paninaro

moby — signs of love

С обращением у Тэхена одно правило, которое нельзя нарушать: ты не должен обращать человека, если это не крайний случай. И если крайний — тоже не должен. Собственно, ты вообще не должен никого обращать никогда, ни при каких обстоятельствах — даже если кажется, что это необходимо. Нужно просто забыть, что такая опция существует. Ты не бог и не имеешь права решать чужие судьбы. Вот и все. Хочешь изменить чью-то жизнь — начни со своей. Может, и чужую менять не придется. Так всегда было в личной теории — десятилетиями он жил по этому принципу и никогда не наживал себе проблем. Он не хочет плодить вампиров — он идейно против них. Никто не должен быть обречен на такую жизнь, чего бы ни сделал. Так Тэхен думает вплоть до тех пор, пока сам не оказывается на перекрестке. И, да, он все еще против того, чтобы всем этим заниматься. Но на сей раз выбора попросту нет. С самого начала, с того первого укуса в злосчастное бедро (но какое бедро!) (ладно, стоп, хватит), Тэхен и не думает делать Чонгука вампиром. Нет, ни в коем случае. Он просто хочет его проучить, вытащив из привычной среды, всех настроив против него — хочет показать, как Чонгук ошибается, когда смотрит свысока и думает, будто что-то знает. Хочет показать, что его истина обернется против него же при первом несоответствии. Игра, вот и все, ничего больше. Но он просчитывается. Серьезно так просчитывается. Допускает критическую ошибку. Тэхен влюбляется и перестает контролировать ситуацию. От того, каким настоящим оказывается Чонгук под всем этим защитным слоем, Тэхен теряется и находится заново, уже в совсем других намерениях. Иногда он все еще думает логически, трезво оценивает и планирует. Но чаще сам попадает в паутину, которую так старательно плел для другого. Они вместе попадают. И когда Чонгук находится на грани смерти, Тэхен очень быстро и четко осознает: он без него не может. Не сможет без него, не-а. Непонятно, что именно под этим имеется в виду, но он точно знает, что не может позволить Чонгуку умереть вот так. И не только «вот так», но и вообще, никак. И разум так быстро лишается решающего голоса, что остаются только чувства. Тэхен знает, что не сможет поступить по-другому. Тогда к чему вообще сомневаться? Он с легкостью доносит его до машины и опускает на заднее сиденье, а потом проезжает десяток километров и останавливается. У Чонгука в крови уже есть яд, так что какое-то время у них еще имеется. Тэхен опускает взгляд на свои ладони на руле и видит, как трясутся пальцы. Они в запекшейся крови, ведь вампир, может, и регенится, но не самоочищается. Но было бы забавно… Тэхен с силой сжимает левое запястье и говорит себе успокоиться. В этом нет ничего сложного. Кроме ответственности, которую придется на себя взять. Тэхен жмурится и тяжело выдыхает, запрокидывая голову. Лучше бы попросту пустить себе пулю в лоб. Или уснуть под открытым небом в ожидании солнца. Все это больше помогло бы ситуации. И они бы с Чонгуком встретились там, по другую сторону. Может, встретились бы. А может, и нет. Тэхен слишком разбаловал себя за последние дни, чтобы так просто полагаться на случай. Ох, нет. Похоже, его прямая обязанность — сделать это. На мгновение ему кажется, что он сам был обращен только для того, чтобы сделать это. Только для того, чтобы Чонгук жил — пусть в какой-то с ног на голову перевернутой форме, но жил. Такой поворот. Тэхен перелезает с переднего сиденья на заднее и садится между ними — на уровне груди, чтобы можно было легко дотянуться до шеи. Чонгук выглядит таким умиротворенным и бледным, таким неживым, что Тэхен вздрагивает — до того это непривычно. Он снова убирает волосы с его лица и оглаживает холодную кожу щеки. Тепла ему будет не хватать. Уже не хватает. А потом он делает это, быстро и сильно — не так уж и просто, как принято думать. Делает, потому что по-другому больше не может — потому что сдается. Вот и все. Не задумываясь, кто тут на самом деле проигравший. Ожидание смерти не так страшно, как ожидание боли. Смерть — это так, детей пугать. Невозможно по-настоящему бояться того, чего никогда не испытывал. Так что и боязнь смерти — всегда боязнь трех вещей, о которых представление уже имеется: боли, неизвестности, одиночества. Но не смерти как таковой, потому что всякий страх формируется на почве предшествующего опыта. Люди боятся боли из-за того, что испытали боль однажды. И, боясь боли, они боятся повторения прежнего опыта — боятся своей памяти. И с чего, спрашивается, бояться смерти, если никакой памяти ни о чем после нее уже не останется? С такой точки зрения и самоубийство — просто очередное событие на полотне человеческой истории, и негативный окрас ему придают скорбящие окружающие, которых, по сути, оно мало касается. Такие вот вольные у Чонгука выдаются рассуждения, удивительно