Танец Солнца и Луны

      Дверь в апартаменты тихо захлопнулась, одним щелчком отрезая супругов от любопытного внешнего мира. Тишина, созданная тёплой, уютной квартирой, мгновенно повисла между ними. Это была тяжёлая, густая, липкая чёрная субстанция, впитавшая в себя невысказанные слова и тихую ярость.        Тёплое послевкусие вина, совсем недавно бывшее таким приятным и лёгким, с каждой ступенькой до этой двери становилось тяжёлым и тошнотворным. Т/И, следуя, по ощущениям, бесконечные минуты за своим мужем, с каждым мгновением ощущала себя всё тяжелее — так, словно тащила на себе десятки мечей. Её ноги стали ватными — не от вина, а от неизвестного, тёмного страха, похожего на бездонный океан.       Анакса до сих пор не сказал ни слова. Она не видела его лицо — не хотела. Его руки на мгновение упали на женские плечи, совершенно обыденно снимая с них длинную ткань мужской мантии. Ровно и расчётливо чёрные плечики ткани скользнули на деревянную вешалку, схватившись за неё и расправившись, будто сама одежда в ужасе желала встать по стойке «смирно». Движения профессора были чёткими и размеренными, словно сдерживающими внутри грохочущую бурю тисками сохранившейся воли.       Т/И покорно ждала, когда Анакса закончит ритуал и пройдёт вперёд, не оборачиваясь. Скинув свои женское туфли с гудящих ног, девушка прошла вперёд — в гостиную, к алому, бархатному дивану. Сохранившийся на коже холод улицы постепенно растворялся, сменяя себя на тошнотворные ощущения в душной комнате. От перепада температур голова сильнее, чем прежде, пустилась в пляс. Т/И молчала, пытаясь сдержать нарастающее опьянение. Она пыталась уловить себя за остатки здравого смысла, пыталась прокручивать в голове цифры, складывать и вычитать, анализировать царившую атмосферу и собственное состояние. Она не стала оправдываться или начинать разговор. Она покорно ждала.       Анакса шастал где-то за спиной — на кухне, у буфета. Он ни разу не взглянул на жену. Профессор уверенно взял два толстых бокала и плеснул в них коричневую жидкость — что-то очень крепкое, возможно, разработанное им самим. — Иди сюда.       Оглушающе громко в царившей тишине сказал он. Т/И машинально встала и направилась за стол, усаживаясь напротив. Анакса развернулся и звякнул стаканом о деревянную поверхность, поставив его перед Т/И. Она, продолжая держать руки на коленях, даже не дёрнулась. Профессор стоял перед ней — огромный, словно лезвие гильотины. Одна рука упиралась в спинку стула; другая, полная колец, держала толстый бокал в руке. Он быстро, не раздумывая, сделал ряд крупных глотков, словно совершил повседневный ритуал, и уверенно поставил практически пустой бокал на стол. — Ну что, — его голос прозвучал ровно, тихо, с старательно скрытой эмоцией, отчего у Т/И по коже побежали мурашки, — Повеселилась?       Она промолчала, затаив дыхание. — Обсерватория, — продолжил Анакса, — Интересный выбор для философских тем и распития. Холодно, неуютно, но зато как романтично.       Он сделал паузу, но ответа не последовало. — Третий час ночи. Вино. Студент. Чужой плащ на тебе, — не останавливался профессор, прожигая взглядом, полным боли и гнева, свою жену, — Убеди меня. Убеди меня, что это не выглядит так, как я думаю.       Т/И, пропитанная терпким вином, всё ещё затуманивающим голову, но пронзённая ледяным шпилем мужского голоса, попыталась собраться: — Мы работали… Визуальные аномалии на границе магнитного поля созвездий с помощью нового модуля… Это его новая работа и мой интерес. Всё шло хорошо… Но эта… Это была глупость, одна бутылка, чтобы согреться… — Согреться? — коротко рассмеялся мужчина, — В его объятиях? Под его плащом? — Нет, — запротестовала Т/И, пытаясь ухватиться за сбегающие мысли, — Я замёрзла несмотря на то, что была в своём плаще. Поэтому… он предложил… плащ. Свой. — Ооо, я верю, что он предложил! — его голос внезапно сорвался, и Анакса рванул вперёд, оказываясь около стула Т/И, — Он предлагал тебе вино! Предлагал свой плащ! А что ещё он предлагал тебе, моя дорогая? Свою юношескую страсть? Свою покорность и обожание? Свою готовность лизать твои туфельки, лишь бы ты одарила его коротким взглядом? Он предлагал тебе вино, а ты и не подумала отказаться? Даже на миг? Не подумала, как это будет им истолковано и задействовано? Или тебе было всё равно? Ты, с твоим умом, с твоей проницательностью, не смогла распознать, к чему это идёт?       