Танец Солнца и Луны

      Следующие полчаса прошли в интенсивной, глубокой работе. Т/И отдавала строгие, чёткие команды, а юноша их выполнял. Монотонный скрип передвигаемого телескопа, щелчки переключателей, настраиваемые окуляры. Собеседники говорили на языке азимутов, астрофизики и спектрального анализа. Фаенон был собран и деловит, откинув всякие намёки на личный интерес. И эта безукоризненная увлечённость в работу заставила Т/И окончательно расслабиться. Она, отдавая приказы и нетерпеливо наблюдая, неосознанно продолжала отпивать вино из бокала. — Интересно… — прошептала девушка, глядя на транслируемое телескопом небо, — Фоновый шум меньше ожидаемого. — Это может означать, что мы можем уловить большую видимость, — тихо сказал Фаенон, чей голос прозвучал неподдельно близко. — Возможно, — Т/И, не отстранившись, продолжала вглядываться в видимый участок, — Сместим фокус на полградуса к западу: попробуем разглядеть пограничный участок.       Юноша слегка двинул аппарат, выполняя женскую просьбу. Т/И снова припала к телескопу. — Есть! — неожиданно воскликнула она, и в её голосе прорвался неподдельный, детский восторг, — Флуктуация! Очень слабая, но она есть! Взгляните!       Девушка развернулась к Фаенону, заставляя его юношеское сердце затрепетать от восторга. Её глаза сияли ярче ночного неба, а лицо, обволакиваемое мягким светом лампы, блестело от неподдельного счастья. Он впервые видел её такой — безудержной, поглощённой собственными эмоциями, выдающими в ней сохранившуюся молодость и чистоту души. Поглощённый великолепным, искренним видом, Фаенон невольно заулыбался, обнажая белоснежные зубы — с такой же искренней эмоцией, отражённой в Т/И. В этот момент она была не недосягаемой таинственной музой, а самым обычным человеком, равным Фаенону. — Это невероятно… — прошептал юноша, глядя на неё, а не на телескоп.       Учёная, осознав происходящее, разменяла свой восторг в глазах на сильное смущение. Щёки стремительно заполнились пунцовым оттенком, и она, быстро вернув маску мудрой исследовательницы, тихо прокашлялась. — Запишите, пожалуйста, всё, что Вам нужно было для этого исследования. Хорошенько запомните открывшуюся нам картину.       Фаенон, придя в себя, принялся за наблюдения. Он внимательно разглядывал ночное небо, время от времени отрываясь, чтобы записать свои мысли на бледном пергаменте. Т/И ждала, скрестив руки и с интересом разглядывая интерьер обсерватории, будто видя его впервые.       Через время юноша закончил свои наблюдения. Учёная, быстро пробежавшись глазами по записям, одобрительно кивнула. Затем ещё раз взглянула в телескоп, стараясь запечатлеть наблюдение в своей памяти, и внесла некоторые корректировки в студенческий текст. — Что ж, Фаенон, на этом наша сегодняшняя работа подходит к концу. Было приятно с Вами поработать и воочию… — Подождите, — тихо, но властно ответил юноша. Он не сдвинулся с места, наблюдая за ночным небом с балкона обсерватории, — Взгляните, как сегодня красиво.       Т/И медленно подошла, сравнявшись с студентом, и подняла взгляд. Яркий блеск миллиардов звёзд ослепил привыкшие к темноте глаза. Её губы приоткрылись в немом восторге. Девушка более тысячи раз наблюдала за привычными, давно знакомыми звёздами, но пелена этой ночи была особенно чиста.       Они продолжили стоять на каменном балконе, перекидываясь научными фразами. Затем они сели — прямо на холодный пол, захватив с собой бутылку и бокалы. И, устроившись поудобнее, продолжили разговор. Их повседневные, будничные диалоги постепенно приобретали мягкий, лирический оттенок. Фаенон, вдохновлённый её вниманием и вином, говорил страстно, цитируя её же работы и выстраивая смелые теории. Т/И, слушая юношу с той самой лёгкой улыбкой, поправляла его, но невероятно мягко — без привычной профессорской снисходительности. Научные теории о небосводе сменялись поэтичными рассуждениями. И чем дольше длился их диалог, тем больше алые струи, просачиваясь в горло, превращались в личный разговор, полный замудрённых откровений.       