paninaro

a perfect circle — get the lead out

Вот всегда так: сначала ты создаешь имидж, потом имидж создает тебя. Чонгук годами делал себе репутацию, так что не удивительно, что они оба в нее верят. Даже он сам с трудом может себе признаться, что совсем не уверен в удачном исходе, что не такой уж прямолинейный, что он тоже боится — может бояться. Он так привык притворяться сильным, что уже не помнит, какой на самом деле. И только после времени с Тэхеном начинает понимать, какой умелой фальшью была и есть вся его жизнь — исход ожидаемый, учитывая, что он все это время возводил вокруг своего подлинного «я» бетонные стены. Он тихонько, с глушителем снимает дежурного на посту и на всякий случай проверяет расписание: смена заканчивается через полчаса и обходов в это время не планируется, так что времени достаточно, чтобы сходить и вернуться. Хорошо, у них нет статуса военной базы — так бы он точно не провернул все это в одиночку. Но сейчас надежда все еще остается, главное — действовать быстро и решительно. Идти в атаку — проще, чем терпеть самого себя или, этого только не хватало, в себе разбираться. Как и всякая такая работа, это — только последовательность предопределенных действий. Алгоритм, на который самого себя нужно надрессировать. Он не занимается всеми охранными постами — даже вышки по периметру не трогает. Старается делать как можно меньше шума, чтобы не навредить больше необходимого. Рамки этого «необходимого» тоже очень размыты, но он все еще придерживается своего главного принципа. Жизнь ради жизни. Убийство — крайняя мера. Очевидное преимущество в том, что он не раз бывал здесь уже и знает не только дом, но и участок, как свои пять пальцев. Он не просто прочитал о том, как работает охрана и ночной режим — он по себе знает это. Знает, через какой вход пройти и как лучше всего двигаться, какой путь сколько займет времени. Все это Чонгук чувствует уже интуитивно. Удивительно, как меняется восприятие одних и тех же вещей, когда возвращаешься в места, в которых видел их по-другому. Привычные стены заставляют его снова переосмысливать новые точки зрения и в сравнении обращаться к старым. Разница значительная. И это радует. Вместе с тем Чонгук все еще сомневается, что поступает правильно. Но он говорит себе, что ясность никогда не приходит вовремя — всегда лишь после того, как закончишь начатое. И сомнения — единственное, что мешает его закончить. Не какие-то внешние обстоятельства, нет. Только он сам, когда думает, что в фактах можно сомневаться. И тяжелый рюкзак со взрывчаткой за спиной об этом напоминает. Но тут следует вспомнить еще одно правило: ты можешь сколько угодно играться с ложью — правда никогда не меняется. И теперь он знает эту правду. Теперь он может все изменить к лучшему. — Прием-прием, — раздается в наушнике, и Чонгук невольно улыбается, вдруг вспоминая, что он во всем этом не один. — Ну что, как ты там? И где? На камерах не светишься, молодец. Я слежу внимательно. — Спасибо, очень заботливо, — бормочет Чонгук в ответ. Прямо сейчас он стоит, прижавшись к стене, и собирается с силами. Камера на углу обращена в другую сторону, прямо на дверь черного хода, через который ему предстоит попасть внутрь. Над самой дверью горит фонарь, так что пока что это невозможно. — Я на западной стороне, жду. — Мы немного отстаем от графика, но, думаю, все будет хорошо, — говорит Тэхен. — Я отключаю электричество, так что с замком не будет проблем — он просто откроется, и ты пройдешь внутрь. Потом несколько коридоров, установка, еще три, и мы готовы. Все это будет позади. — Точно, — соглашается Чонгук, тяжело сглатывая. Он прижимает винтовку к груди и собирается с мыслями. Тэхен прав. Совсем скоро все закончится. — И… Готово, — одновременно с этим все фонари гаснут, и мир вокруг погружается в кромешную тьму. Где-то вдалеке тут же раздаются возгласы и разговоры, а Чонгук задумывается, как много обычно света вокруг и как мало внимания люди на него обращают. Он порывается в сторону, взбирается по металлическим ступенькам и в два резких движения открывает тяжелую дверь. Забытое больное плечо дает о себе знать, и Чонгук мимолетом подмечает, что каким-то чудом еще