И тут её собственное чувство вины, тёплое и липкое, поднялось куда-то к горлу. Да, она видела. Она думала. Она предчувствовала. Но она хотела ошибаться. Хотела почувствовать себя свободной — не от отношений с мужем, а от гнёта. Хотела хоть немного побыть в компании другого человека. Даже если это рисковый выбор. Даже если к ней что-то чувствуют. Вороша этот ком, она смогла прочувствовать больше — ей действительно хотелось. Хотелось провоцировать Анаксу, выводя на живые эмоции. Хотелось вырваться из клетки, даже если перед лицом возносится стена. Хотелось насладиться не кем-то другим, а самим собой — снова чувствующей азарт открытия Т/И, без гнёта супружеского взгляда. Эмоции хлестали её по лицу, как бушующие волны. Ей было стыдно — от собственных действий, от возможных непоправимых последствий, от желания закрыть глаза на реальность. При мысли о себе возникало чувство тошноты. — Я… я не думала… — солгала она, прошептав себе приговор. Стыд залил щёки. — Вот именно! Ты не думала! — его голос окончательно сорвался, как пёс с цепи, и Анакса, движимый эмоциями, закричал, — Потому что тебе было приятно! Приятно, что кто-то молодой, восторженный, смотрит на тебя, как на богиню! — Перестань! — выкрикнула она в ответ, и её голос дрогнул, — Мы просто разговаривали! — О ЧЁМ?! — рявкнул он ей в лицо, заставив сжаться, — О звёздах? О науке? Или скорее о том, как тебе одиноко в холодной постели у чёрствого мужа? Ты ведь так думаешь, я прав?       Т/И онемела. Он попал в ту самую точку, в самую свежую рану, покрытую тонкой корочкой — и сковырнул её, обнажая то, о чём она думала последние годы совместной жизни. Анакса схватил девушку за подбородок — не больно, но так, чтобы она не смогла вырваться. — Ты думаешь, он тебя любит? Он любит образ, иллюзию! Умную и прекрасную девушку, которую он пытается украсть из-под носа одного из семи Мудрецов! Я для него — помеха, трофейный фон, о котором он даже не догадывается. А ты — приз, который он хочет завоевать!       Она видела, как напряглась его шея. Видела сжатую челюсть, вонзающуюся в стол руку. Знала, какую ярость он в себе несёт, но, несмотря на весь испытываемый страх перед лицом мужа, от опьянения в ней проснулась храбрость — отчаянная и глупая. — А ты? — ответно вырвалось из женских уст, — Для тебя я что? Ещё один твой академический трофей? Часть коллекции? «Жена профессора Анаксагора» — это моё имя?       Анакса хмыкнул. Его рука отпустила её подбородок. Адреналин выбил львиную долю опьянения, позволяя Т/И трезво взглянуть на всю грязь их семейного белья, озвученную в диалоге. — Ты знаешь, что это не так. — Я ничего не знаю. — твёрдо, уверенно продолжила Т/И, — Я знаю, что ты прячешь меня, как какую-то постыдную тайну. Знаю, что твоя работа на первом месте. Знаю, что ты смотришь на меня, как на свою жену, только тогда, когда появляется кто-то, кто начинает смотреть на меня.       Это был удар ниже пояса, о котором она знала и который долго держала в себе. Правда — неприятная, как зелёная слизь, копилась внутри изнуряющими месяцами, пока ей не стало суждено вытечь. И когда Т/И заметила эту трещину, проходящую по Анаксе неприятной волной, она продолжила: — А что ты хотел? Чтобы я сидела здесь, как затворница, в то время как ты днями и ночами проводишь время в лаборатории? Чтобы я только и ждала, когда мой великий супруг соизволит почтить меня вниманием? Я уже жила так, Анакса, и ты это знаешь. Ты знаешь, что я не смирюсь с такой жизнью и не дам смириться тебе. И я не хочу делать выбор в пользу кого-то одного из нас. Знаешь, что я не потерплю жизнь в безопасной, золотой клетке, если на кону стоит моя свобода. И ты знаешь, что я уйду, если запереть меня в ней, но ты боишься, и поэтому продолжаешь настойчиво добавлять в неё прутья. — Не смей переводить стрелки! — зарычал Анакса, хлопнув ладонью по столу, вынуждая стаканы в ужасе задребезжать, — Речь не обо мне! Речь о том, что ты переступила черту, позволив этому мальчишке пробраться так близко! — Я НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛА! — закричала она в ответ, теряя взгляд от подступающих горьких слёз, — Ты во всём моём общении с другими людьми видишь только пошлость и измену! — Ты СДЕЛАЛА! Ты сделала выбор. Выбор, в котором позволила принимать. Наслаждаться, пока вокруг тебя пляшут. Ты радуешься тому, как он выкладывает кирпичики, из которых вырастает стена между нами, — лицо профессора исказилось гримасой горькой насмешки, — И что я должен видеть? Научное сотрудничество? Когда моя жена возвращается… нет, даже не возвращается домой... Жена, которую приходится вести домой — пьяную и в одежде другого мужчины. Жена, которая дождалась дня, когда я должен был уехать на симпозиум, чтобы встретиться со своим больным фанатиком. Я мог ошибаться ранее. Все разы. Но не здесь. Это был исключительно твой выбор.       