Вино было крепким и терпким. Но оно действительно согревало, тонкой нитью разливая по жилам желаемое расслабление. Фаенон, обычно всегда собранный в присутствии Т/И, позволил себе откинуться назад, уперевшись локтями в каменный пол. — Знаете, я всегда думал, что у этой обсерватории самый неудобный пол во всей Роще Муз, — подметил он, почувствовав, как лёгкая боль впилась в его локти.       Т/И улыбнулась, развернувшись вполоборота к собеседнику. — Неудобный пол? Как он может быть неудобным, если мы все ходим по нему в обуви? — В какой-то из дней, — начал признание Фаенон, — я задержался здесь, засидевшись над Вашими исследовании о свете созвездий. И уснул прямо на полу, пока настраивал расшатавшиеся ножки телескопа. Утром пришла Кастория и подумала, что я умер.       Девушка коротко рассмеялась. — Бедная Кастория. И как Вы убедили её в обратном? — Показал ей Ваше самое сложное уравнение из научных работ, и ответил, что, будь я мёртвым, я бы так не страдал от одного только его вида.       Звонкий голос Т/И вновь прокатился по обсерватории, но в этот раз — громче. Она отпила ещё немного вина, пряча за бокалом обнажённый ряд зубов.       Бутылка опустела наполовину. Фаенон налил ещё. Теперь он сидел ближе к своей собеседнице, экспрессивно размахивая бокалом для иллюстрации своих слов. — Нет, Вы только представьте! — восклицал юноша, широко, почти комично жестикулируя, — Профессор Анакса с таким напыщенным видом читал лекцию, будто лично договорился с законами физики, чтобы они работали именно так! — Он и договорился, — парировала Т/И, раздувая шутку Фаенона. Она уже не сидела с идеально ровной осанкой, а слегка подогнула под себя ноги и упёрлась одной рукой в пол около ноги Фаенона, — Я как-то раз застала его в кабинете, где он что-то бубнил над своими формулами. Казалось, что он пытался договориться с ними, чтобы законы термодинамики сошлись в его расчётах.       Фаенон рассмеялся, и Т/И подхватила его смех, эхом отражавшийся под куполом. Привычные формальности — «мисс Т/И» и «мистер Фаенон» — растворились, как сахар в терпком чае. Теперь они оба были обычными собеседниками: Т/И — озорной девушкой с блестящими глазами и искромётными шутками, Фаенон — притягательным юношей, чья кокетливая улыбка больше не скрывала обожания.       После упоминания профессора Анаксы наступила недолгая тишина. В этой пустоте студент почувствовал, как коротко дёрнулось женское плечо — непроизвольно, будто бы крича о холодной ночи. Юноша заметил, как девушка отвлеклась на свои предплечья, потирая их, чтобы согреть, и её привычно ровные движения теперь казались немного неуклюжими. Не говоря ни слова, он снял с себя длинный белый плащ — тот самый, в котором он всегда щеголял по коридорам Академии. И плавным, но не робким движением накрыл тканью женские плечи, поверх имеющегося у учёной плаща. Т/И мгновенно утонула в тяжёлой накидке. Плащ, хранящий в себе тепло от разгорячённого тела Фаенона, быстро обволок женскую фигуру. Девушка на секунду замерла, словно принимала важное решение — отказаться или принять такой жест заботы, но быстро выдохнула, почувствовав горячее тепло, и закуталась в него сильнее. В нос ударил запах чего-то свежего, похожего на мыло, и неуловимо мужского — молодого и дерзкого, присущего только ему. — Фаенон… Вы же замёрзнете, — на всякий случай предупредила она, но в глубине души уже не была готова отдавать плащ хозяину.       