не развалился — у него три раны, но со всеми ними он еще как-то умудряется двигаться и что-то делать. — Ты внутри? — Угу, — он тихо отвечает, чтобы не выдать себя. — Хорошо. Через три метра будет дверь, за ней в метре еще одна. И потом длинный коридор, прямо до лестницы. — Да, я знаю, бывал здесь уже, — шепчет Чонгук. Глаза привыкают к темноте, и он начинает ориентироваться в пространстве. — Ну, мало ли, — вздыхает Тэхен. — Камеры работают на резервах для систем безопасности, но там слишком темно и внутри у них нет ночного видения, так что я тебя не вижу. Но и охранники тебя тоже не видят, так что давай там, аккуратно и внимательно. — Серьезно, очень заботливо, — говорит Чонгук и тянет на себя дверь. — На работе тебя за такое могли бы лишить премии. — А что, там без фамильярностей? — Без фамильярностей… — со смешком повторяет Чонгук и открывает вторую. — Там все по протоколу, я бы так это назвал. — Окей, — смеется Тэхен. — Тогда я не буду работать. — Да, — Чонгук улыбается. — Я пробовал, работа ни к чему хорошему не приводит… — Доверюсь эксперту, — говорит Тэхен, и они оба замолкают на некоторое время, но потом он продолжает: — Ты понимаешь, что мы тут уничтожаем историческое наследие? Это местечко тут было еще во времена Вашингтона, и тут мы такие… — Плохо, конечно. Но оно все равно было бы уничтожено кем-то другим, — Чонгук проходит вперед по коридору. — Рано или поздно. Плюс, если такова цена, я готов ее заплатить. — Цены надо платить из своих карманов, — улыбается Тэхен. — В моих уже ничего не осталось, — тут же говорит Чонгук. Тэхен ничего не отвечает. Но и это — своего рода ответ. Чонгук представляет, как он сидит там один в темноте, в пустой машине, да еще и с бесполезными камерами. Единственное, что ему остается — болтать с Чонгуком. Даже если это жутко непрофессионально. Но он и не профессионал, так что было бы лишним от него чего-то требовать. Он вообще не должен всем этим заниматься. Не должен здесь быть. Не должен подвергать себя риску. Чонгук думает, что больше всего хотел бы сейчас просто вернуться и обнять его. Вот так просто, бросить все, просто оказаться вместе и вместе исчезнуть, затеряться где-нибудь далеко, может и вовсе на другом континенте. Да, мир такой большой, их бы не нашли — есть сообщества, в которых им обоим были бы рады, вне зависимости от принадлежности к живому или неживому миру. Без дискриминации и ненависти, будто в какой-то альтернативной реальности, далеко, за океаном, где люди говорят на непонятных языках. Чонгук продвигается вперед и наконец добирается до лестницы, аккуратно спускается, как делал это и раньше добрую сотню раз. Сейчас совсем не время думать о счастливом отпуске с Тэхеном, ведь накануне не только его жизнь, но и судьба всей отрасли охоты на вампиров. И, казалось бы, какого хрена ему вообще париться об этом и о прочих мировых проблемах? Но он парится и чувствует ответственность. И поэтому он должен, обязан выдворить мысли о Тэхене из своей головы — он уже благодарен себе за то, что не забивает ее теми обычными фантазиями, которые наводняют воображение, когда слишком скучно или тяжело думать о чем-то другом. Теми фантазиями, в которых они оба без одежды и Чонгук, наверное, слишком часто произносит его имя. Теми фантазиями, в которых они доверяют друг другу и многое позволяют безоговорочно. — Ты внизу? — спрашивает вдруг Тэхен, и Чонгук чуть не подпрыгивает от внезапности — он так крепко задумался, что двигался на автопилоте. На данном этапе все просто: он хочет, чтобы все это поскорее закончилось, чтобы можно было уже вернуться и больше не думать — желательно, вообще ни о чем, как это бывает в мгновения крайней усталости. — Да, — отвечает он себе под нос. Вероятность встретить здесь кого-то в такой поздний час мала, но не хочется рисковать. — Отлично. У тебя есть еще восемь минут, чтобы установить четыре устройства по периметру, фактически в каждом углу, и выбраться оттуда — последнее в течение минуты, потому что очень не хочется, чтобы ты там остался навсегда. Все, как оговаривали. На целый подземный комплекс сейчас нет ни сил, ни времени, но архивы наверху не уцелеют, а нам пока только это и нужно. Ни одна империя