Танец Солнца и Луны

Накануне той ночи в обсерватории.       В тот вечер комната Фаенона в общежитии больше походила на лабораторию алхимика.       Юноша довёл свою одежду до идеального состояния: тёмно-синий плащ, являющийся его привычным элементом образа, был настойчиво вычищен щёткой от прилипчивых ворсинок, а каждая складка на нём — разглажена. Тёмная ткань безупречно лежала на мужских плечах, подчёркивая ширину могущественных плеч.       Простая, белоснежная рубашка была надета в самый последний момент — перед выходом, чтобы не помять ткань. Две не застёгнутые у горла пуговицы были аккуратно оттопырены, демонстрируя сильную, крепкую шею с объёмным кадыком.       Штаны — тёмные, в меру узкие, идеально сидели на длинных, мускулистых ногах. Этот безупречный образ заканчивали кожаные ботинки, очищенные до блеска, в котором можно было разглядеть смутное пламя горевшей свечи. Он выбрал их ради звука — твёрдого, уверенного стука каблуков, грохочущего по каменным плитам обсерватории, производящего сильное впечатление.       Фаенон осторожно надушился, сменив парфюм, — несколько масляных капель, звучащих как дерево и пергамент, аккуратно размазались по запястьям и шее. Духи тут же попытались прятать его личность, превращая неуверенного мальчика-студента в стойкого, молодого исследователя. Запах парфюма был схож с профессором Анаксой, но казался Фаенону лучше: моложе, острее, завораживающе.       Белоснежные пряди волос были уложены с неестественной тщательностью. Они были всё так же растрёпаны, но с какой-то искусной ноткой. Лицо юноши было идеально выбрито часом ранее, а кожа была гладкой, как поверхность неба. Фаенон даже умудрился впервые за свою жизнь расчесать белоснежные брови.       Его тёплые руки, обычно украшенные мозолями, стали на удивление мягкими, бережно смазанными кремом. Ногти — вычищены и аккуратно подрезаны вместе с ранее выглядывающими на них заусенцами.       Юноша тихо, в течение нескольких минут, разогрел свой голос, говоря сам с собой шёпотом, чтобы звучать ровно, без треска.       Фаенон стоял перед зеркалом, как охотник, готовившийся на последнюю в своей жизни охоту. Каждый его жест, каждое слово было продумано. Он был идеальной иллюзией — идеальным учёным, идеальным мужчиной, идеальным любовником. Юноша был готов предложить ей целую Вселенную, где в центре будет она сама, кружащаяся в безмолвном танце.       И всё это — каждая выглаженная складка, каждая капля парфюма — было грандиозным, отчаянным фасадом иллюзии, за которым скрывался всё тот же трясущийся от страха и обожания юноша, надеющийся, что на этот раз его наконец-то увидят.       Немного походив по комнате, снимая нервное напряжение, Фаенон снова встал перед зеркалом и взглянул на себя. Собственное отражение казалось ему чужим — это была идеальная, пахнущая дорогим парфюмом кукла, в которую он вложил свою одержимость. «Она почувствует запах пергамента. И осознает, что это запах коллеги. Не студента, а равного ей человека. Она должна это почувствовать.» — напоследок подумал парень, старательно успокаивая себя.       Закончив свои мучительные приготовления, юноша бросил взгляд на время — оно уже неумолимо перетекало обещанное. Он в ужасе ахнул, осознав, что опаздывает где-то на пятнадцать минут.       «Чёрт! Чёрт! Она уже могла прийти и уйти, не дождавшись меня. Решив, что я безответственно отношусь к идеям, что это было всего лишь глупое предложение…»       Паника, мгновенно подкосившая ноги, смяла весь разглаженный часами образ. От холодной стратегии остался лишь юный мальчишка, боявшийся опоздать то ли на урок, то ли на свидание со звёздами.       Фаенон быстро схватил свою сумку и, запихнул в карман брюк небольшой мешочек, выбежал из комнаты, едва не забыв её закрыть.       Он не помнил, как с грохотом проносился по корпусам, забыв про то, что его могли заметить и остановить. Его безупречные ботинки стучали по каменным пролётам лестниц, срываясь на бег. Ночной воздух Рощи, холодный и влажный, больно ударил в лёгкие, смывая порывами ветра изысканный шлейф парфюма с молодой кожи.       «Она ушла. Она наверняка ушла. Этот шанс, этот единственный идеальный шанс, когда Анаксы нет в Академии… Он испарится… Нет, нет. Боги, пожалуйста, нет!» — бежал он, не чувствуя ног, и сжимая тяжёлую сумку так, что костяшки пальцев побелели.       