paninaro

Планирование, да. Замечательная штука. Но в жизнь воплощается не так просто — не когда Тэхен держит свои большие ладони на боках Чонгука, а тот, удерживаясь одними бедрами, нависает над ним, и прижимается, и трется, потому что это невозможно. Невозможно не, когда Тэхен так близко, прямо под ним, на этом чертовом диване, о который они споткнулись, не добравшись до спальни. Чонгук не опускается. Они целуются, будто снова впервые дорвались друг до друга, и Тэхен напирает так, что иногда даже становится больно. Обычно скрытая чувственность его большого рта наконец открывает себя, и Чонгук стонет, закрывая глаза в наслаждении — этого слишком много, он не выдерживает и в кои-то веки не сдерживает себя. Плевать, как это звучит — главное, что сейчас ему так хорошо, ох, да, чертовски, как же… Так хорошо от одних только поцелуев да от того, как шарят чужие руки под футболкой. От этого холода Чонгук вздрагивает и судорожно выдыхает, отрываясь и начиная снова. Но это не плохой холод, нет — такой, от которого током прошибает и на секунду становится вдруг нечем дышать. Бедра болят, особенно левое, так что он все-таки опускается на Тэхена, окольцовывая его шею послушными руками — кажется, он на что угодно сейчас пойдет, стоит только тому попросить. Но перспектива совсем не пугает. Пугает только охотность, с которой он себе это представляет. Они, правда, хотели что-то там делать, планировать, решать, да, что-то такое было, вот как сейчас помнится, но не выдержали оба, оказываясь наконец по другую сторону, за порогом квартиры. И когда Тэхен нетерпеливо прижимал его к двери, Чонгуку хотелось смеяться от того, какие они оба наивные и очевидные в этих своих попытках оставаться самодостаточными — как наивен он сам, когда просит о чем-то, когда пытается думать прежде, чем делать, как пытается оставаться рассудительным, и все равно проваливается, и поддается, и все отпускает, всегда отпускает и сдается, так избыточно, так предсказуемо с самого начала. Не он входит в недозволенное — это недозволенное входит в него, открывает, устраивается, чтобы сызнова перекроить. Чонгук с удовольствием открывает для себя эту новую чувственность, что неожиданным флэшбэком неопытности проявляет себя, когда два взрослых человека долго откладывают то самое важное, для чего вообще все и затевается. И целовать Тэхена, никуда не торопясь, и сидеть на нем, будто это ничего не значит, и прерываться на короткие сумбурные комментарии, застрявшие где-то между остроумием и глупостью — все это ценно, особенно ценно, потому что происходит только между ними, под негласным осуждением общественного мнения: если что-то в этой стране и порицается больше разницы в возрасте, то это отношения между вампирами и смертными. Чонгук вдруг понимает, что это важнее любого мнения. И такое осознание не пугает — только удивляет своей фундаментальной значимостью. Вот так вот, приехали. Вкрашиться в вампира, да еще и так, что пусть весь мир подождет. Браво, Чон Чонгук, меньшего и не следовало ожидать. Пропасть между ними так велика, что до сих пор не верится, как у них получается все время проводить друг с другом. Но у этой пропасти, у этого расстояния, есть свои преимущества: она и делает их такими свободными. Тэхен в нетерпении опускается к его шее, и Чонгук запрокидывает голову в блаженстве где-то на грани отчаяния — он хотел бы — нет, не так, он хочет, хочет позволить этим губам узнать каждую клеточку своего тела. Он хочет, чтобы Тэхен медленно опускался ниже, продолжая крепко удерживать ладони на талии вплоть до того, как одна из них понадобится, чтобы задрать футболку. Хочет, чтобы Тэхен ласкал его кожу, чтобы прикусывал слегка, совсем не напоминая, кем они друг другу приходятся. Хочет и не может представить, что чувствует Тэхен, касаясь его горячей кожи пальцами, языком, губами. Он многого вообще хочет и большую часть получает, потому что Тэхен, ох, Тэхен… Опыта ему не занимать. Чонгук судорожно всхлипывает, когда тот скидывает его руки с плеч и резко заводит за спину, одной ладонью крепко удерживает запястья у поясницы и другой больно стискивает бок — и вдруг невесомость, и ощущение падения, а потом сильный удар затылком, и поспешное «Ай, черт, извини», и руки под весом всего тела, так себе ощущения — Тэхен случайно роняет их с дивана на журнальный столик. — Извини, извини, — Тэхен будто пробирается через пелену их общего возбуждения, вспоминая, как это — разговаривать. Чонгук понимает, что с последнего дурацкого комментария прошло так много времени, что он забыл, для чего они нужны были. — Хватит извиняться, лузер, — выдыхает Чонгук и притягивает его для долгого и глубокого поцелуя, и Тэхен не успевает ответить, и опускается на него, разложенного на столе, и Чонгук вдруг задается вопросом: а чего они, собственно, ждут? Может, у Тэхена вся вечность впереди, но у Чонгука-то часики тикают. Чонгук сжимает его бедрами и снова закидывает руки на плечи, но Тэхен оперативно их снимает и заводит над головой, на сей раз прижимая к столу. Кинк на сдерживание, прелестно. И живо представляется, как крепко Тэхен удерживает запястья, нежно, а может, вовсе не нежно вбиваясь в него — так, как Чонгуку нравится. Они снова целуются, долго и очень увлеченно, до того, что голова начинает кружиться. И когда Тэхен опускается к щеке, к уху, к шее, Чонгук тяжело сглатывает, опуская веки. Его просто дразнят, нащупывая границы терпения, прячась в этой великолепной стойкости, будто это ему одному нужно. Тэхен просто… Чонгук вдруг замирает, теряя мысль на середине, от того, что ощущает совсем другой холод зубов. А потом срабатывает инстинктивно, не как человек, как солдат, как механизм, как устройство, никогда