структурированные, учитывая обстоятельства. Вывод простой: все человеческие представления о смерти — бред, и все, что тебе остается — мрачный когнитивный диссонанс от опыта, для которого архитектура человеческого мозга не приспособлена в принципе. В остальном получается непредсказуемо. Хочется уйти, пропасть, исчезнуть, но куда и как — непонятно. Хочется услышать свой голос, но никак не получается — Чонгук кричит, чувствуя, как воздух выходит из легких, но голоса все равно не слышит. Тот отдается вибрациями в пространстве, в котором будто бы не существует самого звука — только механические волны расходятся в стороны бесшумно, оставляя его таким же недвижимым, холодным и пустым. Слов не нужно, ведь и губ, которые их могли бы произнести, нет. Он ничего вокруг не видит, словно не может больше видеть, но четко ощущает, что он теперь один — всегда будет один, запертый здесь, в этом непроглядном «сейчас», в мире без времени, без измерений. Ощущение реальности оставляет его, он только смутно осознает что где-то там когда-то что-то было по-другому, что-то было еще, какие-то слои, что теперь накладываются друг на друга, путаясь между собой и путая его — кажется, он существовал когда-то, но уже не помнит — не знает — где и когда это было, как это было и, главное, зачем. Будто он видел сон и теперь пытается ухватить отчаянно ускользающие образы. Что-то было. Но не конкретно. И если оно было и уже нет, то значит, время все еще существует, верно? Должно существовать… Невозможно представить себе мир без времени. И себя без времени — тоже. Но теперь сама идея этого «себя» кажется абсурдной. Идея человека как такового. Все это непонятно и очень страшно. Будто то, что когда-то звалось Чон Чонгуком, оказалось расщеплено на атомы где-то в темной энергии. Если ад и существует, то там нет никаких углей, котлов и пыток — только вечность в бесконечном «ничто», куда и свет не проходит. Вот только по всем законам в таком «ничто» его давно должна была затянуть сингулярность, чтобы никаких вообще проблем. Но судя по тому, что он осознает что-то — совсем немного, но осознает самого себя — этого не происходит. Но и легче не становится. Это не объяснить, ведь невозможно рассказать историю без времени, места и героя. И так страшно, что кажется, это и есть сама смерть — постоянное осознание приближения смерти, такой непостижимо огромной, вездесущей, будто кроме нее никогда ничего не существовало — в первую очередь его самого. Если есть вообще очереди в состоянии несуществования… Больно и страшно. Только больно и страшно, и больше ничего. Он знает одно: главное — прочь отсюда, а там видно будет. Прочь от боли и неизвестности, куда угодно, лишь бы снова чувствовать себя человеком, лишь бы знать, что существуешь, лишь бы принимать это как данность, лишь бы изо дня в день вести себя так, будто жизнь, и правда, будет длиться вечно — да, лишь бы не знать, не помнить, что она имеет свойство заканчиваться. Пожалуйста, пожалуйста… Как жертва автокатастрофы, он застревает где-то между, по ощущениям — вниз головой. Но, наверное, вестибуляр шалит, хотя совсем и не тошнит. Вестибуляр — смешное слово. И то, что Чонгук до сих пор его помнит, не может не радовать. Мир — калейдоскоп, в который человек привносит логику. И если нет человека — то и логики нет никакой. Вообще ничего нет. Ни порядков, ни структур, ни связей. Только хаос и беспредел, первозданная стихия. Снова смерть в своем природном проявлении. Смерть, с которой не хочется иметь ничего общего — и, первоочередно, самого себя. Чонгук наконец понимает, о чем был один из тех давних разговоров с кем-то далеким, чьего имени сейчас не вспомнить, как ни старайся. Он помнит, что «Чонгук» — такой числитель его собственной дроби, но вспомнить кого-то другого с именем невозможно. Имя — только ярлык, а клея ярлыки, мы никогда ничего не решаем. Важнее то, что он не может вспомнить не только имя — никого не может вспомнить — будто пытается заглянуть за трехметровую стену. Будто никого больше не существует. Внезапно Чонгук оказывается единственным выжившим. Единственным, кто остался. И от этого еще страшнее, и если бы у него были глаза, на них бы навернулись слезы. Так вот, о чем, собственно, был разговор. Перелом позвоночника — не лучшее доказательство его наличия, а смерть — не лучший повод начать жить. Он понимает это слишком поздно, но очень, очень четко. Многие вещи он больше никогда не сможет делать. Не просто «многие», вообще все вещи — плохие и хорошие, приятные и не очень. Никогда. Он никогда больше не будет смеяться, не будет испытывать радость от долгих пробежек, не будет чувствовать этот легкий трепет от поцелуев, похожий на щекотку. Никаких спонтанных решений посреди ночи, никаких решений вообще, ни в какое время суток. «Время» — тоже хорошее слово. Время, отведенное