Уже через пару минут юноша стоял перед огромной массивной дверью обсерватории. На подходе к башне его сердце болезненно сжалось — сегодня свет в её окнах не горел.       «Она не пришла… Всё было зря.»       Но он всё ещё молился, надеясь, что дверь поддастся его толчку.       Дерево тихо скрипнуло.       Тишина. И лишь слабый, призрачный свет одной-единственной зажжённой лампы на деревянном столе.       Около массивного телескопа, освещённая лунным светом, сидела Т/И. Она была здесь. И она не ушла.       Дыхание Фаенона скакало, и от одного взгляда на девушку оно снова пустилось в пляс. На Т/И не было привычных одежд. Её скромное платье было спрятано под длинным, но тонким плащом, а привычные серебряные украшения, распределённые по всему телу, пропали. Длинные тёмные волосы были убраны в небрежный пучок, но с таким кажущимся юноше искусством, что каждая выбившаяся прядь волос казалась частью замысла. А Фаенон лишь подумал о том, что сейчас она была столь же безупречна, как он.       Учёная аккуратно опустила окуляр и медленно повернулась к любимому студенту. В её взгляде не было ни удивления, ни упрёка за опоздание — она лишь тихо, умиротворённо улыбалась, приветствуя тёплым взглядом юношу. — Добрый вечер, Фаенон. Выглядите запыхавшимся, — её голос мягким шёпотом раздался по стенам обсерватории с удивительным спокойствием, без какого-либо осуждения, лишь констатируя происходящее,— Так яростно бежали проверять гипотезу? Или боялись, что звёзды пропадут, не дождавшись нас?       Мир сузился до купола обсерватории, до единственной лампы, до самой Т/И. Его тревога тут же испарилась, сменившись гордой уверенностью. Он сделал шаг вперёд и, засмеявшись, ответил: — Боялся, что моя единственная путеводная звезда, дарящая мне возможность открывать новые горизонты, уйдёт, не дождавшись меня. Но, кажется, я успел. Благодарю Вас, мисс Т/И.       Фаенон с лёгким поклоном прошёл вперёд и аккуратно поставил сумку на дубовый стол. Учёная, улыбаясь, проследила за его движением. — Не благодарите. Звёзды умеют ждать миллионы лет, как я.       С самого начала всё шло по плану.       Собранный и деловитый Фаенон наблюдал за тем, с каким скрытым безумием Т/И была поглощена в процесс. Она практически полностью настроила телескоп до его прихода, оставив юноше лишь пару сложных механизмов, которые не могла закрутить своими руками. Фаенон, быстро расправившись с непокорными гайками, принялся раскладывать бумаги с расчётами. Т/И лишь замерла в ожидании, сидя на своём стуле, словно рыбак, ожидающий поклёвки. Небесный свод потихоньку выстраивался в нужный им ряд.       И с каждой минутой ночной воздух становился всё холоднее. Лёгкий ветер, заглядывающий к ним с открытого каменного балкончика, щекотливо терзал нежную кожу. Фаенон, не упускающий ничего мимо своих глаз, заметил, как Т/И, закрытая свои лёгким плащом, тихонько грела пальцы в ладонях. — Простите, мисс Т/И, я совсем забыл, — произнёс он с внезапной деловой озабоченностью, отходя к своей сумке, бесцельно лежащей на столе, — Для таких ночных исследований нельзя забывать о маленькой традиции.       Она повернулась вполоборота, с любопытством глядя, как юный студент ловко достаёт из кожаной сумки узкую бутылку из тёмного стекла и два простых, высоких бокала. — Учёные Рощи, уходя на исследования, всегда брали с собой немного красного. Говоря, что оно согревает лучше любого чая и… помогает очистить ум.       Уголки женских губ смялись в осуждающей, но заинтересованной улыбке, как бы предупреждая студента — «для начала тебе нужно убедить меня, и это зависит от того, насколько уверенно ты это сделаешь». — Фаенон, это ещё одно нарушение правил к уже имеющемуся списку наших сегодняшних проступков. — Это не нарушение правил, — быстро парировал юноша, пресекая её возможные возражения, — Это как традиция, так и часть ещё одного эксперимента. Его тон был удивительно твёрдым. Т/И удивлённо подняла бровь, не спуская с лица ухмылку. — Вино — часть астрологического исследования? Вы что, хотите изучить спектр его поглощения? Или то, сколько сможете поглотить сами? — с мягкой насмешкой в голосе, но искренне поинтересовалась она. — Не совсем, — позволив себе улыбнуться, ответил Фаенон, наливая в бокалы терпкую, тёмно-рубиновую жидкость, — Это — практическое применение теории профессора Анаксагора из его ранней работы о влиянии алкогольных компонентов на когнитивные процессы при обработке визуальной информации.       