по-настоящему не расслабляющееся — резким движением освобождает руку, прижав ладонь к голове, стремительно сводит вниз, сбивая доступ к шее, и в следующую секунду острые клыки входят в ладонь — левую, ай-ай, вот это вот больно, очень, но не смертельно. — А-ай! — орет он, мгновенно приходя в себя. — Тэхен! — то самое, чего они ждали и дождались. Тэхен может убить его в любую секунду, никогда не стоит забывать об этом маленьком факторе. — Опять за свое… Тэхен, жмурясь, садится у дивана и начинает тереть лицо, как человек, отчаянно борющийся со сном. Теперь он не извиняется, хотя вот сейчас, по мнению Чонгука, было бы в самый раз. Он и сам поспешно садится, зажимая ладонь. После вампирского укуса кровь останавливается быстро, но лучше пока подержать. Не отпуская, он проводит пальцами левой по шее, проверяя, и не находит никаких повреждений. Само собой, Тэхен не виноват, но этот эпизод вдруг возвращает Чонгука с небес на землю: они всегда будут вынуждены мириться с этим. То, что Тэхен вампир — не просто его маленькая особенность, это основа всего его существа, и сколько бы он ни утверждал, что вампиры безопасны для людей, есть определенное состояние, в котором они просто не могут это контролировать. И постоянно вводить Тэхена в это состояние — все равно, что играть с огнем. Чонгук в последнее время только этим и занимается. И вот, получил наконец. Он полностью понимает, что произошло, но в голове туман, будто это не осознать. До сих пор не верится, что он успел и так легко отделался. Тэхен медленно поднимает веки, и Чонгук замирает: его радужка не просто красноватая, она алая — такая же алая, как тонкая струйка крови, стекающая из уголка его рта. То, что Чонгук способен довести его до такого состояния, льстит, конечно, но больше пугает. Тэхен хочет его крови, потому что она кажется родной, потому что вместе с ней он возвращает частички самого себя, потому что она для него — как самое любимое блюдо, на которое можно спустить последние деньги. В этом есть извращенный нарциссизм, и Чонгук становится его случайным дополнением. Тэхен снова жмурится и мотает головой, будто прогоняя наваждение, и наконец открывает глаза. От странного цвета остается только отблеск, и тот рассеивается быстро — Чонгук не сводит глаз и сам видит, как он растворяется, возвращая Тэхена к действительности. — Как-то нехорошо получилось, — говорит Тэхен, вытирая рот тыльной стороной ладони. Он холодно оглядывает кровавый след, поджимает губы. — Да, довольно странно, — Чонгук прощупывает ладонь, а потом опасливо разжимает пальцы. Кровотечения нет, но выглядит не очень — Чонгук живо припоминает, как выглядела его нога в первые сутки, и невольно ежится. Это было уродливо, больно и тупо. Страшно. Одно остается неизменным: Тэхен делает ему больно. Преднамеренно или нет, достается вечно Чонгуку. Поэтому Чонгук — тот, кому нужно принять уже необходимое решение: — Наверное, не стоит нам так увлекаться. Он заметил, в этот раз заметил. Не факт, что заметит в следующий. Не факт, что Тэхен очухается так быстро. Фактов в таком деле вообще слишком мало. Тэхен закрывает глаза и тяжело вздыхает, вкладывая в этот вздох весь свой долголетний опыт. — Ты прав, — он наконец соглашается, когда тишина уже начинает давить. — Я не могу это контролировать. Не с тобой. — Не со мной? — переспрашивает Чонгук, смотря на него прямо. Кажется, он понимает, что Тэхен имеет в виду, но не совсем уверен. — Обычно такого не бывает? — Обычно нет, — Тэхен нехотя соглашается. — То есть… Обычно я не сплю с фамильярами. Я просто… — Ага-а, — тянет Чонгук. — И ты не знаешь, как это контролировать, потому что раньше не приходилось. Тэхен только кивает, нервно закусывая нижнюю губу. С чего ему извиняться, если он не чувствует вины — только всеобъемлющее непонимание того, что вообще случилось? Чонгук берет ситуацию в свои руки: — Хорошо, — он поднимается и протискивается между ним и журнальным столиком в направлении кухни. — Хорошо, я буду это контролировать. — Великодушно, — хмыкает Тэхен. — Нет, просто хочу еще пожить, — и перед тем, как выйти из гостиной, добавляет: — Смерть в молодости — для лохов. — И ты еще не умер? — орет ему вдогонку Тэхен. Чонгук высовывается из-за стены, показывает ему средний палец и снова исчезает на кухне. Здорово, что они так замечательно ладят и хорошо проводят время, но дела никто не отменял. Чонгук чувствует себя так, будто снова собирается на охоту. И здесь нужно сделать важное уточнение: для него привычнее находиться в этом стрессе подготовки и планирования жизненно опасной операции, чем спокойно сидеть на заднице и ждать, пока мимо проплывет труп врага. Он просто не умеет по-другому, поскольку привык именно так. И в каком-то смысле то, что он теперь собирается сделать, вопреки своей природе больше всего походит на то, чем он обычно занимается. Нужно только переключиться на базовый режим. Вспомнить, как это — хладнокровно и безоговорочно руководствоваться однобокими суждениями. Вернуться к самому себе. Не так просто, как кажется. Чонгук злится, но он больше ни в чем не уверен, будто не существует ни плохого, ни хорошего. Будто зависит все только от ракурса, с которого смотришь. А ведь в таких делах уверенность гораздо важнее злости. Иначе получается, как в продажах, когда пытаешься кому-то впарить продукт, в который сам не веришь — бесполезная трата времени. Он ставит чайник, но тут же выключает, предпочитая чаю простую воду. А потом берет салфетки и случайно подвернувшуюся ручку и начинает напряженно думать, вспоминая, как это — сосредотачиваться на конкретных заданиях и ни на что не отвлекаться. Тэхен приходит в себя, потом приходит на кухню с ноутбуком, стопкой