ему, он уже растратил. Так, как сам решил, как сам выбрал, как посчитал нужным. Приоритеты — основа. И теперь он наконец вдумчиво разбирается со своими. Если выбираешь причинять вред другим или самому себе, если выбираешь жизнь, которая не делает тебя счастливым, то не нужно потом удивляться, что она прошла мимо, не оставив следа. И «вред самому себе» — это не только угнетение, физическое или нет, не только бесконечное самобичевание. Это нелюбимая работа, это образование по ненавистной специальности, это все то, что попадает в категорию «делаю для других, но не для себя», в категорию «этого хотят от меня окружающие, будь то общество, родители или друзья». Твои обязательства — твой выбор. И твоя ненависть к себе — тоже твой выбор. И оставлять осознание этого на далекое «потом» может стоить слишком дорого. Второй попытки не будет, это не пробная версия. Загрузиться из прошлого сохранения тоже не получится. И если умереть предстоит в любом случае, то почему бы не прожить жизнь для себя, так, как хочешь? Свободным, довольным, счастливым? Вот на этом моменте Чонгуку становится жалко самого себя. В полной тишине, в кромешной тьме, в волнах отчужденности и стеснения он разбивает себя на составные детали, каждую рассматривая под увеличительным стеклом. «Вот и все» — как слоган. Больше не осталось ничего. Только глухая, невыносимая горечь потери себя. И это «себя» синонимично «пространству вариантов». У него осталось только сознание и мириады невоплотимых желаний. Он никогда в жизни не осознавал их так хорошо и ясно, он вообще над таким не задумывался. Но теперь они, такие простые и очевидные, не перестают множиться в его голове, словно злокачественные клетки. Так легко, казалось бы. Походить босиком по траве, послушать птиц на рассвете, проснуться обнаженным на кислеющих от пота простынях с тем, с кем засыпаешь рядом годами. Остаются желания, но только не способность претворить их в жизнь. И от этого «никогда не» становится по-настоящему тяжело. А если добавить в скобках «больше», чтобы «никогда (больше) не», то начинаешь еще и злиться на себя — злиться бессильно, отчаянно. Бред, удивительно структурированный и больше похожий на тягучую вечернюю лихорадку, в плену которой перестаешь ощущать присутствие «я» — остается только хаотичная путаница подсознательного. И в один момент что-то вокруг проясняется, и кто-то говорит ему укусить, просто укусить кого-то, хах, смешно, конечно, кусать других — прерогатива вампиров, но почему нет, если и рот внезапно появился, и зубы — Чонгук не чувствует губ, но открывающиеся челюсти ощущаются нормально. В этом нет никакого смысла, но учитывая, что смысла нет вообще ни в чем, это не так уж и страшно. Золотое правило: если не знаешь, куда идти, то можешь выбрать любую дорогу. Можешь делать все, что угодно. No limits, no control. Это больно. Больно так, что сам себе кажешься обнаженным нервом. Чонгук кричит, но не слышит собственного голоса. Он плачет, но не чувствует, как слезы стекают по вискам, как противно затекают в уши — ничего он не чувствует, пытаясь понять и никак не понимая, по чему и по кому так сильно скорбит — так, будто лишился самого главного человека в своей жизни. Не то, чтобы это когда-то с ним случалось, но так чувствуется. Чувствуется именно так. Это походит на затянувшийся бэд трип. И пусть дикая тревога отступает, хочется только, чтобы все поскорее закончилось. И почему-то появляется уверенность, что оно закончится — должно закончиться по всем сюжетам, ведь даже бесконечность — сносно определяемое понятие — даже если его определение в том, что определить его невозможно. Все заканчивается, а значит и это должно. И даже если он обречен застрять здесь навечно, в этой пустоте, то и это «навечно» однажды подойдет к концу — вселенная, великое ничто, однажды взорвется, как ее ни интерпретируй. Даже если прождать придется так долго, что свое имя забудется и последние расплывчатые воспоминания обратятся в туман. Все это — лишь вопрос ожидания. И интересно, что будет дальше. Но никого из людей это не коснется. Можно стараться сколько угодно, одно остается неизменным — ты не знаешь и никогда не будешь знать, что там, за горизонтом событий. Но горизонт событий — не то, что входит в его сферу интересов. Оставляя эту тему физикам, журналистам и хипстерам, Чонгук сосредотачивается на более приземленных вещах — на мечтах о том мире, где он может быть счастлив, попросту будучи собой. На мечтах о мире, который он потерял по неосмотрительности, по глупости. На сладкие и горькие, почти мазохистические попытки представить, как все это могло бы сложиться по-другому. И, раз у него есть в запасе вечность, то, может, ее как раз и следует потратить на это — на сожаления о себе и о тех, кому из-за своей поломанности причинил вред. А «тех» за годы набралось