Юноша в ответ улыбнулся, довольствуясь открывшимся перед ним видом — как девушка, чьего внимания он жаждал, казалась совсем маленькой в его огромном плаще, и то, что она готова была принять тепло, сохранившееся от его тела — только сильнее раззадоривало. — Не замерзну, не переживайте, — последовал краткий фактический ответ. — Спасибо, — тихо поблагодарила Т/И, немного смутившись тем, как чужая согретая ткань лежит на ней, словно объятья.       Вино заканчивалось. Фаенон, допив свой бокал, разлил остатки вина поровну. Т/И, слегка прикрыв глаза, с интересом наблюдала за движениями юноши. Его фигура, обволакиваемая теперь лишь тонкой белоснежной рубашкой, в звёздном свете ночи подчёркивала рельеф крепких, внушительных мышц. Т/И вспомнила, как Фаенон ходил в этой рубашке какое-то время, привлекая на себя излишние внимание других людей, отчего получил выговор от декана. Но студент даже не догадывался, что тогда привлёк внимание и самой Т/И, быстро отгонявшую от себя сомнительные, непрофессиональные мысли.       Под влиянием расслабленных от вина поз плечи собеседников уже слегка соприкасались друг с другом, обмениваясь теплом в беспощадности холодной ночи. Т/И задумалась, обрабатывая медленный поток мыслей в своей голове, пока Фаенон не вырвал её из размышлений, внезапно ахнув. — Мисс Т/И, я забыл кое о чём… Простите меня, — хлопая себя по карманам в поисках чего-то, заговорил юноша. Не ощутив предмет на своей одежде, студент аккуратно протянул руку за спиной Т/И, прикасаясь крепкой грудью к её спине. Его рука шастала в кармане плаща, от неосторожности и откровенности движений приобнимая девушку. Когда его пальцы, наконец, нашли потерявшийся предмет, Фаенон вернулся в исходное положение. — Это Вам, — протягивая маленький мешочек, сказал юноша, — За безграничную помощь в моём исследовании.       Учёная, удивлённо наклонив голову вбок, осторожно взяла мешочек в обе руки. Аккуратно раскрыв чёрную ткань, тонкие пальцы обхватили холодный камень и потянули его вверх. Т/И внимательно смотрела на него — перед её глазами оказался кусочек метеорита, кажущейся ей до боли знакомым. Она ахнула.       Фаенон улыбнулся, не заметив скрытый шок на женском лице. Небесный камень достался ему с большим трудом, через сделку, заключённую с Цифер, стоящую ему немалых денег. — Фаенон… — сжимая камень, с невидимым ужасом в голосе зашептала Т/И, — Где Вы… — Не спрашивайте, — отрицательно помотал головой юноша.       Девушка помедлила, проворачивая в голове поток стремительных мыслей. Заставив взять себя в руки, она быстро успокоилась, укладывая камень обратно в мешочек. — Спасибо.       Она знала, что бесполезно было отказываться от подарка — Фаенон бы всё равно настоял. Бесполезно было и расспрашивать его, откуда метеорит взялся — юноша бы не сознался. И, даже если бы Т/И сказала, что у неё аллергия на метеориты, он бы придумал тысячу других способов отдать его. — Вы знаете, — голос Т/И прозвучал тихо и задумчиво, нарушая воцарившееся молчание, — Иногда, глядя на звёзды, я ощущаю себя величайшей обманщицей.       Студент взглянул на неё. В лунном свете женские черты казались высеченными из лунного мрамора, а глаза — бездонным ночным небом, в которое десятки тысяч жителей Амфореуса шепчут тихие молитвы. — Почему?       Т/И печально улыбнулась. — Есть множество причин. Но, например, одна из моих не озвученных теорий — это то, что многие звёзды на самом деле уже мертвы. Мы интерпретируем лишь их свет, доходящий до нас миллионы лет, когда на самом деле звезда уже потухла. Мы видим её мёртвой, но по-прежнему называем существующей — разве это не величайший обман? — Разве имеет значение то, жива ли звезда, если мы заинтересованы во всём её цикле — даже если он уже закончился? Несмотря ни на что, таким образом любые звёзды продолжают почитать и помнить. Даже если их уже нет. А, может, в этом и заключается магия? Мы «общаемся» с призраками Вселенной, а они нам отвечают, показывая себя прошлого в небосводе.       