не падала за один день. И нам тоже понадобится много времени. — Спасибо, очень вдохновляюще, — Чонгук надеется, что чувствительности микрофона хватит, чтобы его шепот было слышно. — Тебе надо зачитывать речи для серьезной публики, как этим ребятам, которые хотят сделать мир немного лучше. — Ну, в каком-то смысле я уже это делаю, — теперь Чонгук представляет, как он играет бровями. — Прогиб засчитан, — хмыкает Чонгук. — Спасибо, наконец-то, я долго шел к этому… Пользуясь случаем, хочу передать привет… — Боже, — Чонгук тихо вздыхает, добираясь наконец до нужной комнаты. Это одна из лабораторий, недавно переоборудованная. Восемь минут на пять действий в разных концах здания — это они-таки классно придумали. — Не помяни имя господа всуе… — Тэ, мне нужно сосредоточиться, — обрывает его Чонгук, быстро опуская и открывая рюкзак. — Ок, молчу, — тут же соглашается Тэхен и от него больше ничего не слышно — удивительная оперативность. Пара месяцев тренировок, и из Тэхена вышел бы неплохой солдат. Закладывать взрывчатку — несложно и совсем не так интересно, как в классных боевиках. Больше похоже на скучный CS для школьников, и никакого тебе таймера на пять минут, у этих только одна. Но активация дистанционная, так что проблем не будет. Не должно быть. У Чонгука не так много опыта с ними, но теорию он знает хорошо. Наверное, поэтому он управляется за минуту — максимум полторы, и тогда на остальные остается больше времени. — Лаборатории на южной стороне соединены между собой проходами. С тех пор, как их полтора года назад ремонтировали… Для удобства и открытой коммуникации, — говорит Тэхен. — Так что лучше пройти через них, так ты быстрее доберешься до нужной. Чонгук ничего не спрашивает и не уточняет, только слепо повинуется указаниям. Две минуты — максимум. В итоге оказывается, что в угловую вообще никак иначе не пройти, только через другую лабораторию. — Супер, спасибо, — говорит Чонгук, фиксируя вторую установку. Сложно представить, сколько денег налогоплательщиков было вбухано в целый этот проект, чтобы какая-то парочка отчаянных в конце концов его сровняла с землей. Без задержек он возвращается к паутине коридоров и по ней пробирается на противоположную сторону. Это выходит дольше необходимого, так что он устанавливает третью так быстро, как только может — она приходится на серверное помещение, где давление выше, чем в остальных комнатах, и сервера гудят на источниках бесперебойного питания. — Вот так, сразу в самое сердце, — комментирует это Тэхен, когда Чонгук направляется в сторону последней, четвертой точки. — Поразительно, что у них все замки завязаны на обыкновенное электричество, — медленно, вдумчиво говорит Чонгук. — Это просто… Тупо, а? — В следующий раз лучше подумают, — говорит Тэхен. — Но сейчас, да, проперлись. — И сэкономили нам очень много времени… — Не то чтобы я жалуюсь, — слышно, что Тэхен улыбается. — Я рад, что все так хорошо и мы оба невредимы. На этот раз не отвечает Чонгук. Да, он тоже очень этому рад, но, чтобы оставаться в таком же состоянии и дальше, ему сейчас нужно в последний раз постараться. Сложно поверить, но, кажется, они и впрямь справляются. Почти справились. Как отличная команда. Он наконец оказывается в последней, четвертой комнате, где стены увешаны оружием — в основном штурмовым. Вот это будет, наверное, самой большой потерей. Скрепя сердце он устанавливает последнюю бомбу, пытаясь не думать, как хорошо в этой комнате все рванет. — Все, — резюмирует Чонгук, поднимаясь с колен. Он оставляет рюкзак вместе со всем остальным, избавляясь от ненужного. — Отлично, — говорит Тэхен. — Теперь осталось только вернуться. — Это не должно быть так сложно, да? Там все тихо? — Судя по рациям, они пока ничего не поняли, — отвечает Тэхен. — Но я бы на твоем месте не стал там задерживаться… Возвращайся так же, как пришел, пока все тихо. Без лишних слов Чонгук повинуется, быстро возвращаясь к той же лестнице — она и тот выход ближе всего к КПП, у которого они остановились. Чонгук поднимается обратно на первый этаж, в коридор, и замирает — в коридоре за углом слышится отдаленный разговор. И тут вдруг становится так светло, что он жмурится. — Резервные