листов для записей и разноцветными стикерами, будто они тут собрались делать дизайнерский дебрифинг. Чонгук только оглядывает его бегло и опускает глаза к своей криво отрисованной схеме особняка. Их всего двое и ожидать, что Тэхен умеет обращаться с армейским оружием, не приходится. Но Чонгук все-таки интересуется и получает отрицательный ответ — он только охотился в детстве, потому что в те времена в Орегоне это было нормально. И сейчас там то и дело судятся из-за оленей. Армии Тэхен тоже избежал, поскольку серьезные конфликты семидесятых-восьмидесятых были уже после его обращения, да и вообще, он ученый, а не военный, никогда бы не пошел по собственному желанию. Словом, из нормального ответа Тэхен делает очередной экскурс в историю своей жизни. Полагаться можно только на себя, ведь обучать Тэхена сейчас — значит откладывать операцию на пару месяцев, минимум. И в теории это возможно, но на практике к тому времени они будут уже мертвы независимо от своих нынешних статусов. Значит, эффективнее всего будет использовать взрывчатку. Просто и со вкусом. Единственная сложность — в том, чтобы пробраться внутрь незамеченным и провернуть все быстро и чисто. Ну и назад вернуться. Чонгук понимает, что это не само собой разумеется. Как и при любом другом задании, всегда есть нехилая вероятность, что вернуться не получится. И это проще остального учитывать при расчетах. Одному провернуть такое — вполне реально, пусть и не очень приятно. Но разве кто-то говорил, что будет приятно? Так и подмывает обратиться к Юнги, но, учитывая, сколько он уже сделал, тащить его за собой на дно нереально. Плюс, у него наконец-то начало что-то получаться в личной жизни, а это уже немало. Немало, если знаешь, какой Юнги человек… Но ладно. Провернуть задание в одиночку. Будет легко поймать нужную частоту, на которой переговариваются охранники, и если посадить Тэхена за мощную рацию, у них будет достаточно информации. Но вот камеры… Чонгук недовольно цокает. Камеры бы пригодились, очень даже. — Что случилось? — Тэхен прерывает размышления, и Чонгук поднимает на него глаза. — Нам бы не помешал доступ к камерам наблюдения… — говорит он, сосредоточенно глядя на то, как Тэхен перелистывает большим пальцем кислотно-желтую пачку стикеров. — Но у меня его нет. Да и если бы был, его бы уже убрали. — И что ты планируешь делать? — интересуется Тэхен, и Чонгук задается тем же вопросом. А что он, собственно, планирует с этим делать? — Наверное, спрошу у Юнги, — говорит Чонгук. — Он может знать. А если он не знает, то Чимин мог бы помочь. Хотя это сомнительно, потому что ведет уже к реальной перебежке. Но если не будет других вариантов… — Я могу влезть в систему, если хочешь, — Тэхен пожимает плечами, как ни в чем не бывало играясь с бумажками. — Ты можешь… — повторяет Чонгук, обрабатывая информацию. — Подожди, что? Влезть в систему и получить информацию с камер? — он щурится, и подвигается ближе, будто не услышал. И почему Тэхен так уверенно предлагает?.. — Ты это уже делал? — Да, это обычное дело. И не только с камер, вообще, любую информацию, — говорит Тэхен. — Намджун показал мне, как это делается, с тех пор я могу и сам. — Подожди… — Чонгук все еще не верит своим ушам. — Все это время ты… — Что тебя так сильно удивляет-то? — Тэхен усмехается. — Это невозможно, — Чонгук мотает головой. — Невозможно, чтобы кто-нибудь имел доступ к системе и оставался незамеченным… — Как, по-твоему, я мог узнать, что на меня вообще охотятся? Как мог узнать точное время? — Тэхен смотрит прямо, до того, что становится неуютно. — Как мог выследить вас после этого? Когда он говорит об этом, все частички пазла медленно двигаются на свои места — в этом слишком много смысла, чтобы не быть правдой. Вампиры не умеют читать мысли, им тоже нужно опираться на какие-то фактические данные, и в базе данных легко можно откопать всю нужную информацию от досье до планов на будущее. — Подожди-ка, значит… Поэтому твои друзья не стали меня трогать. Тогда, в баре, — медленно заключает Чонгук. — Они позволили мне пройти внутрь и завязать разговор, позволили найти тебя. Они все знали, даже подробности моего последнего визита, ведь все сразу же документируется… — Да, что-то вроде того, — Тэхен кивает. — Я узнал, что случилось, и подумал, что ты придешь ко мне, ведь я — решение твоей проблемы. Поэтому я ждал тебя. — Ох, надо же, — Чонгук откидывается на спинку стула. Это вполне похоже на правду, но кое-что не вяжется. — Ладно, предположим. Но почему тогда, располагая этой информацией, вампиры продолжают умирать? Статистика остается прежней, то и дело кто-нибудь умирает. — Тут есть два фактора, — Тэхен поднимает два пальца в V-жесте, как бы иллюстрируя сказанное. — Во-первых, если ты помнишь историю «Ультра», с шифром Энигмы, нужно держать баланс между спасенными и убитыми, иначе противник поймет, что его информация перехватывается — остается только расставить верные приоритеты. И во-вторых, всегда есть вампиры, которые предпочли бы умереть, но слишком боятся делать это своими руками. Или ведут себя настолько дико, что их устранение не оговаривается. — Ох, как все сложно, — Чонгук трет переносицу. — Но ведь кто-то должен принимать все эти решения? Кого оставлять, а кого нет? — Да, и кто-то их принимает, — Тэхен улыбается, а потом добавляет: — Не я, не я. Я просто оказался в нужном месте в нужное время. Мне повезло встретить правильных людей. А им повезло, что я много учился и со многим мог помочь. Вся наша жизнь зависит от того, с кем мы знакомы. Или не знакомы. Чонгук молча глядит в стол, все еще пытаясь уложить все это в голове. Он встраивает новое знание в воспоминания, примеряет его и пытается понять, сложить