О богах и героях, Лайма

Последний отвар Петра выпивает вечером. Последнюю мазь наносит перед рассветом. И тут же будит Рыжего. - Отвары закончились. Мы можем ехать уже? - Сначала лекарь. Если он скажет, что да - то можем. Он просто клинический дебил. Как до своих лет-то дожил, дурилка. - Ты свихнулся? Замковый лекарь! Что мы ему скажем? Ах извините так получилось что пани вые... Рыжий шлёпает ее по губам пальцами. И шикает. Шикает! На нее! Да как он!.. - Ты! Хамло! - Петра роняет его на кровать и пытается придушить - Не дёргайся, дай мне тебя прикончить! Она сидит на его бедрах, тянется руками к горлу и от того, как Гинек хохочет, ее тоже разбирает веселой злостью. От смеха он уже почти задыхается, перехватывает Петру за руки, отрывая их от ворота рубахи. Тянет ближе. Ваааааа Это пиздец. Просто... Никто не целовал ее уже вечность. Тем более так... так. Наверное, нужно закрыть глаза, но то, как прозрачную рыжину взгляда сменяет чернота расширенного зрачка, зрелище настолько охуенное, что Петра смотрит, и смотрит, и смотрит. Это почти волшебство. От стука в дверь они подскакивают, как воришки на горячем пойманные. - Пан Гинек, вас пан Генрих ищет. Ой! Девчонка - Боудика - после изведения того поганца от нее не отлипает и, похоже, на время пока они в замке, у нее есть личная служанка. Миленько. - Ой пани, у вас... Служанка смотрит куда-то Петре в ноги. А, так вот чего ей поясницу тянуло вчера. Ну блять, вообще не вовремя. Она так никогда Рыжего не трахнет. Словно почувствовав нависшую над своим членом опасность, Рыжий выметается из комнаты и возвращается с лекарем. Тот малахольный какой-то, бубнит что-то про приличия и неподходящие дни. Ну зря он так. Судя по возне в коридоре, пана доктора слегка придавливают. Но, похоже, не бьют. Осмотр, как всегда, блядский цирк. А учитывая ее нынешнее состояние, это цирк со спецэффектами. Объяснению про разбойников и спасение докторишка верит. Заверяет, что все уже совершенно нормально и супружеские обязанности... да, конечно, когда закончится кровотечение, вполне. - Ну теперь-то мы можем ехать? - Да можем, можем. Но давай с утречка? Тебе больше трёх часов в седле нельзя. - При нормальных лошадях мы через три часа будем в Брно. Собирайся давай. Сил моих нет больше. Петра собирает мешки быстро, не дай бог Рыжий передумает. Скидывает платья, у нее теперь их целых три, гребни, шпильки. Откуда столько вещей вообще? Вот Рыжему хорошо: собирать-то нечего, как приехал голый и босый так и уезжает. Проводить их выходит вся семейка. Кроме своих лошадей они получают сменных, набитые седельные сумки, кучу слез от пани Агнешки и служанок. А Пан Генрих делает хуйню. Он что-то говорит Рыжему и тот с каждым словом выцветает. Блять! На ладони Рыжего кольца. Явно обручальные. Ну что за сука его братец! Тварь какая! Петра отталкивает замершего Командира и бросается на шею пану Генриху - причитает со слезами на глазах: - О, какая жалость, что мы вынуждены так рано уехать, ваше гостеприимство... Она несёт чушь, как священник на проповеди. Болтает так, что язык устает, но они успевают уехать пока все не стало совсем хреново. Хотя куда уж хуже. В Брно они приезжают засветло. Корчму выбирают на окраине. Сегодня Рыжий вряд ли будет рад ее компании и Петра подхватывает сумки Лучника. Ничего, одну ночь потерпит ее. - Не ожидал от вас, пани - Лучник возвращается в комнату ночью, пьяный до изумления - идите вон. Соскребайте добычу свою. А то так и уснет на лестнице. Рыжий сидит на балконе, прямо на полу. Поднять его Петра не может, конечно, просто садится напротив. - Вставай давай, если собирался на земле спать, зачем мы за комнату платили? Смотрит Рыжий вроде бы на нее, но как будто она стеклянная. - Ты красивая, пиздецки просто. Она не такая была. Но я выбрал сам, понимаешь, сам. Думал знаешь, как в балладах этих ебучих распевают: будто моя любовь так огромна, что одной ее хватит на двоих. Это хуйня такая. Нихрена этого не хватило. Мы все дураки когда молодые? Она молчала всегда. И плакала. А потом. Эти ебучие войны, это несправедливо просто. Я на месяц уехал всего. Они. Ее за оградой похоронили, нельзя, сказали. На освящённой земле. А он, блять, кольца сохранил. Мудак. Оххохохо. Вот что-что, а сочувствие ей никогда не давалось. Что там как альтернатива - поделиться схожим переживанием? Петра говорит почти правду. Настолько близко, насколько вообще можно. - У меня были дети - от ее тихого голоса Рыжий замирает на очередной жалобе - два раза. Я... даже не знаю как они выглядели. Мальчики или девочки. Их продали. Иногда я надеюсь, что они умерли быстро. Иногда, что им повезло и кто-то любит их как своих детей. Мы... делаем что можем. Иногда этого просто недостаточно. Вот и все. Никакой справедливости - только мы. Вставай, командир. И он встаёт. Блондинчик, все это время стоявший в дверях их с Командиром комнаты, смотрит на нее как-то... иначе. - a ty jesteś niebezpiecznym małym zwierzęciem. ale nadal bym cię przeleciał. Na próżno odmawiasz. Подмигивает ей и уходит, подхватив Рыжего. Петра уходит тоже. Вниз. Было бы неплохо напиться, но это никогда не помогало. Поэтому она просто сидит на лавке и позволяет памяти вернуться. - это слишком дорого. С таким нравом, да ещё и шрамы с клеймом. Я бы понял, будь она невинна. Но... - Хорошо, сколько? Забирайте. Иванну уводят. Последние два года она помнит смутно. Устав бороться с бешеным нравом, ее пичкали какой-то дрянью. Сжечь Иванну он так и не решился, или пожадничал. Наследника все же получил. Пусть и со второй попытки. Что он сделал с первой, с девочкой, Иванна думать не хочет. Надеется что та или мертва или досталась кому-то нуждающемуся в ребенке, а не в рабыне. Эти... Дети ... Ощущались растущими внутри паразитами. Ничего кроме облегчения после их рождения она не испытывала. Но и зла она им не желает. Сначала Иванна думает, что это бордель. Дом огромен и полон юных девиц. Новый владелец стар, ему лет сорок, и осторожен. Он объясняет им - ей и ещё трем свежеприоборетенным барышням - правила. Кого он, интересно, хочет из них вырастить? Но Иванну устраивает. Пока. - Кто тебя бил? Так... некачественно. Какую интесную формулировку он выбрал. Иванна усмехается: - Одной даме не понравилось, что ее муж скот, а сын дурак. Некоторые женщины совершенно чужды логике. - Однако. Я, пожалуй, ещё пожалею о таком дивном приобретении. Это придется резать. И шить. И мы не сможем дать тебе обезболивающий отвар, у тебя и так почти зависимость. Но ты молода, если мы все сделаем правильно, подвижность вернётся а болеть станет меньше. Меня можно звать Апостолом. А ты теперь Петра. Петра хмыкает. Почему бы и нет. Это имя ничем не хуже других.