генераторы, — резко говорит Тэхен. — Сваливай оттуда, быстро. Он снова не отвечает, только наспех открывает дверь, а потом следующую, и оказывается на улице, снова попадая под камеры. Они уже знают. Изображения с камер наблюдения мониторится всегда, так что они точно знают. Чонгук опускает голову, чтобы не светить лицо. Тэхен произносит коротко и напряженно: — Замечен нарушитель, несанкционированное проникновение. Один отряд по пять, другой… — По три, да, я все знаю, — прерывает его Чонгук, активируя взрывчатку. Времени думать не остается. Он уже сбегал из этого места, и в тот раз состояние было в разы хуже, так что теперь кажется, будто это элементарно. А еще кажется, что у него дежавю. Но это не дежавю — это, действительно, было и раньше. Тогда ему было так плохо, что даже вспоминать больно. Так что на этот раз точно справится — теперь ведь с ним еще и Тэхен. И снова помогает то, что не остается выбора. Вдруг в кармане штанов вибрирует телефон Тэхена, который Чонгук предусмотрительно присвоил себе. Ну, то есть, одолжил на определенное время. Он поспешно глядит на экран и хмурится. Это Юнги. И это, мать его, странно — меньше всего можно было ожидать, что он вот так возьмет и позвонит именно сейчас. Чонгук сбрасывает, потому что это ужасно не вовремя — все равно что звонить на задании. Но Юнги прекрасно знает, где Чонгук и что делает, так что не стал бы звонить просто так. Чонгук убирает телефон и быстро направляется назад, скрываясь в тени деревьев подъездной аллеи. За минуту он точно не доберется до выхода, но будет уже достаточно далеко от здания, вне зоны поражения. Вместе с обычной взрывчаткой он положил и тот странный плод экспериментов Сокджина, у которого точный радиус поражения не был задокументирован, так что ожидать можно чего угодно. — Я подъеду поближе, чтобы было быстрее, — говорит Тэхен. — Встречу тебя, как героя с войны… Чонгук улыбается. Может, их и обнаружили. И, может, записи с камер уцелеют и будет доказательство, что это был именно он — тогда тот самый уголовный розыск, о котором они говорили, обеспечен обоим. Но сейчас просто хочется улыбаться от того, что все получилось, и они справились, и они вместе. И он сейчас направляется обратно, к Тэхену, как и хотел. Тэхен отключает связь — так вероятнее обнаружение. Да и ведь Чонгук уже на финишной прямой — еще чуть-чуть, и они уже увидят друг друга. Наконец-то увидят, как будто не виделись минут двадцать назад. Чонгук уже вне радиуса поражения, но все равно очень торопится — не хватало еще попасться в самом конце. Юнги снова вызванивает его, и Чонгук понимает, что никогда не стал бы Юнги звонить вот так, если бы это не было что-то важное. Может быть, смертельно важное. Просто человек такой — не стал бы беспокоить без дела. Он вытаскивает из уха наушник и снова достает телефон, но на сей раз отвечает на звонок и слышит, как Юнги говорит быстро и обеспокоенно: — Знаю, ты там занят, но тут выяснилось кое-что. Кое-что важное. — Выкладывай, я слушаю, — Чонгук наконец замечает вдалеке Тэхена и машет ему. Совсем далеко, но и это — как долгожданное освобождение. Наконец видя его, Чонгук словно оказывается по другую сторону исповеди, освобожденный и обнадеженный. Тэхен стоит, опершись на бампер, но выпрямляется и устремляется навстречу сразу же, как замечает его. — Выяснилось, как они узнали о твоем заражении, — Юнги делает паузу, а потом продолжает: — Тебя кто-то сдал, намеренно. Кто-то, кто знал, что тебя укусили. Я бы даже сказал, кое-кто. — Откуда ты знаешь? — спрашивает Чонгук, цепенея. — Мы продолжили копаться в системе, и Чимин нашел тут отчеты, звонки и письма. Весь этот кипиш с повышенным уровнем опасности начался после одного анонимного доноса из Бостона, — Юнги не говорит напрямую, но Чонгук быстро схватывает, к чему он клонит. — Через день после твоего возвращения. Видимо, кое-кто набрал, как только пришел в себя после вашей ночки. Чонгук смотрит на Тэхена, что стремится на встречу, и опускает руку. Больше не машет. Больше не приветствует. До выхода еще добрая сотня метров, нужно поспешить, но Чонгук останавливается, как вкопанный, глядя на него — только на него. В темноте остается только