воедино все имеющиеся данные. И даже сейчас, даже сейчас он узнал все это по чистой случайности. Если бы не зашла речь о камерах, он бы и не знал до сих пор. — Значит, ты отслеживал всю коммуникацию по моему делу? — спрашивает Чонгук напряженно. Это все объяснимо, но тот факт, что Тэхен до сих пор не упоминал об этом, заставляет напрячься. Хотя, объективно, для этого просто не было повода. Чонгук тоже особо о работе не распространялся. И все же… — Да, после Бостона, — говорит Тэхен, снова пропуская пачку стикеров с характерным звуком. — До этого мне было все равно, но потом… Потом это все вдруг стало слишком личным. Конечно. Для Тэхена все это было обыкновенным делом, как для самого Чонгука. Но потом что-то изменилось, и он проявил слабость, не убив. И вот, они оказались там, где оказались — посреди этого бардака с кое-как расставленными приоритетами, почти что в состоянии боевой готовности. — Почему ты оставил меня в живых? — спрашивает Чонгук, снова поднимая глаза и смотря на него. — И без всей этой чуши, что нельзя убивать и что человеческая жизнь бесценна. Что может заставить вампира оставить в живых охотника? — Мне стало интересно, — отвечает Тэхен. — Я никогда не думал о том, что станет охотник делать в такой ситуации. Мне как-то все равно было. Они умирали потому, что заслужили это. Но с тобой… С тобой все было по-другому. Так что, да. Мне стало интересно. — И что же, интерес оправдался? — Чонгук звучит, как обиженный ребенок, хотя совсем не обижен — просто такой внезапный разговор выбивает из колеи. — Да, сполна, — Тэхен улыбается. — Я никак не ожидал, что мы окажемся в подобных… Обстоятельствах. Не уточняя, что именно подразумевается под обстоятельствами, Чонгук опускает глаза на ладонь. После дня нужно будет перебинтовать ее, чтобы не занести заражение и чтобы можно было держать оружие. Он слышит, что Тэхен открывает ноутбук и быстро вводит пароль, а потом ждет несколько секунд и печатает еще что-то. Чонгук улыбается сам себе, понимая, что Тэхен, действительно, помогает ему и вообще на его стороне. Это само по себе удивительно. Все еще удивительно, учитывая их предысторию. — Остался еще хоть кто-то, кто не взламывает правительственные системы в качестве хобби? — спрашивает он, тем самым подтверждая, что разговор оставлен позади и они в порядке. — Ага, — со смешком соглашается Тэхен, глядя на него поверх ноута. — Ты. Так это и получается. После этого Тэхен снова опускает взгляд и углубляется в свою непонятную работу, Чонгук сперва представляет, как это связано с тем образованием, что тот получал при жизни, а потом возвращается к планированию. Факт того, что Тэхен может это провернуть, все еще оставляет его в недоумении. Но и такое бывает, так что Чонгук старается сосредоточиться на своей части. Они будут делать работу ночью, лучше во второй половине, чтобы внутри было как можно меньше людей. Какими бы громкими словами Чонгук не разбрасывался, у него все еще проблемы с насилием в отношении смертных, даже если те заслужили — он не смог бы пойти на такое в разгар рабочего дня, даже если бы подвернулась возможность. Цель — уничтожение главного особняка. Реальную, не символическую ценность представляют из себя только лаборатории и сервера базы данных. После этого нужно будет заняться и остальными, ведь резервные копии хранятся в других дата-центрах. И пусть идея живет в людях, без серьезного основания они просто не смогут продолжать работу. По крайней мере, на столь эффективном уровне. На восстановление уйдут месяцы. И, возможно, многие уйдут из-за этого. Чонгук не знает, как Тэхен отнесется к этому, но почему-то уверен, что может рассчитывать на поддержку. Может, к тому времени и Юнги поймет, с чем они тут имеют дело, и решится помочь. И от этого в голове живо вырисовываются картинки того, как они вчетвером, вместе с Чимином, устанавливают новые порядки и на самом деле меняют что-то, взаправду, без серьезных человеческих жертв. В другом, новом мире, где люди слушают друг друга и хотят друг другу лучшего. — Готово, — сообщает Тэхен, поднимая руки и откидываясь на спинку. Чонгук тянется и подвигает на себя ноутбук. Там в режиме реального времени отображаются записи, и видно как двигаются редкие силуэты людей. Чонгук выбирает одну из наружных угловых камер и проверяет подвижность, меняя ракурс. Все получается. С учетом того, что они в другом городе, в добрых пяти часах езды. — Тэ, ты гений, — выдавливает из себя Чонгук, завороженно смотря в экран. То, что он может вот так взять и сделать что-то подобное, просто невероятно. — Как я и говорил, все зависит от того, сколько у тебя времени, чтобы что-то такое освоить, — отвечает Тэхен, явно не принимая комментарий на свой счет. — Мы все гении, когда время не ограничено. Чонгук смеряет его долгим взглядом, но ничего не отвечает. А потом только продолжает смотреть в экран, ведь то, что Тэхен сделал, меняет всю картину. Вполне возможно, он справится и один — если Тэхен будет направлять его, следя за камерами и рациями. Шансы на успех резко повышаются, и это неожиданно вселяет оптимизм. Они сидят так почти всю ночь, и даже стикеры идут в ход — Тэхену особенно нравится расписывать на них маленькие детали, и хотя Чонгук к такому не слишком привык, он охотно присоединяется. Они прописывают тайминг, маршрут, учитывают смены на постах охраны и графики работы — похоже, вполне реально будет уложиться в одну ночь, вместе с дорогой — при условии, что после этого на день они останутся в Вашингтоне и следующей ночью вернутся в Нью-Йорк. Они хорошо работают вместе, и Чонгук уже этому не удивляется. И когда Чонгук замечает, что рассвет уже алеет на губах Тэхена, они наконец отправляются