непозволительно много — до того, что не помещаются в голове. И, чувствуя такую боль, что невозможно сдержать слезы, Чонгук задается вопросом: неужели всем тем, кого он убил, было так же больно? И если да, то, может, он заслужил чего похуже? Но, думая об этом, он представить не может, что может быть хуже. Хуже сознания в пустоте, сознания без тела, что может быть ужаснее такого разделения — что может быть хуже понимания, что никогда больше ничего не сможешь изменить, что отныне пустота — твоя естественная среда обитания, что ты теперь навсегда один, немой и оцепеневший в своем фатализме, против которого никогда больше не сможешь подняться? Что может быть хуже этой боли, когда разум касается людей, которых когда-то касались пальцы? Которых, вот незадача, они никогда больше не коснутся? Что может быть хуже этого величайшего урока жизни — смерти тела и, соответственно, души? Что может быть страшнее и непонятнее? Вдруг хочется чувствовать себя защищенным. Чувствовать себя в безопасности, будто не существует ни судьбы, ни случайностей — в безопасности от всего мира в руках человека, который весь этот мир положил бы к его ногам. Сейчас, в общем, очень хочется оказаться в руках Тэхена, любимым безоговорочно — Чонгук с легкостью вспоминает и имя, и самого Тэхена, и то, как крепко он может держать при желании. И все, что до того стояло между ними, кажется глупым и недостаточным — они, правда, сдерживались из-за каких-то дурацких правил? Из-за страха? Из-за осторожности? Беречь себя — такая прихоть, когда встречаешь этого единственного человека, меняющего всю жизнь. Чонгук понимает, что больше всего на свете хочет оказаться с ним рядом, просто еще раз, если бы только это было возможно. Если бы только возможно было все переиграть, расставить по-другому фигуры, все изменить. Они встретились в неподходящее время, в неподходящих обстоятельствах. Но, может, если бы не это, они никогда бы не поняли, как много могут друг для друга значить. Если бы не эти обстоятельства, Чонгук никогда бы не изменился — Тэхен бы не изменил его. И, может, все это бред, но Чонгук не против — в конце концов, это бред, который он выбирает, которого он хочет, ведь каждый хочет любви, вечной любви — такой, что преодолевает смерть. И Чонгук знает прекрасно, он не один в этом — они оба прочно засели, повязали друг друга, стали частями того целого, к которому так стремится всякий симбиоз. Чонгук любит Тэхена. И от чего-то уверен, как ни в чем другом, что и Тэхен любит его. Это слепая, но абсолютная уверенность, которой он никогда раньше не ощущал. Это свобода — простое и очевидное знание, аксиома. Он больше не верит ни в одного бога и сомневается в последних научных открытиях, но кое-в-чем он уверен: они двое держались вместе и будут держаться до последнего, потому что они теперь принадлежат друг другу. Ах, да. Красиво звучит. Если закрывать глаза на то, что «последнее», вероятно, уже наступило, и Чонгук прямо сейчас его переживает. То «последнее», что должно разлучить их навсегда, ведь жизнь — не чудесная выдумка, а любовь, даже вечная, умирает вместе с человеком. «Последнее» зовется смертью, и от него не отвертеться, как ни старайся. И, кажется, это вовсе не бесконечность, нет — время вполне ограниченное. Он чувствует, что соображать становится тяжелее, что связные мысли даются с трудом, что сознание оставляет его — хотя что тут оставлять? Может, он оставляет сам себя? Может, он вовсе ничего не оставляет, но попросту исчезает, растворяется в воздухе, как дым? Рассеивается облаком сожалений и запоздалых надежд. Какая жалость. Уходить из жизни с одним только сожалением, а? Как патетично, в духе лучших драм. Думать тяжело. И черное «ничто» вокруг становится чем-то осязаемым, и придавливает его, и он четко осознает: все. Все закончилось. И ничего больше не будет, никогда. Но как же хотелось бы все изменить, если бы только был шанс… Вдруг по щеке звонко прилетает пощечина, и Чонгук недовольно шипит: это всегда внезапно и от того вдвойне неприятно. Щека горит, и он, не задумываясь, растирает ее — кто вообще такой офигенно умный, что решил его разбудить именно так? Нельзя же… — Давай, спящая красавица, пора возвращаться, — раздается справа или слева, Чонгук не различает стороны. Стоп. Щека горит, и он очень хорошо это чувствует — он чувствует, как боль эхом отдается в челюсти и скуле — это было неслабо, будто вернуть его в сознание было вопросом жизни и смерти. Боль, очень живая и настоящая, совсем не такая, какую он испытывал до сих пор, там, где был только что, где нет ничего и никого — ни пощечин, ни рук, которые могут их дать, ни даже самого Чонгука. Но сейчас все по-другому. Чонгук чувствует себя, он чувствует свое тело, а потом пол, стены и потолок — трехмерное пространство вокруг. Не нужно даже открывать глаза, чтобы знать, что