В ответ девушка горько усмехнулась. — А профессор Анаксагор сказал бы, что это ненаучная ересь.       Она ненадолго замолчала. Фаенон, видя её обнажённую душу, поддаётся эмоциям, чтобы поддержать девушку. Медленно, почти ритуально он положил свою тёплую ладонь на тонкую женскую руку, чтобы поддержать девушка. Т/И не дёрнулась. Не сразу. Она позволила его ладони согреть свои пальцы, и в этом мимолётном прикосновении было столько молчаливого согласия и обоюдного одиночества, что сердце юноши готово было разорваться.       Его сердце колотилось с страшной силой, но он не чувствовал его, в страхе затаив учащённое дыхание. Фаенон не верил в происходящее. Он не знал, что побудило его сделать это. Опьянённый и движимый чувствами, наблюдая её красоту, её отсутствие сопротивления, желая укрыть её от всего злого и страшного мира, он рискнул.       Для него прошла целая вечность, прежде чем он осторожно потянулся к её губам, скрытыми длинными прядями волос.       В этот момент она, встряхнув волосами, разрезала тишину, словно гром: — Вы знакомы с мифом об Орфее и Эвридике, Фаенон?       Юноша опешил, заливаясь краской. Как накосячивший щенок, он вернул корпус в исходное положение, поджав плечи, но тихо ответил: — Царь поэтов, спустившийся в царство мёртвых, чтобы вернуть свою возлюбленную? Конечно. Он должен был вывести её, не оборачиваясь. Но обернулся в самом конце пути, потеряв её навсегда. — Верно, — кивнула Т/И, — Орфей, великий поэт и музыкант, спустился в царство мёртвых, чтобы вернуть свою возлюбленную — Эвридику. Его песнь была так прекрасна, что он смог очаровать всех призраков, Цербера — пса, охранявшего царство мёртвых, и даже самого Бога подземного царства — Аида. Аид был настолько тронут его песней, что позволил Орфею забрать Эвридику, но лишь при одном условии: она будет следовать за ним, но он не должен оборачиваться, пока не достигнет выхода из царства мёртвых, иначе потеряет её навсегда.       Взгляд девушки метнулся к глазам Фаенона, сливаясь воедино. — И он шёл. Шёл вперёд, не видя её. Они уже почти достиг выхода, почти увидел свет яркого солнца… Но испугался. В самый последний момент им овладел страх, что боги обманули его. Страх, что она не идёт за ним. Орфей не выдержал. И обернулся.       Т/И замолкает. В тишине обсерватории её слова тяжело повисли в воздухе. — И что же? — завороженно, уже понимая всё, вопрошает Фаенон. — И он увидел её. Увидел её прекрасное лицо, её любящий взгляд… на одно мгновение. И затем призрак исчез. Навсегда. Потому что он сомневался. Потому что поддался страху и нетерпению. Он потерял всё. Орфей пытался вернуться в загробный мир, но человек при жизни не может войти в царство Аида дважды.       Фаенон молчал. В его голове крутились мысли. Он слышал не просто миф. Он видел в её словах намёк, притчу, обращённую к нему. Она — Эвридика. Прекрасная, почти прозрачная в лунном свете, существующая в полумраке их странных взаимоотношений. Он — Орфей. Тот, кто своим пылким вниманием и талантом получил шанс быть рядом с ней. «Не оборачиваться» — правило их отношений: не говорить открыто о чувствах, не терять призрачную Т/И, не требовать большего, не пытаться схватить её, не провоцировать Анаксу — как Аида, следящего за ними в царстве Академии. «Выход на солнечный свет» — финал, которого быть не может. Их связь может существовать только