Тэхен, что бежит навстречу, и осознание, что прошибает, как гром посреди ясного неба. — Спасибо, Юнги. Я тебе позже перезвоню, — говорит Чонгук и только завершает звонок, как вдали раздается лай собак. Включаются прожектора и начинают вопить сирены. И вот тогда начинается настоящий хаос. Но Чонгук не в силах пошевелиться, он замирает, будто вкопанный — он смотрит на Тэхена и не может поверить. И хотя это до того логично, что нужно было бы самому догадаться, он не может связать новое знание с действительностью. Это с самого начала был Тэхен — Тэхен, которому стало интересно. Он сам так и сказал… И, значит, все это было обычным экспериментом. Он с самого начала все знал, он с самого начала все задумал так, чтобы Чонгук оказался здесь и сейчас в этой роли — в этой и ни в какой другой. Тэхен что-то кричит ему, но Чонгук только видит, как двигаются его губы — он ни слова не может ни услышать, ни даже прочесть. Внезапно хочется развернуться и на пределе возможностей броситься назад, к своим, что были своими задолго до всего этого, хочется отмотать время и предотвратить, но кажется, уже слишком поздно, но, может, еще нет, и есть шанс, и… Он не понимает, что происходит. Но вот Тэхен, спешащий к нему навстречу, видит все слишком хорошо, и будто в слоу-мо: он понимает, что происходит, еще до того, как оно происходит — слышит свист пули до того, как она достигает цели. И он кричит Чонгуку, чтобы тот спрятался, или хотя бы упал на землю, или развернулся, что угодно, пожалуйста, только поскорее — снайпер берет его на прицел и делает то, что делают снайперы, когда берут кого-то на прицел. Стреляет. Как по щелчку пальцев. Но Чонгук почему-то тормозит, будто система внезапно слетела — Тэхен никогда еще не видел его таким потерянным — даже в самые странные и тяжелые моменты. Он не только не слышит, он вдруг будто отключается. И вот тогда пуля прошивает грудную клетку насквозь, так искусно, будто была для этого изготовлена. Тэхен это видит, как на большом экране с хорошим разрешением — вот Чонгук выгибается, и вздрагивает, и запрокидывает голову, будто в прыжке, и его волосы при этом развеваются, и в следующую секунду он падает на землю, и в этом нет ничего возвышенного, как во всякой героической смерти — есть только ужас, и он застилает весь разум Тэхена. Он слышит, как стучит в ушах, и сам вдруг перестает замечать что-либо вокруг. Звук отключается. Остается один только белый шум. Словно это в него попали. Тэхен порывается вперед, забывая о том, что его тоже могут зацепить. Но вдруг земля содрогается, и старинный особняк фактически поднимается в воздух — взрыв получается гораздо сильнее, чем они планировали, и взрывная волна сбивает с ног, и осколки стекла впиваются в руки и в лицо, в губы. Тэхен жмурится, защищая глаза, и стонет от боли — да, вампиры регенерируются, но боль все равно чувствуют. И это адски больно. До того, что выступают слезы. Переждав несколько секунд, он подползает к Чонгуку и садится рядом, переворачивает его, укладывает голову на своих коленях. Вытаскивает осколки из лица. Кажется, злосчастного снайпера тоже зацепило. А может, он просто свалил — так или иначе, их больше никто не тревожит. Тэхен сплевывает пыль в сторону и убирает прядь отросших волос Чонгука за ухо. За спиной вдалеке слышны звуки обвалов и заходящегося пожара, крики людей. И, кажется, они двое становятся последним из поводов для беспокойства. Тэхен поспешно прощупывает его грудь, мокрую от крови водолазку, а потом шею, пытаясь понять, есть ли пульс. Он есть, но слабый. И продолжает слабеть. — Нет, нет, пожалуйста, — шепчет Тэхен, склоняясь над Чонгуком и покачивая его, будто баюкая. Запах его крови в иных обстоятельствах бы дурманил, но сейчас Тэхен уже ничего не чувствует. И кровь стекает на землю, и мешается с грязью. — Ты не можешь так умереть, придурок… Но это бесполезно. Чонгук, кажется, не слышит — его веки опущены, из уголка рта ползет кровь. Но даже так слышно, что сердце все еще гоняет эту сладкую на вкус жизнь, что обеспечивает и поддерживает эту красоту линий, это, мать его, совершенство во плоти. И пусть он не хотел в этом признаваться, Чонгука сложно не считать таковым. Его, такого