Он сделал паузу, заметив, что её насмешливый интерес сменился настороженным вниманием. Учёную затронули его слова о профессоре, которого она так почитала. — Профессор предполагал, — продолжил Фаенон, держа в руках бокалы, — Что лёгкое согревание организма и небольшая релаксация, вызванная… определёнными веществами… помогают снизить когнитивный шум и повысить чувствительность к научному распознаванию образов. Проще говоря, помочь глазу уловить те самые «неуловимые» истины, которые мы игнорируем в состоянии стресса или сверхконцентрации.       Фаенон говорит тихо, почти конспиративно, создавая иллюзорное ощущение того, что они не просто нарушают правила, а совершают некий, почти магический ритуал. Они — два сообщника в ночи, противостоящие холоду обсерватории и скуке академических правил. Это был гениальный ход. Он не предлагал выпить с ним. Он предлагал принять участие в эксперименте, подтверждающим теорию юного профессора Анаксагора, некогда бравшегося за такие странные, но будоражащие своей извращённостью работы. Он сыграл на её уважении к учёному, чьими знаниями она искренне восхищалась. Жест Фаенона выглядел как призыв к традиции учёных Рощи, как дань уважения горячо любимому профессору, и как простое, но эффективное решение по борьбе с царившим в помещении холодом.       Фаенон делает глоток первым — под сомневающимся взглядом Т/И, убеждая девушку в безопасности алого напитка. Он налил совсем немного вина в бокалы, своим жестом показывая учёной — «Видишь? Это исключительно для того, чтобы согреться». Но вместо тысячи слов он спокойно произносит: — Это не о вине, мисс Т/И. Это о чистоте научного метода и нашей совместной работы.       Учёная задержала взгляд на бокале. Бутылка без этикетки в её глазах выглядела как лабораторный образец, не вызывающий доверия. Но безупречное убеждение юноши и апелляция к авторитету Анаксы, пусть и извращённая, разоружили её. Отказаться сейчас — значит, проявить консервативность, испугаться риска, обнажить непрофессионализм.       Глаза скользят к лицу Фаенона, задерживаются на его улыбке — не наглой, а уверенной и полной надежды, что учёная его не разочарует. Тёплое, алое вино кажется не искушением, а решением насущной проблемы. Она снова оказывается перед выбором: отступить к формальностям или сделать ещё один рисковый шаг.       И она делает его.       Т/И громко выдыхает, и Фаенон трактует это, как что-то между «о, Боги, что же я делаю?» и «наконец-то я согреюсь и выпью вкусного вина».       Тонкая рука медленно тянется за бокалом, и юноша подаётся навстречу. Лёгкая, невесомая улыбка вновь возникает на женском лице. — За чистоту эксперимента, — тихо, игриво произносит девушка, поднимая напиток вверх, легонько соприкасаясь своим бокалом с хрусталём Фаенона. В лунном свете она замечает, как серьёзно смотрят на неё голубые глаза, пока всё его лицо сияет ярче звёзд. — За чистоту эксперимента, — улыбнувшись во все зубы, вторил студент, — Знал, что вы даже ранние работы профессора Анаксагора оцениваете по достоинству.       Т/И хмыкнула, скрестив руки на груди. — Раз профессор Анаксагор написал такое в ранних работах — значит, он был очень глуп.       Фаенон искренне рассмеялся. — Но ведь тогда он был того же возраста, что и я сейчас. — Вот видите? — продолжила она, не сдерживая улыбку, — Значит, в таком возрасте закономерно быть глупым.       Юноша тихо смеётся в ответ. Он внимательно наблюдает за тем, как Т/И делает первый, сдержанный глоток. Её тонкая шея аккуратно дёрнулась, позволяя терпкой жидкости теплом растечься внутри. И впервые за это время в обсерватории Фаенон облегчённо выдыхает, завороженно глядя на девушку.       Для Т/И это был глоток учёного, начинающего новый этап перспективного исследования. Для Фаенона — отправной точкой. Точкой, где Т/И смывает последние остатки преподавательской формальности.       Она не попала в ловушку Фаенона. Она спокойно вошла в чужую лабораторию, полагая, что она принадлежит ей.