он находится в ощутимом мире — он отлично чувствует поверхность под собой. Это твердый матрас или диван, но он совершенно точно существует, и это так неожиданно приятно, так хорошо, что Чонгук не сдерживает слез. Он чувствует, как они бегут вниз по вискам, и это похоже на благословение, словно какая-то высшая сила наделила его этой способностью, уникальной способностью чувствовать и ощущать, наделила его этой невозможной роскошью — жизнью. Он возвращается оттуда, откуда, по ощущениям, возвращаться не должен, и он благодарен. Чонгук возвращается к «чему-то» из настоящего «ничего», и это чувство так и распирает изнутри. Он никогда не чувствовал себя таким живым, таким энергичным, готовым на что угодно — никогда до сих пор. Если бы ему сейчас сказали, что чудесное спасение — заслуга бога, Чонгук поверил бы безоговорочно и до конца жизни. Но вместо этого он слышит: — Я знаю, тебе тяжело от того, сколько всего нужно уместить в голове, — знакомый голос, и сторона все-таки правая. — Но тебе все равно нужно открыть глаза и взглянуть на меня, Чонгук-а. Чонгук повинуется, не раздумывая. Он медленно поднимает веки, устремляя взгляд на источник звука — Тэхена, сидящего рядом с ним на журнальном столике, тоже смутно знакомом. Чонгук уже видел его когда-то, но… Ах, да, он уже бывал в этой квартире. Но когда — непонятно. Смотря на Тэхена, он понимает, что голова кружится, потому что сфокусироваться нереально. — Где… — собственный голос больше похож на скрежет заржавелых металлических пластин, и Чонгук прочищает горло: — Где мы? — в горле скребет, и говорить больно, но голос звучит лучше. — Нью-Йорк, ты уже бывал здесь, — Тэхен склоняется к нему и касается ладонью лба, а затем щеки, и его обыкновенно холодное прикосновение на сей раз кажется таким горячим, что Чонгук невольно вздрагивает. Какая же у него слабость, что температура так сильно упала… Он болен? Что произошло? И что происходит? — Тэхен, что происходит? — в голове такой туман, что ничего не вспомнить, и Чонгук прибегает к чужой помощи: — Я заболел? Что со мной? Тэхен оглядывает его лицо с грустной улыбкой. Она вся пропитана такой нежностью, что Чонгуку становится не по себе. Но почему?.. Что такого в Тэхене, что этого следует опасаться? Он хорошо помнит Тэхена, но не помнит, что в нем такого особенного, как они познакомились и вообще… Просто ощущение, что Тэхен был здесь всегда — всегда с ним, неразлучно. И всеми своими заслугами он обязан именно ему. Но что это за заслуги? — Ты был в отключке четыре дня, — отвечает Тэхен, убирая его волосы за ухо. — Но из-за чего? — Чонгук хмурится. Четыре дня без сознания — это не шутки, нужно обратиться к врачу. Его, должно быть, нехило потрепало где-то. Но он совсем не помнит, что произошло. — От потери крови, — говорит Тэхен, и на этом Чонгук цепенеет. Потеря крови? Так значит, все очень серьезно. — Но сейчас все хорошо, и ты в безопасности, — Тэхен берет его руку, и Чонгук вспоминает, как хотел снова оказаться рядом с ним. А еще понимает, как хотел ощутить свою ладонь в его. — Хорошо, — Чонгук закрывает глаза, веря на слово. В этом обязательно нужно будет разобраться, но сейчас он слишком устал и хочет только отдохнуть. — Главное, что живой, — Чонгук умиротворенно накрывает пальцы Тэхена своей второй рукой, а потом прижимает к груди: — Главное, что живой… Он глубоко вздыхает, чувствуя, как тело расслабляется, но вдруг ощущает, что-то на свой груди — что-то не так с футболкой, и она не царапается, но все равно очень неприятно касается кожи, когда Чонгук прижимает ткань руками. Это новая футболка, у него такой никогда не было, но эта ткань заставляет его снова открыть глаза и взглянуть на их руки, а потом и приподняться на локтях, разрывая связь: — Что за… — очевидно, это пятно запекшейся крови — большое, уже сухое, но еще не застарелое, и тянется через грудь к воротнику и правому рукаву, будто Чонгук кого-то ненароком обескровил во сне. Он расправляет его руками, пытаясь понять, но все равно ничего не понимает. Она черная и больше похожа на вампирскую, но их легко перепутать. — Это… Моя кровь? — Это — нет, — отвечает Тэхен. — Это моя. — Почему я… Что? — Чонгук щурится. — Почему я весь в твоей крови?.. — он внимательно смотрит на Тэхена, но тот не отвечает, и Чонгук судорожно соображает, пытаясь понять: — Только не говори, что… Тэхен — вампир, это легко вспоминается. А еще вспоминается, что это вампиры обычно пачкаются в крови тех, у кого ее пьют, а не наоборот, а значит… Ох, ты ж… Чонгук давится воздухом непроизвольно тянет руку к шее, будто измеряя пульс. Он очень боится обнаружить что-то нехорошее и… Oh my god, wow — это и обнаруживает. Свежие раны на шее, аккуратные, еще не пошедшие рубцами — следы укуса на сонной артерии. — Ты… — он чувствует, как становится тяжело дышать от этого осознания — вот