cashew

      Если Давид в чёрном, Давид изумителен. В этом Мурат успел убедиться давно, но с каждой съёмкой нового реакта вынужден играть в безвыигрышную лотерею, где ставки неуклонно растут. Если сегодня Давид решил себе не изменять (будто знает, засранец, какой имеет эффект), изволь теряться, отвечать невпопад или безликим хмыканьем и безнадёжно залипать далеко не на ролик, а на ту часть экрана, где демонстрируется окошко чужой веб-камеры. Пытка, от коей стабильно становится нечем дышать. Особенно когда у Бабаджаняна вдруг просыпается игривое настроение и подколы приобретают острые нотки.       «Ну всё, уложил меня на лопатки.»       «Звучит сексуально.»       «Согласен.»       Отбил по привычке — потом полвечера отделывался от мыслей, что это было. Так и видно в такие моменты ехидную ухмылку, так и слышно заливистый смех.       Проще не думать. Проще — правда — бороться с собой и желанием оказаться в непосредственной близости, как бы это ни напоминало поступок отчаянного камикадзе. Порывы коснуться — до дрожи в пальцах, до тяжёлого дыхания, до следов на предплечьях после съёмок от того, как сильно впивался.       — Ты в последнее время какой-то задумчивый, Мурат, — как бы между делом отмечает Давид. Запись идёт, а значит, задача застигнуть врасплох имеет критический успех.       — Да ничё такого… обычный. Тебе показалось, — кашлянув в кулак, возражает; взгляд задерживается на дрогнувших в усмешке губах. Всего на секунду, прежде чем Бабаджанян принимает прежний озабоченный вид.       — Серьёзно?       — Ага. Не переживай.       — Я просто это не первый день уже замечаю, просто, ну… не могу молчать.       Подлец.       «Ничё страшного. Просто кофту свою идиотскую не надевай больше никогда, пожалуйста».       — А что в ней такого? — Давид настолько правдоподобно изображает недоумение и с круглыми глазами оглядывает на себе водолазку, что Мурат практически верит, но мысли об этом откладываются в долгий ящик одним ударом под дых от осознания, что он озвучил всё это вслух.       — Да ничего. Просто слишком… ну, знаешь. Крутая. Красивая.       На уголке подсознания раздаётся похоронный гонг. В такт его звону брови Давида победоносно устремляются вверх, прежде чем он сияет гордой ухмылкой.       — Ах вот, значит, как.       — Ага.       Игра в гляделки распространяется и на веб-камеры, пускай и с небольшими условностями. В глубине души Мурат радуется послаблению, поскольку в реальные с оглушительным треском бы проиграл. На губах у обоих играют ухмылки: у Давида куда более хитрая, свою Исмаилов готов признать лишь подобием. Его цель сейчас — спрятать за ней главный козырь, так, чтобы не разглядеть за фасадом.       — Набираем 250 тыщ подписчиков — и я завожу онлифанс, где я её сразу же снимаю. По рукам?       Стоило ожидать, Бабаджанян раскалывается первым, но не в одиночку.       — Так я первым же подпишусь.       Давид ретируется; скользит взглядом по изображению смеющегося Мурата, но, будто лучше уже ничего не может придумать, снимает с паузы видео.

***

      Когда Давид, точно издеваясь, материализуется на пороге его дома в чёрной расстегнутой кожанке, под которой щеголяет проклятая водолазка, последние здравые мысли окончательно покидают голову. Тот что-то шутит привычно, ехидно подкалывает, но слова совершенно не задевают сознание, просвистывают мимо головы озорно, пока рука тянется вперёд, хватает за рукав и утягивает внутрь квартиры, а другая с размаху захлопывает за ним дверь. Такое нехитрое занятие, как снятие куртки, происходит мгновенно; Мурат успешно его совмещает с обнулением расстояния. Губы впиваются в Давидовы, сминают несдержанно, ладони скользят по мягкой ткани, забираются под неё. В голове встаёт густой туман, стоит только почувствовать, как вместо очередной остроты Давид выдыхает в поцелуй и льнёт навстречу, отвечает тем же, перекладывает руки на плечи, шею, наконец её обвивая. Пространство и время вокруг замыкаются, остаётся лишь тёплая кожа, дурманящий запах родного одеколона и сбившееся дыхание.