О богах и героях, Лайма

Что она переборщила становится понятно слишком поздно. Рыжий злился с момента как они вытащили их из камеры и, странным образом, не успокаивался в пути, а словно меч в горне, разгорался яростью только сильнее. Это надо было решать, пока он не свернул ей шею. Разговора не получается. Когда Рыжий хватает ее за волосы Петра ждёт удара. Но он швыряет ее на стол. Первый легкий испуг сменяется азартом и почти возбуждением: серьезно, он решил отшлепать ее, как ребенка нашкодившего? Петра ёрзает, прикусывает губу и с трудом удерживается от стона, ну ей нравится такие игры, конечно, но не сейчас же... Все катится в ад в одно мгновение. Рыжий раздвигает ей ноги. Что он... Нет нет! - Я не... Когда он входит в нее Петра прокусывает губу. Пытается сказать, что не хочет... ну то есть хочет, но не так, не сейчас! Но она задыхается, захлёбывается словами, когда он прижимает ладонь к ее рту. И все, что она может это конвульсивно дёргаться в попытках освободиться. Это настолько не то, чего ожидала Петра. Не от него. От кого угодно, но не от него. Рыжий наваливается на нее, край стола врезается в бедра, она, кажется, скулит от отчаяния. Ее собственные зубы впиваются в губу сильнее и Петра чувствует кровь на языке. То, что он делает... Ей не больно, нет, и это наверно хуже всего. То, что на самом-то деле Рыжего она хочет. Вот только ее совершенно не устраивает причина происходящего. Это вот все сейчас не про секс, не про удовольствие, даже не про снятие напряжения. Это про власть, право победителя, подчинение. Она зажмуривается, когда Рыжий перехватывает ее за шею: сжимает, почти душит. Но только почти. Другой рукой он держит ее за грудь. И от того, что это как кривое отражение всех ее фантазий, голова кружится. Она хочет его: его член, его руки на груди, его губы на шее. Но не так! Ее Рыжий не должен трахать ее как добычу на поле боя: жёстко, грубо, почти с ненавистью. Судя по резкости движений, это закончится быстро. Когда он кусает ее за шею, Петра кричит от того, что это почти хорошо, но совершенно отвратительно и неправильно, и прокусывает ладонь, которой Рыжий пытается снова закрыть ей рот. Они падают на стол. Кто-то колотит в дверь. Рыжий встаёт: поправляет ей платье, настолько знакомым жестом всех мужчин в ее жизни - их всех где-то этому учат что ли? Когда дверь закрывается, Петра смеётся. Это все настолько нелепо и привычно. И чего она ожидала? Что, думала, рыцаря нашла? Ах леди, я положу между нами меч. Ну-ну. Сказка про принцессу-шлюху заканчивается тем же, чем и всегда заканчиваются такие сказки. Разве что кошелем Рыжий в нее не кинул. Но это скорее по причине отсутствия кошеля. Петра снова хихикает. Ладно. Ладно... Надо взять себя в руки. Петра снимает платье, оно противно липнет к спине и ее мутит от сочетания остро-красного цвета и вязко-липкого запаха семени. Она комкает платье и швыряет его в угол, после можно будет спалить в очаге или просто выкинуть. Петра умывается из кувшина и переодевается. Идти вниз совершенно не хочется. Но вопли из-за двери, скорее всего, были про найденных Катерину и Жижку. А значит идти придется. Она вспоминает уроки трижды проклятого Апостола: сплетает пальцы, дышит на счёт и спускается в зал. Петра уверена, что по ее лицу ничего прочесть невозможно, но что-то видимо все же мелькает в глазах. Лешек, смотрит на нее и напрягается, как перед ударом. Рыжий не смотрит: ни с торжеством, ни с сожалением. Голос у него какой то... Больной. Лешеку лучше воспользоваться замком на двери. У них со Счастливчиком будет оправдание - почему не прибегут сразу, когда Петра прирежет Черта этой ночью. Как и у нее. Когда, нет - если, она спустит себя с поводка, то ей бы не хотелось убивать этих двоих. Обычно засовы удерживают от лишних жертв. Садиться за стол не стоит и Петра уходит так ничего