до сих пор надеется, что Юнги ничего не нашел, что все это большая ошибка, что Тэхен наплел ему всякого, чтобы Чонгук поверил и пошел с ним. — Ох, черт, почему так долго? — Юнги звучит так, будто Чонгук несколько часов не отвечал. — Спокойно, всего пару секунд… — Неважно, — перебивает Юнги. — Важно, что мы с Чимом пробили базу. Мозгов этому парню не занимать, говорю тебе… — И что вы выяснили? — Чонгук аккуратно возвращает его к теме. — О, что только мы не выяснили… У Чимина не было допуска на нужный уровень. — Значит, то, что нужно… — Не, — усмехается Юнги. — Оказывается, он давно играет с системой и уже успел пролезть везде, куда можно. — Значит, ты снова стал свидетелем преступления, — паясничает Чонгук. — Да, вроде того, — соглашается Юнги. — И уже жалею об этом. Потому что мы нашли то, что искали. — То есть?.. — То есть, семьи были гражданские, — отрезает Юнги. — И, учитывая данные, предоставленные нам в начале задания, речь идет о чистой подмене фактов. То есть… Твоя параноидальная гипотеза оказывается не такой уж параноидальной. Откуда ты вообще узнал все это? — От Тэхена, — говорит Чонгук, опуская веки. Он слышит, как кровь стучит в висках. — И ты вот так пошел по его первой наводке? Совсем, что ли… — Но она оказалась верной, да? — Чонгук прерывает его. — Уже неважно, откуда она взялась. — Он вампир, — Юнги говорит так, будто этот аргумент имеет настоящую ценность, и Чонгук с отвращением вспоминает, что и сам так думал. — Но он оказался прав. Разве что-то еще важно? — Ты сам себя сейчас слышишь? — спрашивает Юнги. — Или в голове уже совсем ничего не осталось? — Кое-что осталось, — мрачно говорит Чонгук, снова смотря на дом и на Тэхена. Тэхен к нему больше не повернут, снова сидит, как раньше. Чонгук чувствует, как начинают трястись руки от какой-то странной, внезапной злости — злости бессильной, отчаянной, как у ребенка, у которого на все находятся обстоятельства. Он злится на себя, на Юнги и даже на Тэхена. На Тэхена в особенности. За то, что пришел и открыл ему глаза. Его прежняя жизнь кажется одной огромной зоной комфорта, в которой вообще не было проблем. Нерешаемых — точно. — Окей, в общем, ты был прав, — заключает Юнги невесело. — К сожалению. — К сожалению… — Ты сам-то что планируешь делать с этой информацией? — интересуется Чонгук. — Тебя все устраивает? — Нет, не устраивает, — говорит Юнги. — Но я сейчас… Как бы так сказать… Это шок. Я не знаю. Наверное, ты знаешь больше меня. — Наверняка, — отрезает Чонгук, стараясь успокоиться. — Ладно. Извини, мне нужно идти. — Чего бы ты там ни решил, держи меня в курсе, окей? — напоследок добавляет Юнги. — Мы посмотрим еще документы… Похоже, это нормальное дело. Нормальное дело, о котором никто особо не распространяется. — Да, да, окей, — поспешно говорит Чонгук. — Конечно. Я позвоню. — Окей, — заключает Юнги. — И, Чонгук. Береги себя, хорошо? — Хорошо, — соглашается Чонгук и заканчивает звонок. Беречь себя — какая прихоть. Особенно сейчас. Если кого и надо не беречь, то это себя. За все эти годы бесполезного насилия и достаточных самооправданий. Очень простая истина: никакие слова не оправдывают насилие. Никакие догмы не оправдывают насилие. Никакие принципы не оправдывают насилие. Раз, два, три. И то, что Чонгук не знал, в чем участвует, совсем его не оправдывает. И какая разница, кому ты делаешь больно, живым или мертвым? Кто, черт возьми, дал тебе право? Вся жизнь проходит перед глазами, и чувствуется, как тогда, в доме с фотографиями и пустыми комнатами. Вся жизнь, потому что длилось это всю жизнь. Круто, да. Чонгук и сам опускается на землю, прямо на асфальт дороги, и вытягивается, будто желая врасти в него. Врасти в землю, вернуться к корням. Не быть. Не придавливать больше самого себя этим прессом ответственности. Потому что так больше не может продолжаться и что-то должно быть сделано. Нет, не так. Кто-то должен что-то сделать. Положить конец бюрократизации смерти, конец абсурду. Точно. Он снова в этой точке, с той же самой идеей, что была и до звонка Юнги. Только теперь он не думает, будто Тэхен его на что-то надоумил. Чонгук взвешивает все и раскладывает по полочкам. И, наконец приходя к единственно возможному решению, принимает сидячее положение. Тэхен стоит, лениво опершись о машину, и наблюдает за ним. — Снова экзистенциальный кризис? — спрашивает он незаинтересованно. — Ага, восьмой за неделю, — говорит Чонгук, поднимаясь и отряхиваясь. — Да, ты времени зря не теряешь… — одобрительно кивает Тэхен, но тут же замолкает, когда Чонгук подходит ближе и беззастенчиво целует, вжимая в машину. Несильно, с чуть ощутимым напором. За тот незаконченный раз. Его так и распирает от этой внезапной энергии, потребности что-то делать, необходимости сделать хоть что-нибудь. Он стискивает бока Тэхена, ведет ладони в задние карманы джинс и в левом находит ключ. — Ты сказал, можно не спрашивать, — говорит он, отстраняясь. — Да, припоминаю, — шепчет Тэхен. — Вот, я практикуюсь, — говорит Чонгук и обходит машину, чтобы занять водительское место. Тэхен, глядя