это настоящая пощечина, от которой в ушах звенит. — Ты… — Да, честно говоря, укусы в одно и то же место — не такая уж и необходимость, — Тэхен пожимает плечами. — И вообще, я это выдумал. Чонгук пропускает это мимо ушей, резко садясь — будто его оглушило и теперь он не слышит вообще ничего. «Главное, что живой» тут больше не актуально, ведь он не живой — он не живой, мать его, больше нет. Он разглядывает свои руки и не узнает их — это не он, кто угодно, только не он. Кожа бледная и гладкая, ни одной зазубринки, ни одного синяка, и почему-то именно из-за этого выглядит особенно безжизненной — ох, нет, нет, нет… Чонгук моргает, не веря своим глазам — не веря своим ощущениям, ничему не веря. Он все-таки умер, да, и ад все-таки существует, совсем не такой ад, какой представлялся раньше, ведь он накрывает его прямо сейчас этими волнами осознания. Осознания, не имеющего ничего общего с реальностью. О, нет, только не это… Он чувствует себя удивительно бодрым, будто ничего и не произошло, будто он не переродился в новое существо, будто жизнь не закончилась, нет — он чувствует, как эта новая не-жизнь, новая форма существования движется по его венам с такой силой и интенсивностью, что он готов весь этот город разнести в одиночку — он так зол! Он так зол, что за себя не отвечает. — Ты обратил меня, — только и выдыхает Чонгук, не переставая разглядывать свои руки. — Обратил меня… Но… Почему? — он поднимает на него глаза, и Тэхен смотрит так спокойно, что на глазах выступают слезы. — Почему ты обратил меня? — Ты умирал, Чонгук, — отвечая, Тэхен поднимается и отходит в сторону. — У меня не было выбора. — Всегда есть выбор! — голос срывается, и Чонгук чувствует, как слезы снова текут, и он почему-то совсем не против — как будто то, что сейчас и надо. То, что только и может быть. — У меня его не было, — отрезает Тэхен, становясь у окна. Наблюдая за ним, Чонгук пытается вспомнить, как они вообще оказались во всем этом, и ему удается — операция, прожекторы и стрельба, а еще эта внезапная боль, от которой ноги подкашиваются. Он наконец вспоминает все, что было до этого, и чуть приходит в себя. Чонгук заглядывает под футболку и рассматривает грудь, но там ни следа — у него вообще нет теперь шрамов, только этот на шее, но и он затянется и станет почти незаметным. Вот так, детки, никогда не стоит недооценивать значимость бронежилетов, Юнги эту тему обожает… Юнги. Чонгук замирает, держа ворот футболки, но теперь пялясь в пустоту перед собой. Юнги. Юнги, Чимин, звонок, неожиданные новости, выстрел. Тэхен, спешащий навстречу. Чонгук вспоминает еще кое-что — даже слишком много, лучше бы не вспоминал, и вот тогда его снова пробирает, только куда сильнее. Это больше похоже на детонатор, срабатывающий наконец. — Это ты, — запоздало понимает Чонгук. Заново узнает и заново понимает — не то чтобы в прошлый раз он успел с этим как следует свыкнуться. — Это с самого начала был ты, — он сам немного в шоке от того, как было очевидно — ведь такие вещи не случаются спонтанно, и до этого можно было бы дойти своей головой. Можно было не доводить до крайностей. — Это ты натравил их на меня… Тэхен почти не меняется в лице, будто слова не застали его врасплох, только чуть дергается переносица и уголки губ изгибаются в вежливой улыбке. — Ты, — Чонгук говорит медленно, тщательно выговаривая. Новые силы и новая злость поднимаются в нем раскаленной волной, и он сам поднимается с дивана (да, это диван, на котором они как-то хорошо проводили время… Не так уж давно, если подумать). Но эта злость… Ничего подобного с ним никогда не случалось. — Донес им. Анонимно, но… — ох, Тэхену и отвечать ничего не нужно, по реакции все очевидно. Чонгук должен был пришить этого гада еще тогда… Когда? В какой-то из тех разов, когда планировал это сделать. Он не совсем отдает себе отчет, но никакого отчета уже и не надо — не боевое задание. И речь тут вообще не о работе, ни разу. Они сцепляются, как по сигналу — спина Тэхена встречает потолок, и он успевает уклониться, так, что Чонгук разбивает только оштукатуренный гипсокартон. Он только что лежал при смерти, но сейчас с уверенностью работает кулаками. Эта сила — что-то невероятное, и Чонгук не до конца понимает, как с ней управляться. Но, применяя самые обычные навыки, он добивается результата. А еще можно летать… Тэхен, ощутив опасную близость удара, бьет коленом в живот и кулаком по голове, отчего Чонгук летит на пол, но быстро приходит в себя и поднимается. Тэхен не жалеет сил и бьет по-настоящему, и Чонгук почему-то счастлив этому. Может, потому что теперь они честны друг с другом и все карты впервые раскрыты. Стоя удобнее и привычнее, чем на потолке — а то прямо комиксы и летающие супергерои. Героев здесь не осталось. А может, и не было никогда. Перестав валять дурака, они начинают валять