здесь: в тайне, в полунамёках, в темноте обсерватории. — Все всегда осуждают Орфея, — Т/И, медленно поднося бокал ко рту, прервала его рассуждения, — Все говорят — он был слаб, нетерпелив, недоверчив. А я всегда думала: а каково было Эвридике? Идти за ним в полной тьме, слышать только его шаги, верить его слову? Знать, что единственный человек, который может тебя спасти, не должен обернуться? Знать, что его любовь настолько сильна, чтобы осмелиться войти в царство мёртвых, но недостаточно сильна, чтобы просто… поверить, что она рядом.       Юноша замер. «Знать, что его любовь настолько сильна», «Не может поверить, что ты рядом» — это же о нём. О его слепом, фанатичном поклонении, которое не может перерасти в доверие. И его Эвридика может исчезнуть, как потухшая миллионы лет назад звезда. Этой историей она говорит ему: «Я разрешают тебе быть рядом. Но если ты перейдёшь грань — всё исчезнет. Ты потеряешь меня в один миг.» — Мы все гонимся за призраками, мисс Т/И, — парировал он, — За звёздами, которые уже погасли. За людьми, которых никогда не будет рядом. Это нормальная часть человеческой жизни.       Т/И снова взглянула на него, впившись взглядом в утреннее небо его глаз. — К слову о… гонении. Вы знаете, почему Эвридика умерла? — Кажется… — задумчиво почесал голову Фаенон, — она была укушена змеёй. — Верно, — кивнула Т/И, — По одной из версий, она танцевала с нимфами, и ненароком наступила на змею. По другой же… пастух Аристей, увидев Эвридику, опленённый её красотой, приблизился к ней и начал её преследовать. Убегая, она была укушена змеёй и мгновенно умерла.       Глаза Фаенона распахнулись. — Скажите мне… Разве погоня за другими людьми — это верный путь к счастью?       Он не мог ответить на этот вопрос. И не мог понять, кем является. Неужели он Аристей? Или Аристей — это, например, профессор Анакса, всюду следующий за ней?       Внезапно Т/И перевела тему. — Взгляните, Фаенон, на скопление звёзд, связанное с этим мифом. Это — созвездие Лиры, — тыча пальцем в небо, привлекала внимание своего слушателя Т/И, — Согласно одной из версий, после гибели Орфея Зевс послал орла, чтобы тот забрал лиру певца и поместил её на небо. Лучше всего созвездие просматривается летом, но и сейчас его разглядеть возможно. Вега — её самая яркая звезда, одна из наиболее ярких на ночном небе.       Юноша улыбается, переводя дух. Продолжая размышлять о своём, он едва слышит Т/И, но прекрасно видит её лицо. И в этот момент, когда Фаенон замер, потрясённый и ослеплённый глубиной сравнений, в проёме, окутанным тьмой, появляется силуэт самого Аида. И теперь Фаенону, как Орфею, предстоит потерять не только Эвридику, но и столкнуться лицом с самим богом подземного царства.       Студент в ужасе дёргается, поворачиваясь к профессору. Глаз Анаксы сияет в темноте ярче огней Аида. Собеседников мгновенно окутывает леденящий душу холод — мёртвый, не сравнимый с мерзлотой этой ночи.       Сердце Т/И падает. Её ноги, к собственному ужасу, предательски затряслись, но мужчины, встретившиеся взглядами друг с другом, ничего не заметили. Как он мог оказаться здесь, если должен был уехать на симпозиум?       От всепожирающего ужаса в ушах зазвенело. Она перестала слышать угрожающие слова Анаксы, оправдания Фаенона, извинения юноши, предупреждения собственного мужа. Т/И, не осознавая ничего, машинально поднялась. Она отвечала всё на таком же автомате — лишь формально, как полагается. Тяжёлый плащ с её плеч пропал, сменившись более лёгким — чёрным, пахнущим её возлюбленным. И, ощутив знакомую, ведущую руку на своём плече, она покорно зашагала во тьму коридоров, исчезая в них, как дриада, оставившая великого Орфея в щемящей душу тишине.