спать, оставляя все как есть — уберут вечером, когда проснутся. Перед сном они только немного целуются — так целомудренно и невинно, будто в викторианскую эпоху. Чонгук контролирует ситуацию, как и обещал, и дальше они не заходят — его рука все еще болит, напоминая о произошедшем. А вечером все вдруг стопорится, и когда нужно подниматься, собирать вещи и отправляться в дорогу, они будто синхронно, на одной волне отключаются от происходящего — попросту остаются в постели, разделяя слабый свет лампы. Они болтают, как всегда, о всякой фигне, то и дело влезая в полемику, но ни один не торопится подниматься, будто никуда и не нужно ехать. Чонгук то и дело проваливается в полудрему, и Тэхен не лучше — сперва он борется со сном, но потом тоже поддается и забывается. Видимо, они оба слишком устали за прошедшие дни, и в конце концов Чонгук сдается: — Ладно, оставим это до завтра, — признает он и широко зевает, мирно обнимая одеяло. — Мы все равно пропустили все возможные сроки. — Хорошее начало, — говорит Тэхен, тоже зевая. А потом интересуется: — Кстати, как твоя нога? Ты уверен, что справишься? — При ходьбе уже не болит, — отвечает Чонгук. — Болит, если напрягать… И после того, как ты кусаешь, тоже болит. Но так — вообще нет. — И никаких болей, головокружений, тошноты? — Не-а, — от этого хочется улыбаться. Ему, действительно, гораздо лучше, чем раньше. Видимо, в этом «лечении» был-таки смысл. И если под ним подразумевалось, что они с Тэхеном должны стать ближе, то все получилось. Если так и дальше пойдет, один-два укуса, и все это можно будет отложить в дальний ящик бесценного жизненного опыта. Чонгук впервые задумывается о том, что будет делать после. — Отлично, — говорит Тэхен. — Не хотелось, чтобы ты делал это, не будучи уверенным в собственных силах. Нужно ведь быть в полной готовности и все такое… — В ближнем бою я все еще бесполезен. Так что нужно по-максимуму все предугадать, — говорит Чонгук, снова зевая. — Просчитать все возможные нюансы… — Окей-окей, — Тэхен закрывает глаза. — Для этого я и иду с тобой, верно. Чонгук глядит на него, такого умиротворенного, и не может сдержать улыбки. Они просто лежат вот так, будто волноваться не о чем, будто можно взять и подвинуть планы просто потому, что устали очень и так хочется полежать вместе. С Тэхеном спокойно. Спокойно, невзирая на то, что на них открыта охота, что они собираются атаковать не столько из принципа, сколько из банальной самозащиты, что они совсем разные и не должны ладить. Вопреки всем законам — спокойно. И после лет службы в вечном напряжении, это — самый невероятный подарок, который только можно было получить. Они остаются еще на одну ночь и на один день. И прежде, чем ложиться спать снова, Тэхен притаскивает в постель ноутбук. Они включают фильм. Чонгук понимает, что уже успел забыть, что нормальные люди так делают: просто ложатся и два часа пялятся в экран, следуя за сюжетом и не представляя, сколько работы было вложено в звуковые дорожки и ракурсы съемок. И только фраза после титров, «no limits, no control» снова возвращает его к жизни и напоминает, чем они вообще тут занимаются. Когда они наконец собирают вещи и покидают дом, разговаривая о том, что будучи вампиром привыкаешь делать нелегальные вещи (речь о поддельном паспорте Тэхена, на который Чонгук обращает внимание, когда Тэхен бросает в рюкзак рандомные вещи первой необходимости), Чонгук понимает, что во всем этом гораздо больше смысла, чем кажется. Он чувствует прилив энергии, каких не было уже давно. Это вообще обычная штука для задания, но сейчас он вдруг понимает, что скучал по этому ощущению — когда весь вдруг становишься вектором, направленным к одной-единственной точке. И нет больше ничего, только железное знание: дело должно быть сделано, и сделано как можно лучше. Вот и все. Это единственная доступная функция. И когда это дело будет сделано, появится еще множество других дел, ведь решение старой проблемы влечет за собой три новые. Чонгуку приятно думать, что после этого особняка могут также последовать и остальные. С ощущением абсолютной правильности происходящего он садится за руль, даже не рассматривая кандидатуру Тэхена. А тот, кажется, и не против — удобно откидывает назад кресло и растягивается по нему, будто под конец скучной лекции. Чонгук так увлечен величиной идеи, что в голове доходит до полной идеализации. Он, фактически, находит привычную сферу деятельности и, сам того не замечая, падает в привычные паттерны. И даже если они иррациональны, так привычнее и безопаснее, потому что именно они — его зона комфорта. Чонгук не замечает этого, но Тэхен, наблюдая это со стороны, схватывает быстро. И, видя, с какой готовностью Чонгук садится за руль, как четко формулирует ближайшие планы, как весь он вдохновленно сосредоточен, Тэхен понимает, что эта опасная идея, которую он поселил в его голове, начинает давать свои первые реальные плоды — те, с которыми Чонгук в перспективе может и не справиться. Тэхену нравится слушать его и поддакивать, всем своим видом демонстрируя, что он на его стороне. И вся эта слезливая история с семьей кажется теперь куда более полезной — видимо, Чонгука так прошибло, что теперь он всю свою систему координат готов поменять, только бы не думать о себе плохо. Чонгуку настолько важно оставаться хорошим и правильным в собственных глазах, что сама идея того, что он делал кому-то живому плохо, прямо или косвенно, становится невыносимой. Тэхену нравится подыгрывать в этой его маленькой блажи — ему интересно, в какие еще дебри это Чонгука в конце концов заведет. И, строя из себя жертву в течение всех этих дней, Тэхен только раскачивает лодку, не более. Он давно пережил свои