друг друга по всем ровным (и не очень) поверхностям — Тэхен отказывается комментировать ситуацию, и от этого Чонгук бьет только яростней. Он орет и рычит, а еще самого себе мимоходом напоминает Халка — недалекое олицетворение бесполезно грубой и разрушительной силы, чистого насилия без толики здравого смысла. Прилетает по скуле, что-то хрустит, черная кровь на костяшках. Но регенерация быстрая, отчего кажется, что это может длиться вечно — пока им не надоест. Гостиная разлетается — по сути, они разносят ее друг другом, как в экшн-боевиках, где все действие ради действия и только зритель еще помнит, с чего и зачем все, собственно, начиналось. Чонгук срывает жалюзи, цепляясь за них при падении — благо, на улице ночь, а Тэхен спиной крушит стеллаж, оседая вниз вместе с полками. Но пауза длится считанные секунды, и вот они снова сцепляются так, будто этого только и ждали. Хотя, наверное, совсем не «будто» — им давно пора бы повыбивать всю дурь друг из друга. И вот, когда повод наконец подвернулся, они и не думают останавливаться — Чонгук не знает, чего этим хочет добиться, и даже не задается таким вопросом — столкновение переходит в фазу насилия ради насилия, без каких-то пустых оправданий. Перестать невозможно. Но как там говорили великие? «I can do this all day»? Вот только происходит все это не в комиксах, а имя у него не Брюс — ни одной общей буквы. И кровь на костяшках не от того, что Чонгук кому-то что-то разбил, нет — это его кровь из носа, вытертая тыльной стороной ладони. В очередной раз он больно ударяется об пол затылком, а потом, не успевая подняться, оказывается прижат — Тэхен, тяжело дыша, оперативно усаживается сверху, сжимает бока коленями и удерживает запястья. — Пусти, — Чонгук изо всех сил вырывается, пытаясь в довесок задеть его и ногами, но получаются только какие-то отчаянные дерганные рывки, никак на Тэхена не влияющие. — Эй, пусти меня, ублюдок! Но терпение Тэхена, похоже, лопнуло, и он никак не реагирует — просто прижимает запястья к полу и сам наваливается с безразличным выражением лица. И это не должно бы мешать, потому что Чонгук крупнее, но он не в силах пошевелиться — Тэхен оказывается таким сильным, что с легкостью удерживает его, словно Чонгук и не сопротивляется вовсе. А ведь Чонгук трепыхается изо всех сил — отчаянно, на последнем издыхании. И понимая, что ничего не получается, чувствует, как слезы снова скапливаются в уголках глаз. Слезы бессилия, беспомощности, обиды, вселенской усталости, подлинного изнеможения. И Тэхен тоже чувствует или попросту видит это, потому что он склоняется к уху и шепчет простое: — Ничего уже не изменить, — и сжимает притом так сильно, что Чонгуку становится интересно, как долго у вампиров держатся синяки. Он пытается ударить Тэхена головой, но это тоже остается без результатов. — Пусти… — снова пытается Чонгук, но тщетно: — Ничего уже не изменить, — Тэхен повторяет эхом, как для особо непонятливых. Ничего уже не изменить, и с этим придется смириться. Это не лучший вариант, а просто единственный. Ничего уж не изменить. Шах и мат. Смирись и двигайся дальше. — Пусти меня… — шепчет Чонгук, но, разумеется, не получает ответа. Тэхен так близко, и его дыхание теперь такое теплое — как человеческое, что Чонгук с ужасом осознает, что ему нравится. Фактор сдерживания, эта бескомпромиссная сила, неумолимая близость — ох, хорошо знакомые мурашки по коже. Он сошел с ума, не иначе. Он сошел с ума, а Тэхен не оставляет выбора. И от этого вдруг становится спокойнее, как обычно бывает, когда больше ничего не нужно решать самому и можно просто плыть по течению. Плыть по течению, а не пытаться переплыть реку. Больше нет. Он сошел с ума и прекрасно это осознает. Он — и не он больше, ничего общего с тем человеком, которым был когда-то. Он сошел, слетел, съехал из-за/ради Ким Тэхена. Чонгук снова пытается вырваться, окончательно выбиваясь из сил, но чужие руки держат крепко, ласковой смирительной рубашкой, и он медленно угасает, безвольно оседая и наконец расслабляясь. — Вот видишь, — Тэхен наконец отпускает его руку и касается щеки, приподнимаясь и глядя на него. Ох, эта ласка в глазах, она не обманывает — с такой лаской фанатичные маньяки в фильмах смотрят на своих жертв. Чонгук сглатывает, не сводя с него глаз, и Тэхен добавляет, проводя пальцами по скуле: — Ничего из этого больше от тебя не зависит. А значит, с этим просто надо свыкнуться. Вот и все. Чонгук не отвечает, только глядит на него, и тогда Тэхен оглаживает его лицо и снова поправляет волосы. Чонгук должен бы ненавидеть его, злиться и все такое прочее, но он просто смотрит и не чувствует ничего, будто его резко отключили — он только знает, что они с Тэхеном теперь больше, чем все эти выяснения отношений. Это странно, но он совсем не злится — он в принципе больше ничего «не». Вообще