Четыре провала Натаниэля Веснински и один поцелуй

— Хэй, Натаниэль, ты как? — Ласковый голос, наполненный неподдельным волнением, вывел Веснински из размышлений. Он тут же поднял голову, сталкиваясь с пронзительным взглядом серых глаз. Кажется, Натаниэль забыл, как дышать. — Волнительно, — он не стал упоминать, что дело не только в концерте. Жан усмехнулся. — Рико пообещал с нас всех шкуру снять и собакам скормить, если мы облажаемся. Как думаешь, кто нас сегодня навестит: Ичиро или Кенго? — Натаниэль пожал плечами, старательно делая вид, что он абсолютно не в курсе, что их сегодня ждёт. В притворной невинности ему не занимать. Жан недоверчиво осмотрел его, но ничего не сказал. За что Натаниэль, собственно говоря, был ему благодарен. Сегодня Рико действительно всем своим видом показывал сильное волнение. Одно только собрание за десять часов до концерта, чтобы «ещё раз прогнать все композиции», чего стоило. Команда привыкла, что в особо важные дни лидер давал им отоспаться, чтобы участники не походили на сонных мух во время значимых событий. Все прекрасно понимали, что, пока они отсыпались, Рико в студии гонял все известные и неизвестные ему распевки, чтобы унять дрожь в волнующемся голосе. Возможно, к нему присоединялся Кевин. Изредка где-то в углу сидел Натаниэль, ещё раз проверяя настройку гитары и прогоняя сложные бриджи. Ещё реже к ним присоединялся Жан, вслушиваясь в ритм голосов Кевина и Рико и подстраивая удары под них. Хуже всех к дополнительным репетициям относился Эндрю, практически не тратя своё драгоценное время на какие-то глупые музыкальные упражнения. Сейчас всё было по-другому. Первый концерт. На весь университет. И только у Рико с Натаниэлем в голове менеджер «Голубых скаутов». — Если этот Эндрю, чёртов Миньярд, опоздает и на эту репетицию, я ему все струны перережу! — В студию завалился Рико, громогласным криком оповещая о своём приходе. За ним подтянулся Кевин. — Спокойствие, Рико. У нас десять часов, куда так торопиться, — он зевнул, даже не пытаясь прикрыть рот. Очевидно, сегодня он проснулся против своей воли, чтобы притащиться в студию раньше десяти утра. — Десять часов? — Рико резко крутнулся к нему, испепеляя своим гневом всё вокруг. Если бы взглядом можно было убить, «Вороны» лишились бы бэк-вокалиста прямо сейчас. К счастью, Жан отвлёк Натаниэля от этой сцены почти невесомым прикосновением к локтю. — Не обращай внимания, — почти шёпотом проговорил он, а Натаниэль подумал, что очень сложно не обращать внимания на горящую кожу от одного только контакта с Жаном. — Рико не успел никого покусать с утра, вот и бесится. — Я и не обращаю, — подумалось Веснински, что очень зря ему не дали «Оскара» за актёрское мастерство и способность в одно мгновение придавать лицу и голосу невозмутимый вид. — Нил, посмотри на меня, — теперь жгло не только в локте. Он повиновался и опять столкнулся взглядом с самыми прекрасными в этом мире глазами. Он мысленно прикинул, как долго он будет в них тонуть, если прыгнет прямо сейчас, но Жан опять подал голос: — Если станет страшно на сцене, ищи мои тарелки. Я буду отсчитывать тебе ритм. Кивнёшь, когда будешь готов вступить, договорились? — Договорились, — он кивнул, чувствуя, как комок нервов начал распутываться, а дыхание становилось ровнее. Это был не приказ. Это было предложение партнёра. Союзника. Человека, слишком быстро ставшего самым близким и дорогим. — Я не опоздал? — донёсся сонный голос до сознания Натаниэля, и он обернулся к входу, увидев Эндрю с перекинутым через плечо чехлом от гитары и дымящимся стаканчиком кофе в руке. — Если твой чёртов кофе остынет, пока ты будешь проверять свою гитару, считай, тебе повезло, — пригрозил Рико, сразу принимая облик строгого, но справедливого капитана. — А сейчас все быстро за работу! Жду от всех лучших результатов! Натаниэль, — он развернулся к нему и грубо ткнул пальцем. — Если хоть немного отвлечёшься сегодня… Он не договорил, а Натаниэль натянул на лицо что-то похожее на улыбку и кивнул. Он не подведёт. Не сегодня.