и не выяснив. Запирает дверь в комнату, садится на пол у двери и пьет вино прямо из кувшина. В голове глухая пустота, между ног он ей ничего не повредил, а к несбывшимся мечтам подорожник не приложишь. Она допивает вино, подбирает платье, завязывает ткань в комок ужаса и выкидывает из комнаты. Хотя жалко шмотку почти до слез, Рыжий просто вредитель, что вот не мог на пол что-ли. Тьфу. Кто-то стучит в дверь и Петра открывает машинально. Блять! Она не думала, что Рыжий вернётся и даже ножа с кухни не захватила. Петра двигается ближе к двери. Он раздевается медленно, словно даёт ей время сбежать. Надо бы разозлиться, но внезапно и нерационально ей не хочется его убивать. Даже сейчас не хочется. Срочно нужен план и, когда Рыжий поворачивается, плана есть целых два. Если он просто ляжет спать, то сегодня никто не умрет. А если нет? А если нет, она подождет. Они все засыпают рано или поздно, уж меч-то Петра поднять сможет. - Держи - от его голоса она вздрагивает. - Ты свой Боудике отдала. Держи - Рыжий протягивает ей нож. Рукоятью вперёд, сжимая лезвие в ладони. Закрывает глаза и замирает. Когда Петра касается его пальцев, Рыжий как от удара дёргается. - Не делай глупостей, Командир. Ложись спать. - Меня зовут Гинек - Рыжий открывает глаза и смотрит на нее, как приговоренный. И ждёт. Напрасно. Петра не будет его палачом. Рыжий накажет себя сам, уже наказывает. При всей своей жестокой фантазии она не обеспечит ему ад больший, чем он сотворил собственными силами. И нужно бы его в этом всем и оставить - так-то заслужил. Но... Прав тогда Апостол был. Дура она и есть. Доламывать Рыжего Петра не хочет, хватит с нее драмы. - Гинееек, - имя у него... Мягкое. Не подходит ему совершенно. - Меня зовут Ива. - она тянет Гинека за рубаху и делает то, о чем мечтала всю их совместную дорогу - целует. Что-то с грохотом рушится прямо у нее в голове: разбивается и заново складывается как витражное окно в церкви, ломается, оставляя ее в непривычном гулком одиночестве. Нет больше Петры, Иванны, безымянной кровожадной твари из дикого леса. Есть кто-то совершенно иной. Больше чем все они сразу, меньше чем каждая ее часть по отдельности. Её зовут Ива. Он отвечает на поцелуй недоверчиво, осторожно. Руками ее не трогает. Ива тянет рубаху вверх и когда касается горячего, плоского живота, Гинек стонет как мальчишка. В сорочку ее вцепляется как в щит, но снимает осторожно, к кровати не подталкивает, кажется не сдвинься она с места так и остался бы стоять: сжимая ткань в руках и замирая от каждого ее движения. В голове штормовым ветром проносится все: взгляд поверх тела охранника, сонное тепло рядом на кровати, осторожное касание губ, злость разгорающаяся бешеным пламенем в глазах, кольца в дрожащей ладони. Всё то, что привело их сейчас сюда. Ива молчит слишком долго, но когда говорит, то точно знает чего хочет. Гинек смотрит недоверчиво, но делает, и это совершенно не похоже на то, что произошло утром. Она опять ошиблась. Нет. Она ошиблась в самом начале, тогда на полу камеры. Ошиблась и одновременно с этим была права как никогда раньше. Velnias пришел за ней, как и обещала ей тогда нянька. Реальность наплывает и отступает как прибой. Понять: что из происходящего ощущения тела, а что горячечный бред почти невозможно. Гинек нежен и ласков настолько, что Ива, теряется. Рыжий снова не такой как она придумала. И это немного заземляет - то, что он живой человек. Ива смеётся и плачет, это одновременно искрящийся восторг сбывшейся мечты, почти звериная радость от обладания и что-то, названия для чего она не находит. Какая-то смутная тоскливая тень. Что-то из очень далекого прошлого, когда она могла себе позволить считать людей людьми, а не средствами или целями. Что-то почти нормальное, почти человеческое. Оно зудит под кожей и отмахнуться от него не выходит.