Это была горькая, болезненная правда, обжигающая лицо как концентрированная кислота. — Как и твой выбор строить для меня клетку, Анакса. Зная, что из-за этого и потеряешь. Мы все движимы страхами с разными ногами, из-за чего теряем взаимопонимание. Ты всегда делился со мной идеями, а не душой! Я хотела видеть не формулы, которые могу видеть и сама, без чужой помощи… Я хотела видеть тебя! Твои сомнения, страхи, чувства! Как тот юноша, который был готов просидеть со мной всю ночь, споря и рассуждая о звёздах — даже если темы были далеки от науки. — Я строю нам будущее, Т/И. Всё, что я делаю, ради чего пропадаю — это ради нас! — Не смей прятать это за «ради нас»! Это ради твоего собственного эго. Ради собственных открытий, о которых ты грезишь больше, чем о чём-либо. Я стала лишь приложением к твоей гениальности, а ты даже не заметил, когда это случилось! — А твой влюблённый щенок показал тебе, как надо? Хочешь сказать, что он видит в тебе человека, а не объект влюблённости? Он показал тебе свои студенческие терзания, полные тревог? И это тебе милее, чем моя сила? — Не сравнивай его с тобой! Речь не о нём, это о нас… — Всё теперь о нём! — вновь взревел Анакса. Его сдержанность рухнула и накрыла Т/И, как лавина, оставляя горные верхушки необработанной ярости на обозрение, — Ты отсылаешь свои мысли к нему. Каждый твой упрёк, каждое слово — он между нами! Он в этой комнате, он в нашей постели — из-за твоих мыслей он теперь везде. Он в твоих глазах, когда ты на меня смотришь! Ты хочешь, чтобы я был как он? Чтобы я ходил по струнке, боялся лишнее слово сказать, смотрел на тебя с собачьей преданностью? Этого ты хочешь?! Так иди к нему! — вырвалось хриплым, срывающимся криком профессора, — Раз ты так хочешь — иди! Раз я так ужасен, так невыносим, зачем ты терзаешь себя? Посмотрим, надолго ли тебя хватит, когда он увидит в тебе не загадочную девушку, а обычную женщину со своими проблемами и претензиями.       Он видел, как в её глазах проскользнуло ошеломление. Затем — паника. Но, движимый своими идеями, Анакса не остановился. Его длинный указательный палец скользнул вверх, указывая на входную дверь: — Вон. Прямо сейчас. К своему влюблённому щенку. Пусть он утешит тебя. А утром… — он выдержал паузу, наблюдая за тем, как дрожит её тело, — Утром мы посмотрим, как ты приползёшь обратно. И то, захочу ли я тебя видеть.       В этот момент их гордость столкнулась на одной вершине, сцепившись, развязав противостояние двух огней. Т/И поняла, что не сможет до него достучаться. Не сейчас. Не в состоянии, когда они взведены до ужаса. И, проглотив свой бездонный страх перед брошенным вызовом, она шагнула вперёд. Её гордость, её оскорблённое женское достоинство, знающее, что поступило глупо, но не непоправимо, потребовала выхода. Голос стал тихим и ледяным. Слёзы высохли. — Хорошо. Но я хочу сказать тебе напоследок кое-что: сегодня я виновата, и в этом признании — моя сила, которой нет у тебя. Я поступила глупо и опрометчиво, сделав шаг в сторону. Всё то время, которое я знаю Фаенона, я видела его влечение. Притворялась дурочкой, чтобы это не перешло границы. Не предпринимала ничего, чтобы его попытки злили тебя, заставляя действовать. Чтобы почувствовать хоть каплю заботы. Чтобы секс был чаще — как раньше. А затем я прониклась им, как студентом. Затем как человеком, с которым, наконец, могу поговорить и почувствовать себя живой. И, в самую последнюю очередь, позволила себе мысль. Мимолётную. Отчаянную, пьяную, мерзкую мысль. Я не знаю, какое пламя, между которых я танцую, потухнет завтра. Но… я уйду. По твоей просьбе. До завтрашнего утра.       Анакса не ответил. Он встал следом, и, пройдя вперёд, любезно распахнул дверь, приглашая Т/И на выход. Она прошла, не оборачиваясь, пока его единственный глаз провожал её силуэт. И, как только её ноги оказались за порогом, дверь с силой захлопнулась, сделав два поворота в замке.