трагедии, вряд ли что-то еще сильно его разочарует или удивит. Но стоит только сделать вид, что это возможно, как вещи становятся по-настоящему интересными. Чонгук делает их интересными. И Тэхен соврет, если скажет, что может этому противиться. Не может уже продолжительное время. В каком-то смысле их манипуляции взаимны: Тэхену так интересно, что он просто не может взять и забить на всю ситуацию — его тянет вперед. И это не должно заботить. Простой такой, обычный спортивный интерес. Но оно заботит. Положение заботит, ситуация заботит, Чонгук заботит. Ему было, в общем-то, все равно, но после того казуса с последним укусом он вдруг осознал, как дорожит этой хрупкой жизнью, что так неспешно бьется там, под воротником чужой футболки, как малая пташка. Неожиданно он испугался и понял, что на самом деле очень даже волнуется о ком-то, кроме себя. О самой странной разновидности этого «кроме себя». Он все еще думает об этом. И чем больше думает, тем больше понимает: он боится, что с Чонгуком что-то может случиться. Что-нибудь. Что-либо из того, что иногда случается со смертными. Что-то вроде смерти. Что-то вроде того, что никак от Тэхена не зависит. Он понимает, что Чонгук умрет однажды, все однажды умрут, без проблем, но почему-то от того, что это может произойти в ближайшем будущем, становится некомфортно, даже страшно. Он не представляет, как это может быть — как это будет. Ох, только не это. Тэхен обнаруживает у себя способность чувствовать и переживать. Shit, here we go again. Чонгук болтает, очень много болтает, и Тэхен поддерживает, и тоже затирает что-то глубокомысленное — Чонгуку нравится, когда он так себя ведет, и Тэхен иногда строит из себя умного только ради этого. Но сам он отсутствует, витает где-то и думает, думает, думает, до того, что хочет забыться и забыть все это. Иногда так бывает — хочется просто отключиться на неделю-две, перезагрузиться, проснуться другим человеком. Иногда, когда все это становится невыносимо, и в первую очередь — собственное общество. Они разбирают последовательность действий — Чонгук, Чонгук, Чонгук, все делает Чонгук, Тэхен только сидит в машине с ноутбуком, в больших наушниках, и говорит, где можно пройти, а где нет, кто о чем разговаривает — можно было бы пустить рации сразу на два канала, но у них нет такого оборудования, все очень низкобюджетно. Тэхен понимает, что в такой коллективной работе есть свой шарм. Время пролетает гораздо быстрее, чем кажется — всего несколько часов, и они уже въезжают в округ столицы. Тэхен не хочет думать, что они попросту привыкают путешествовать друг с другом. Все это происходит слишком быстро. И дело тут не в том, что Тэхен как-то особенно воспринимает время в силу возраста. Это, правда, очень быстро. — Тэ, можешь набрать Намджуна? — спрашивает Чонгук, когда они проезжают город и оказываются уже в пригороде. — Он ведь не занят и ответит? — Мне ответит даже если занят, — говорит Тэхен. — А зачем? — Надо, — отрезает Чонгук, включая поворотник и выкручивая руль. — Окей, окей, чилл, — Тэхен достает телефон из кармана и находит нужный контакт, а потом передает Чонгуку. — Я просто спросил. Чонгук берет телефон, включает громкую связь и опускает его на маленькую полочку над панелью, так, чтобы микрофон был направлен на него. — Да? — Намджун отвечает через гудок. — Тэхен? — Чонгук прочищает горло. — Это Чонгук, я одолжил телефон у Тэхена, чтобы позвонить. Мы виделись недавно в баре, я… — Я помню, кто ты, — перебивает его Намджун, и от этого Тэхен не сдерживает улыбку. Так типично. — Зачем ты звонишь? — Мы тут хотим провернуть одно дельце… И вам было бы неплохо не высовываться около недели. И бар закрыть дня на три-четыре. Ваши данные есть в базах, так что это небезопасно. — Что за «дельце»? — уточняет Намджун с напором. — Кое-что важное и довольно опасное, — отвечает Чонгук. — Пока больше не могу сказать. — Передай телефон Тэхену. — Я ту-ут, — тянет Тэхен в свою очередь, подвигаясь ближе. — Все нормально, хен, просто сделай, как он сказал. — Ты ничего не хочешь мне объяснить? — Честно? Нет, — тут же выпаливает Тэхен. — Потом расскажу. Просто сейчас доверься нам и сделай все это. На всякий случай. — Ты понимаешь, сколько я потеряю за какие-то три дня? — он звучит раздраженно, но Тэхен знает, как себя с ним вести, так что это не проблема. — Можешь поставить на бар кого-нибудь смертного и не закрывать, — говорит он. — Чтобы самому не ошиваться. И Хоби передай. — Что вы, ребята, там… — начинает Намджун, но Тэхен берет телефон и говорит: — Да-да, у нас есть кое-какие планы. Просто будь осторожнее ближайшие пару дней. И бар сам не открывай. Это все, спасибо, увидимся, — с этими словами он заканчивает звонок и смотрит на Чонгука, удивленного такими радикальными методами, а потом объясняет: — Иначе это затянулось бы еще на полчаса, — он все еще держит телефон в полной готовности. — Кому-то еще? — Да, есть тут кое-кто, — Чонгук снова забирает телефон и, не отрываясь от дороги, отыскивает нужный номер среди набиравшихся недавно. Не факт, что Юнги не спит, но можно попробовать. Нет, не так. Нельзя не попробовать. Юнги отвечает после четвертого гудка, как человек, который надеялся, что звонить перестанут. А может, он просто спал, и тут уж Чонгук проперся. Тэхен все думает о том, что первым делом Чонгук решил позвонить Намджуну, и от этого ему становится теплее. — Ну, что еще? — начинает Юнги вместо приветствия, и им обоим становится понятно, что Юнги, действительно, устал уже покрывать Чонгука по всем фронтам. — Просто маленькое оповещение, — говорит Чонгук. — Ни в коем случае не ночуй сегодня на работе. И Чимина забери обязательно. Будет небезопасно. — Меня отстранили на время