на это, только пожимает плечами и открывает пассажирскую дверь. Они оба усаживаются и пристегиваются, и Чонгук быстро заводит. — Я все решил, — объявляет он, когда машина трогается с места. — Это я заметил, — с сомнением говорит Тэхен, настороженно поглядывая в его сторону. — Но вот что именно ты там решил?.. — Я решил, как разобраться с этой проблемой, — говорит Чонгук, сам удивляясь, насколько воодушевленно звучит. — И мне понадобится твоя помощь. — Какой проблемой, Чонгук-а? — Тэхен лениво откидывает голову на подголовник, закрывая глаза. — Проблемой Ордена, — говорит Чонгук, следя за дорогой. — Я удивлен, как это не пришло мне в голову раньше. — Окей, и как же с ней разобраться? — Тэхен приподнимает веки и косится на него. — Задавить насилие насилием, — торжественно провозглашает Чонгук, улыбаясь. — Это что, лозунг какого-то тоталитарного режима из двадцатого века? — Тэхен продолжает на него коситься, и это раздражает. Неужели Тэхен не понимает?.. — Нет, знаешь… Просто использовать на них их же методы. Дипломатия тут бессильна, уверяю тебя, — он тут же вспоминает последнюю реакцию Юнги на одно только упоминание Тэхена. — Просто взять и взорвать все к чертям. — Ууу, вижу старого-доброго Чон Чонгука, — с деланным уважением тянет Тэхен. — Вламываться, взрывать, убивать. Да, наш метод. — Только тех, кто этого заслуживает. — Никто этого не заслуживает, Чонгук-а. — Те, кто сделали это с твоим домом, заслуживают не только этого, но и чего похуже, — отрезает Чонгук и смотрит в окно, чтобы не встречаться с ним взглядом. Не самый ловкий способ сказать «мне не все равно». Тэхен вдруг стал ему важен, и это незачем отрицать. — Мне приятно, конечно, — медленно говорит Тэхен. — Но ты ведь и сам понимаешь, что это ничему не поможет? Что это — просто маленький симптом большой болезни государства? Дело не в них, дело в системе, которая разрешила им такими стать. В этой стране пока невозможно это изменить… Ну, знаешь. Отрежешь одну голову — вырастет две. — Я надеюсь, это культурная отсылка к Древней Греции, а не к «Марвел»? — интересуется Чонгук, поворачиваясь к нему. — Кто знает… — загадочно тянет Тэхен. — Ох, черт, точно «Марвел», — Чонгук цокает раздосадованно. — Всюду задроты. — Но ты же сам понял отсылку, — смеется Тэхен. — Вот я и говорю, всюду, — Чонгук и сам пропускает смешок, стараясь не отвлекаться. Он не слишком хорошо помнит, как они ехали, и будет совсем некстати упасть в грязь лицом. Он мысленно возвращается к прошлой теме и продолжает: — Ну, в общем, дело даже не в том, насколько это реально практически. Понятно, по стране много отделений, и поддерживает их государство. Но разве хоть что-то менялось бы хоть когда-то, если бы люди всегда были уверены на сто процентов? — он поворачивает голову к Тэхену и видит, что тот смотрит на него. — То есть, ты ведь сам говорил, что все определяется отношением, а? Сознание определяет реальность, не реальность сознание. — Ох, да ты серьезно решил это сделать, — выдыхает Тэхен удивленно. — Да, похоже на то, — говорит Чонгук. Он вдруг хочет изменить все, что только от него зависит. Больше не сидеть на месте. Такое обычно бывает, когда получаешь свежее задание и мечтаешь поскорее за него взяться. Только на этот раз хочется хоть что-то сделать лучше, хоть что-то исправить. Что-то наконец сделать правильно. Искупить вину. Этого он Тэхену не скажет. — Знаешь… Хочется сделать что-то хорошее вместо того, что учили делать. — Так учили только плохому? — кивает Тэхен. — До недавнего времени — да, — говорит Чонгук и смотрит на часы на приборной панели. Там красные палочки показывают почти два часа ночи, а это значит, что дома у них будет много времени, чтобы заняться планированием. И не только планированием. И не то чтобы Чонгук старается об этом не думать. — Хорошо, я помогу тебе, — говорит Тэхен вдруг. — Но ты будешь всем управлять. Я слишком слабо себе представляю, как вы, ребята, планируете все эти операции. Но я помогу, если ты попросишь и будешь четко говорить, что делать. — Отлично, — Чонгук улыбается ему. — Да, я буду говорить, что делать, — и добавляет: — Спасибо, Тэ. Тэхен, кажется, хочет что-то сказать, но вместо этого ловит взгляд Чонгука и сам расплывается в — Чонгук может поклясться — робкой улыбке. Был бы он живым человеком, на щечках бы румянец проступил. Был бы он живым человеком. Чонгук вдруг понимает, насколько нормальным это теперь кажется — улыбаться вот так вампиру, как своему старому другу или чего поближе. Вампиру, да. Поговорив с Юнги, он теперь обращает внимание на то, как далеко все это от нормального. На то, как ему самому все равно. Тэхен почему-то смущается, смущается перед ним от одного взгляда и обыкновенного «Тэ», и в этом, кажется, больше нормального, чем во всей его жизни до этой роковой встречи. Чонгук отворачивается первым, снова следит за дорогой. Краем глаза он замечает, что и Тэхен тоже отворачивается. И только поворачивая уже на нужную улицу, видя нужный дом, он понимает, что ни одному из них за всю дорогу так и не пришла идея включить музыку.