ничего. Он — олицетворение «ничего», абсолютное спокойствие. — Я знаю, что это тяжело, — шепчет Тэхен, вновь склоняясь, на сей раз для того, чтобы обнять. — Я знаю, что это очень больно. И я знаю, что это пройдет, потому что все проходит. Кисти рук Чонгука все еще на уровне головы, и он смотрит в потолок. Слова Тэхена отдаются в нем эхом и, честно сказать, он не особо над ними задумывается. Но зато, вот, слезы высохли. Чонгук вздрагивает непроизвольно, а потом снова чувствует, как влага тянется вниз. Снова в уши, черт. Чего бы ты из себя ни строил, это всегда заканчивается одинаково. Он смотрит в потолок и ничего не чувствует. — Все это скоро закончится, и ты снова будешь в порядке, — Тэхен шепчет, касаясь губами уха, почти лаская его, и Чонгук слышит слова, но не понимает их значения. — Ты будешь в порядке, и тебе больше не будет больно, — он ничего не чувствует, хотя Тэхен очень старается. И еще почему-то болят костяшки пальцев. Но Чонгук даже пошевелить ими не может. Почему? Может, потому что он умер? Нет, вряд ли из-за этого. Просто не может, будто разучился управлять своим телом. — Я… — выдыхает он и сбивается, крупно дрожа. Чувствуя это, Тэхен сильнее обнимает его, и от этого Чонгуку снова хочется плакать — на сей раз навзрыд. — Я не понимаю. — Что? — спрашивает тот мягко. — Я не понимаю, как такое возможно, — продолжает Чонгук. — Почему я все еще здесь? Это так неправильно… Все это так неправильно… — ох, вот и оно. В попытке сдержать истерику Чонгук хватается за плечи Тэхена и крепко сжимает их, будто пытаясь спастись в шторм, будто Тэхен может удержать его. Вокруг так тихо, нет ни звука, и только их дыхания переплетаются в темноте. Темноте относительной — Чонгук все равно хорошо видит. — Я потерян, — заключает он, не выпуская его. — И я совсем не понимаю, как быть… Я просто не знаю, Тэхен. — Хочешь знать, как такое возможно? — на этих словах Тэхен поднимается на локтях и смотрит на него сверху вниз. В ответ Чонгук коротко кивает и снова сглатывает, глядя на него. И Тэхен продолжает: — Значит, было что-то, из-за чего тебе нужно было остаться. Что-то настолько важное, что нужно было завершить. Не все люди становятся вампирами. Только те, которые чувствуют, что должны вернуться. — Это только гипотеза, — невесело возражает Чонгук, зачесывая волосы назад и возвращая руку на спину Тэхена. — Не то, что можно научно доказать. И смертность при обращении настолько мала, что в это верится с трудом. — С трудом верится, что такой большой процент людей сожалеет о чем-то в своей жизни? — Тэхен смотрит на него внимательно. — Ты это имеешь в виду? — Да, — отрезает Чонгук. — Но ведь было что-то, ради чего ты хотел вернуться? Чонгук вспоминает и замирает. О, да, было кое-что. Но Тэхену он никогда не скажет. — Да, — он снова отвечает коротко, втягивая в себя сопли, как младший школьник, который совсем не шарит в анатомии. Или как новоявленный вампир, которому плевать. — Было. — Вот и все, — Тэхен улыбается. — Это единственный ответ на вопрос «почему?». И у каждого он свой. — И какой же у тебя? — смело спрашивает Чонгук, будто и не замечая, что пальцы Тэхена снова на его щеках, а сам он снова склоняется ниже. — Постоянно меняется, — тихо говорит Тэхен в самые губы. — Потому что я меняюсь. И это нормально. Ведь то, что мы можем меняться, и делает нас людьми. — Людьми, — с усмешкой повторяет Чонгук и наспех проходится языком по своим губам. — Да, людьми. Ими-то мы как раз-таки останемся всегда, кто бы чего ни говорил, — заключает Тэхен и будто в подтверждение касается его губ, опуская веки. Чонгук тоже опускает свои и чувствует слезы в уголках глаз. Он понимает, что Тэхен имеет в виду. Может, они больше и не люди в стандартном понимании, но это не делает их монстрами. Для того, чтобы отобрать у них человечность, нужно что-то больше, чем смерть. Человечность — еще один предмет выбора. Чонгук отвечает на поцелуй, но ничего не чувствует. Будто его движения механизированы и подчиняются прописанному алгоритму. Он попросту не чувствует, но это не пугает. Никаких эмоций, словно его покрыли защитной пленкой и мир больше не имеет значения. Ни страха, ни разочарования, ни отчаяния. Чонгук послушно открывает рот, пускает внутрь, сам даже поворачивает голову для лучшего ракурса. Ничто больше не имеет значения. И ему не больно. Ему снова «никак», и это лучшее, на что только можно рассчитывать. Но все это закономерно. В конце концов, прежнего его, живого человека-Чонгука больше нет, его не существует. И единственное, что сейчас кажется подходящим — это отвечать Тэхену. Или, по крайней мере, больше не сопротивляться. Он крепче прижимает его к себе, зная: если в чем-то еще и остался смысл, то в этом. А может, это очередная обманка, в которую затягивает себя больной мозг. Может, никакого смысла в этом и нет.