расследования твоего дела, — сообщает Юнги, и Чонгук представляет, как он пожимает плечами. — И Чим перебрался ко мне, работает удаленно. — Ууу, дожили, на два дня оставить нельзя, — шутит Чонгук, но потом вдруг добавляет ласково: — Надеюсь, это надолго. — Да, я тоже, — говорит Юнги, а потом интересуется: — Значит, этой ночью тебя лучше не беспокоить? — Я все равно не смогу ответить, — отвечает Чонгук, снова выкручивая руль в повороте — они уже совсем близко, осталось несколько километров, а вокруг все еще кромешная тьма. — Не знаю, что ты задумал, но удачи, Чонгук, — говорит Юнги после продолжительной паузы. — Думаю, она тебе в любом случае понадобится. — Это точно, — соглашается Чонгук и берет телефон в руку. Все это выглядит драматично, но удержаться невозможно: — И спасибо за все, мне всегда было приятно с тобой работать. — Эй, ты че там, помирать собрался? — Ну так, просто на всякий… — Чонгук смеется, как будто это ничего не значит. Все они такие, эти военные люди: земля — приют на миг, а жизнь — чудесный вздор. Смеются и отшучиваются, когда речь о таком заходит. И когда звонок заканчивается, оба — ни Чонгук, ни Тэхен — не находят, что друг другу сказать. Так бывает, когда сроки задания совсем поджимают, и все в команде понимают — вот он, момент истины. Что-то вроде того. Чонгук старается не думать, Тэхен думает слишком много. Они оба молчат. И когда Чонгук останавливает машину, Тэхену кажется, что иногда это не помешает. Чонгук рассказывает что-то о том, как вообще умудрился купить такое местечко по сногсшибательно низкой цене, но Тэхен не слушает: когда они заходят внутрь, он просто перестает это воспринимать. Чонгук говорил, что они заедут за оружием, но не упоминал, что в личном владении имеет целый арсенал, тянущий по размерам на набор небольшой военной базы где-нибудь в Афганистане. Глядя на его удивление, Чонгук только пожимает плечами с наигранно-робкой улыбкой и говорит, что любит оружие. Да-да. Было бы чертовски странно, если бы он собирал все это, оружие ненавидя. Целый тайник, как у настоящего помешанного из шоу, что крутят на телевидении. В Округе Колумбия нет запрета, как, например, в Нью-Йорке, но у любого владения оружием есть ограничения. Тэхен не в курсе, по каким законам это сейчас работает, но он уверен, что такое количество выходит за всякие рамки. — Ты что, к третьей мировой готовишься? — наконец говорит он, оглядывая коллекцию пистолетов под стеклянной крышкой. — Серьезно? Зачем так много? Чонгук на это только хмыкает и улыбается, а потом проходит в другую комнату, и Тэхен слышит, как двигается колесико сейфа, а потом открывается и закрывается дверь. Чонгук возвращается с двумя сумками и опускает их на стол. Ну, как в культовых боевиках. Где еще хранить деньги? — Скорее всего нас обоих объявят в уголовный розыск после всего этого, так что вещи лучше забрать сразу, чтобы потом не терять время, — объясняет Чонгук и проверяет содержимое: там находятся не только деньги, но и поддельные паспорта нескольких стран. Ну, просто Джейсон Борн 2.0. Тэхен не сдерживает улыбку. — Если ты так говоришь, — он пожимает плечами, глядя на Чонгука ласково, будто на ребенка, играющегося в песочнице. Тот на секунду тушуется, но тут же берет себя в руки и продолжает проверять сумки. После того он выдает Тэхену один из пистолетов, себе же из оружия берет любимую M16, как законченный патриот, параллельно жалуясь, что давно не стрелял из снайперки. Бедный мальчик. Действительно, сложно себе представить, каково это — вот так заниматься одним делом практически всю сознательную жизнь, а потом вдруг оказаться по другую сторону баррикад и только затем вернуться к старым занятиям. Тэхен и не представляет, ведь он никогда не был серийным убийцей. — У тебя будет десять минут без света, — говорит он, когда доходит до обсуждения. — Потом включатся запасные генераторы. Если только они не додумаются включить их вручную, в чем я очень сомневаюсь, ведь мы идем ночью… Они сидят друг напротив друга, пялясь в распечатанные планировки и проговаривая, что, как, когда и зачем, и обоим это дается до невозможного сложно. Чонгук думает не о том, и Тэхен тоже в облаках витает, слушая краем уха так, как бывает, когда посреди важного семинара вдруг начинаешь выпадать из происходящего. И кажется, что им обоим уже не помочь — невозможно, когда они так посвящены друг другу, когда ни о чем, кроме другого думать не могут. А подумать бы надо. Сосредоточиться, пропустить через себя, вжиться в идею. Но сама идея — будто отголосок необходимости руководствоваться хоть чем-то. Возвращение к привычному. Отсылка к прошлой жизни. Чонгук рад, что это не первое его задание — не десятое даже, для него не будет проблемой войти в боевой режим при необходимости. Он воспитывал себя годами для этого. И не только он. Все, что до сих пор происходило в его жизни, и каждый, кто хоть как-то на нее влиял, все это было для того, чтобы он оказался здесь и сейчас, в этот решающий момент. Кажется, он становится фаталистом. Но, учитывая положение, кем еще он мог стать? Слишком многое стало походить на какой-то божественный замысел, кем-то предопределенный путь. И так проще, потому что снова не нужно особо самому думать — просто делай, что кажется правильным, и никаких тебе дальнейших размышлений. И, может, того смертного мальчонку нужно было убить для того, чтобы в итоге оказаться здесь этим нацеленным оружием дальнего действия — чтобы изменить все и навсегда. Чтобы наконец оказаться правым и правильным. Заканчивая с обсуждением, они выбираются на улицу и проверяют каналы связи — настраивая рацию, Чонгук случайно натыкается на канал дальнобойщиков, и они оба смеются с того, какое