красивого, такого бесполезно доброго мальчика — он и есть мальчик, наивный и несформированный, пусть и очень хочет быть взрослым и устрашающим. Тэхен видит, как слеза приземляется Чонгуку на висок и ползет вниз. Себе хочется пощечину за такое влепить, но он, кажется, знает, что сделать будет лучше — что нужно сделать, пока еще есть время. Он оглаживает бледное лицо и снова убирает пряди волос, не совсем понимая, имеет ли этическое право. И даже после того, где они были и где оказались, он не уверен теперь — теперь, когда Чонгук умирает по-настоящему, по его, Тэхена, прихоти. Вампир с муками совести, с чувствами и человеческой осознанностью — совсем не по прямым и упрямым догмам Чон Чонгука, и эта мысль заставляет Тэхена улыбнуться через слезы. Вот же идиот. Такой идиот. Он обещает себе никогда не жалеть о том, что собирается сделать, и с улыбкой разглядывает лицо Чонгука у себя на коленях. Такого безупречно красивого Чонгука, что бесит. Чонгука же теперь не особо колышет такое — все это, и он знает только одно: очень не хочется умирать. Первым делом он думает о родителях, о большом и уютном доме, где вырос. Где цветов так много, что можно было потеряться. В голове почему-то картинкой томик сказок братьев Гримм, что оставался у кровати каждой ночью, когда гас свет лампы. Где-то там, по другую сторону, в детстве. Он так давно не ездил к маме и папе, как же давно — с тех пор, как оборвал все связи. Чтобы не ставить их под удар, не рисковать жизнями близких, надежно защищать тылы. После этого почему-то идут мысли о Холли и о ее неловком, смешном и милом в своем затворничестве хозяине, у которого обязательно все будет хорошо с библиотечным нердом — у того теплое и доброе имя, если имя вообще может таким быть, может же, или нет? Чонгук не уверен, но отчего-то именно эти слова кажутся подходящими. И в горле снова сухо, и слова мечутся в голове брошенными, оставленными без выражения — и к чему слова, если не произнести? Он глотает воздух, но легче не становится, и кажется, что надышаться невозможно, что в груди всегда будет так больно и тяжело, и совсем не пусто, о нет, будто он изнутри заполнен теперь свинцом, ох, вау, черт, как человек может вынести такое? На висках мокро, и хочется остудить этой влагой полыхающие губы, но рукой не дотянуться — руку вообще не поднять, и от этого воды становится больше. Чонгук сомневается, что плачет, но слезы явно текут вниз, дразня легкой щекоткой. Умирать так не хочется, совсем, вообще, полностью, никак — никогда не хотелось. Бывало, что не было цели, но смерть ею никогда не становилась. Чонгук больше не сомневается, что плачет — плачет от того, как много хочется еще успеть: непонятно чего, но хочется, явно, нестерпимо, всякой чуши и глупости, вроде серфинга или катания с кайтом зимой — он никогда в жизни о таком не мечтал, о пушистом белом пухляке где-нибудь в Канаде, совсем не холодном, даже если брать без перчаток, совсем, совсем, пожалуйста, неужели этим занимать последние минуты? Как же больно. Он плачет от того, как хочет сказать все это. Озвучить. Несложно ведь. Просто произнести. Но он, будто пациент, оставшийся под наркозом в сознании, чувствует только боль и не может двигаться. А боль невыносима, и от нее тоже слезы, и вроде как дышать становится сложнее от всей этой гадости в пазухах, и кажется, что он тут задохнется раньше, чем умрет от потери крови/внутреннего кровотечения/осколков (нужное подчеркнуть). Как же больно. И как же жаль себя. И не только себя — от мысли становится очень страшно. Он слышит вдалеке голос, повторяющий что-то, как мантру, но не может разобрать, о чем речь. Сознание путается, и все происходящее внутри и снаружи — единый бред, который будто проходит теперь беспрепятственно через тело Чонгука, больше не обремененный рамками. А голос, вроде как, принадлежит Тэхену. Его Тэхену. Да, вроде бы, да… Но слишком плохо слышно. А потом не слышно вовсе — не остается никаких звуков. И все обрывается так быстро, что он даже не замечает. И кажется, что единственным значительным поступком в его жизни становится уход из нее. И тогда Чонгук умирает, и все заканчивается. Он умирает так легко, будто и не жил вовсе.