***

По пути на выступление у него зазвонил телефон. Незнакомый номер. — Алло? — Парень не подал виду, что его паранойя окутала его, словно плед, из паники и страха. Он надеялся не услышать голос отца. — Натаниэль Веснински? — Молодой женский голос не был ему знаком, поэтому он немного расслабился, но всё ещё находился на стороже. Он мычаще угукнул, и женщина продолжила: — Вас беспокоит центральная больница Пальмето. Ваш дядя, Стюард Хэтфорд, попросил оповестить вас о смерти вашей матери. Причины просил не озвучивать, но хотел, чтобы вы знали: больница работает круглосуточно, и мы готовы пропустить вас в любое время. Я правильно понимаю, что ближайшие два часа вас не ждать? Мир не рухнул. Натаниэль не упал на колени и даже не закричал. Он просто… перестал существовать. Перестал чувствовать, слышать и видеть мир вокруг. Единственное реальное и осязаемое в этом моменте — холодный пластик телефона. Одно-единственное слово пульсировало в голове. Мама. Её не всегда бережные поглаживания. Её обеспокоенные глаза. Её руки, которые всегда были самым тёплым воспоминанием о детстве. Её волосы, пахнувшие дешёвым шампунем и ещё чем-то цветочно-сладким. Её тихое: «Беги, Натаниэль. Беги и не оглядывайся». И он бежал. Ради её безопасности. Ради того, чтобы избежать смерти. Но не ради того, чтобы она случилась. А теперь… — Всё верно, — он прокашлялся. — Не ждать. Но я приду. Спасибо. Послышались протяжные гудки окончания вызова, и Натаниэль уронил телефон на колени. Затих гул машин. Стихло недовольство Кевина. Замолкло бурчание Рико. Сейчас была только одна реальность — в сброшенном звонке. Единственная реальность, которая сейчас мертва. Натаниэль заморгал, прогоняя жгучую жидкость в уголках глаз. Спасительное прикосновение и тихий шёпот прорвались сквозь пелену сознания: — Хэй, Натаниэль, всё в порядке? Натаниэль медленно, с нечеловеческим усилием повернул к нему голову. Он видел его — озабоченный взгляд, лёгкую морщинку между бровями, — но не мог соединить этот образ с реальностью. Он попытался кивнуть, сказать «да», что-то… но вместо этого его лицо исказилось беззвучной детской гримасой боли, которую невозможно было сдержать. Никакой «Оскар» не помог бы сыграть это. Он просто смотрел на Жана широко раскрытыми, ничего не видящими глазами, в которых медленно, предательски, выступила влага. Хватка на запястье стала крепче. — Что случилось? Кто это был? — Натаниэль замотал головой: то ли пытаясь так ответить на вопрос Моро, то ли всё ещё отрицая реальность. — Эй, у нас проблемы? — раздался резкий голос лидера. Жан, не отрывая взгляда от Натаниэля, который сейчас дрожал мелкой дрожью, коротко бросил через плечо: — Никаких проблем. Всё под контролем, — а потом, вместо вопросов, тихим шёпотом, так, чтобы больше никто не слышал, добавил: — Я здесь. Я рядом. Просто дыши. И Натаниэль повис на этом голосе, как тонущий на спасательном круге. Он закрыл глаза, чувствуя, как по щекам катятся предательские горячие капли, которые он тут же смахивал тыльной стороной ладони. Он не слышал больше ни Рико, ни Кевина. Только этот шёпот. Он чувствовал ладонь Жана. И память о маминых руках, гладивших его по волосам. Он должен был играть. Он должен был выйти на сцену и изображать жизнь, когда его собственная только что остановилась. И единственное, что не давало ему сойти с ума, — это твёрдое, тёплое прикосновение Жана, которое говорило без слов: «Я не отпущу. Даже если всё рухнет».