количество нецензурных выражений оттуда узнают. Чонгук переодевается в рабочее — черная водолазка и джинсы, дает такой же набор Тэхену и старается не думать о том, как хорошо тот выглядит. А потом собирает с собой взрывчатку — даже та экспериментальная от Сокджина идет в ход — и оружие, закладывает их в багажник. Финальным жестом он отдает Тэхену ноутбук, и тот поднимает на него глаза и кивает, будто все понимает слишком хорошо. Возможно, так и есть. Возможно, Тэхен понимает гораздо больше самого Чонгука. Заводя машину, Чонгук думает, что думать и говорить — это всегда проще, чем делать. Каким бы понятным ни было дело, говоря о нем, не представляешь и половины сложности. И, нет, тебя ничего не удерживает. Но вот приняться за него все равно тяжело, невозможно, как в те минуты, когда прокрастинация становится не просто лучшим другом, а тобой самим. Он заводит и медленно сдает назад, придерживая подголовник Тэхена. Да, он был в этой точке сотню раз, но все равно чувствует себя так, будто делает это впервые. Он знает, что прав, но все равно боится — боится возвращаться к прошлым способам, к прошлому себе. И не знает, почему боится. Будто все это до того ему не подходит, что проще вовсе не вспоминать. Он снова путается. То, что уверенным нельзя быть ни в чем, вдруг становится единственным, в чем уверенным быть можно. Они выезжают на грунтовку, а потом и на основную дорогу. И какая-то тяжесть, предвкушение чего-то плохого гнездится внутри, но Чонгук быстро заверяет себя, что все закончится хорошо — всегда ведь заканчивалось, до сих пор, раз уж он все еще жив. Жив и будет жив. А это ведь, верно, единственное, что требуется. К особняку ведут две дороги. Одна из них основная, официальная, ведет к КПП, другая же используется исключительно для поставок, за ней особо не следят. Там тоже есть КПП, но он гораздо меньше и мимо можно проскользнуть незамеченным. Или замеченным с малыми потерями. Чонгук отключает фары за несколько сотен метров, чтобы точно не было видно издалека. — Ух, полиция бы такое не одобрила, — хихикает Тэхен, поджимая ноги. — Хорошо, что здесь нет полиции, — говорит Чонгук тихо, вглядываясь вперед. Совсем не хотелось бы ухнуть в канаву какую-нибудь просто потому, что света нет. — Да уж, они были бы совсем некстати… — говорит Тэхен, еще ближе прижимая к себе коленки. Говорить для того, чтобы говорить. Сглаживать неловкую тишину. Что угодно. Чонгук останавливается так, что машину не видно, если только не подойти впритык. На дороге нет освещения, и это им обоим на руку — Чонгуку, который пойдет, и Тэхену, который останется. Чонгук на минуту зависает, понимая, что он боится оставлять его одного, но потом понимает, что если тут кто-то кого-то и сможет защитить, то это Тэхен Чонгука, а не наоборот. Тэхен — взрослый мальчик и сможет о себе позаботиться. Чонгук вылезает из машины, тихонько закрывает дверь и проходит к багажнику. Там он поспешно нацепляет экипировку, берет сумку со взрывчаткой и закрывает дверь. Он возвращается к Тэхену, у которого на коленях уже разложен ноутбук. — Прием-прием, Земля вызывает Чонгука, — с улыбкой говорит Тэхен в микрофон, глядя на него. — Прием, Чонгук вызывает Землю, — отвечает Чонгук. Они уже настроили связь, так что это — просто баловство. — Что-то срочное? — Тэхен поднимает брови, и Чонгуку не нужен свет, чтобы знать, как он это делает. — Да, хотел сказать, что мне пора, — Чонгук показательно указывает за спину, где вдалеке горят огоньки пропускного пункта. — Ну, тогда иди, — Тэхен индифферентно пожимает плечами. Чонгук коротко кивает и уже было разворачивается, как слышит: — И что, даже не поцелуешь? Ну, почему же. Чонгук улыбается, и наклоняется к нему, открывающему окно, и тогда их губы соприкасаются. Целовать Тэхена — это всегда приятно, вне зависимости от того, где они и что делают. А когда Тэхен ко всему прочему тянется к нему вот так, почти вылезая из окна… — Береги себя, окей? — говорит Тэхен, отлипая и тяжело дыша. — Окей, — говорит Чонгук, тоже отстраняясь. Он будет себя беречь — это гораздо проще, когда есть, для кого. — И говори, если что-то пойдет не по плану, сразу же, — продолжает Тэхен. — Я их всех там раскидаю. — Как жестокий и страшный вампир… — Именно. Чонгук улыбается и снова целует его: — Я сам. Но за заботу спасибо, — Тэхен на это только улыбается в ответ. Ох, черт, они все время улыбаются друг другу. Как парочка конченых придурков. А может, как парочка безнадежно влюбленных. Чонгук наконец выпрямляется и поправляет штаны, а потом вздыхает: — Ладно, мне пора. — Да, давай, — тут же говорит Тэхен. — Я здесь для тебя, всегда на связи. — Хорошо. Ты тоже тут аккуратно, ни во что не встревай. Тэхен кивает, и Чонгук наконец находит в себе силы развернуться и отправиться в путь. После этого маленького обмена любезностями ему вдруг становится лучше — более того, он вдохновляется. Он чувствует, что все это снова имеет смысл, что его вклад бесценен. И плевать, так ли это на самом деле. Пока они здесь, пока они занимаются этим, он действительно бесценен. Чонгук продвигается вперед, постепенно исчезая из поля зрения Тэхена. Тот смотрит в спину Чонгука, пока она не сливается с черной ночью вокруг. Он все еще чувствует себя странно, и раздражающее беспокойство возвращается. Но он откидывает спинку кресла подальше и концентрируется на изображениях камер. В конце концов, это ведь все, что от него там нужно было. Просто смотреть в экран. Просто смотреть в экран. Вот и все. Никаких больше сложностей. Наблюдая за картинкой, Тэхен вытягивает ноги, сцепляя руки в замке за головой. Просто смотреть в экран. Так, как большая часть населения этого государства делает всю жизнь. Проще некуда.