Брисингамен

Воздух в госпитале был густым и неподвижным, словно вата, пропитанная антисептиком, потом и сладковатым, тошнотворным запахом гниющей плоти. Он въедался в одежду, в волосы, в кожу, заменял собой свежий воздух. Фрейя стояла у железной койки, ее руки, некогда способные вызывать бури или нежнейшие ростки жизни, были заняты прозаичной работой — сменой повязки на культе солдата. Ампутированная на прошлой неделе нога все еще сочилась, края раны были воспаленными и зловеще горячими, когда она касалась ее, чтобы приподнять и осмотреть получше. Один молодой доктор, присланный из столицы, сказал Фрейе, что это была газовая гангрена. Она запомнила термин, как когда-то запоминала родные звуки ванахеймской песни, а после — угловатые руны, как сумбурные тексты Писания, как цифры в отчетах мадам Лару. Запомнила и признаки: серо-синяя кожа, переходящая в синевато-багровый оттенок, крупные пузыри с темным, кровянистым содержимым, плотные и раздутые, словно лопнут вот-вот. И запах. Сладковато-гнилостный. Запах смерти. Этот несчастный поступил сюда девять дней назад. Его принесли двое приграничных солдат волоком, сгрузили на койку и умчались назад. Мужчина был не местным, плохо говорил по-французски, а по-немецки только плакал и просил о помощи, почти ничего осмысленного не мог сказать от боли, сжиравшей его с каждым днем после операции все быстрее и быстрее. Фрейя видела, как опутывающие его нити выбивались из общего полотна, они были тонкими, словно истерлись от старости в его жалкие тридцать с небольшим. Фрейя думала порой, что было бы, сумей они каким-то чудом оставить ему ногу. Качался бы он в полубреду на пороге смерти или мечтал бы о возвращении в строй, а может заглядывался бы на сестер? Многие раненые делали это. Словно это было единственным, на что они оставались способны. Она сжала губы, зацепившись за эту мысль. Когда войско четвертой армии Рейсхеера только вошло на территорию Люксембурга, высокомерные, дерзкие и беспардонные солдаты не пренебрегали возможностью схватить женщину на улице, запустить руку ей под юбку или отпустить грязный комментарий. Они вошли в страну как в мясную лавку, приглашенные Великой герцогиней. И вели себя соответствующе. Однако здесь, лежа на койках, стенающие, зависимые, они могли только смотреть, просить, молить. Те, кто чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы распустить руки, не оставались здесь — их возвращали в строй, чтобы освободить место для тех, кому оно требовалось больше. Фландрия сопротивлялась вторжению с отчаянной жестокостью, и потому солдат приносили с завидной частотой. Ее пальцы, ловкие и уверенные, работали без суеты. Резать пузыри и промывать их перекисью было не более отвратительно, чем мыть этих мужчин, кормить их с ложки или держать за руки их содрогающиеся в лихорадке тела, пока врачи привязывали их к койке ремнями. Доктор из столицы сказал, что эту рану нельзя бинтовать туго, а лучше и не бинтовать вовсе. Поэтому Фрейя накладывала повязку только на кровящую часть ноги, а вскрытым пузырям давала высыхать на воздухе. Солдат, мужчина с выцветшими глазами, смотрел в потолок красными опухшими от рыданий глазами, из горла его вырывались только булькающие, неразборчивые звуки. Фрейе хотелось прекратить его агонию, вырвать ее из его тела, но она не могла. Ныне потоки сейда были доступны ей лишь для бессильного созерцания, их нельзя было трансформировать, направить. Можно было лишь наблюдать за их завихрениями и цветом, присваивая каждому дефекту доселе ненужные и неважные слова. Слова, в которых смертные видели смысл и, говоря друг другу, обменивались информацией о потоке, которого даже не могли видеть. Пожалуй, именно это увлекло Фрейю настолько, что она не попыталась сбежать из этого смрадного, безысходного места. Она носила ту же белую одежду, что и другие помогающие здесь женщины. На руке была повязка с красным крестом, а на голове — шапочка, прячущая волосы от чужих ран или наоборот. Закончив с обработкой культи, Фрейя приложила ладонь ко лбу солдата. Он был обжигающе горяч, весь в испарине. Фрейя взяла из таза с водой тряпку, отжала, скрутив ее в жгут, и положила на его голову компресс, расправив края. Мужчина со стоном выдохнул, приоткрыл глаза, на мгновение сосредоточившись на Фрейе взглядом и вновь провалился в свою муку, скривив губы, чтобы не разрыдаться слишком уж жалко. Фрейя отошла от него к соседней койке, на которой лежал совсем юный мальчишка с суровым, цепким взглядом и крепко сжатой челюстью. Его привезли вчера, и за всю ночь он так и не отпустил своего ружья, так и не подпустил к себе ни одного доктора и ни одной медсестры. Ему не проводили первичного осмотра, побоявшись штыка. Фрейя знала, что сегодня ситуация повернется в их сторону, когда из штаба прибудет несколько солдат, чтобы конфисковать оружие и отдать подозрительному юношу несколько приказов. Его тело было напряжено и постоянно в закрытой позиции. Он был бледен и тяжело дышал, истекая холодным потом. Он прятал живот, и ощущения, подкрепленные закрученным, пульсирующим потоком сейда, подсказывали Фрейе, что вскоре мальчишка окончательно лишиться сил скалить зубы, и солдаты для его сдерживания уже не понадобятся. Однако сейчас подходить к нему все еще не имело смысла, и она обошла его койку, двинувшись с тазом с водой дальше по палате, боковым зрением наблюдая за старшей сестрой Мари, чье лицо было испещрено морщинами усталости, но чьи руки никогда не дрожали. Они с ней делили это крыло госпиталя с еще двумя девушками — Энн и Бернадетт. Последнюю перевели к ним совсем недавно, ходили слухи, что из-за какого-то случая с одним из санитаров в другом крыле. На расспросы мимоходом Бернадетт отмахивалась и краснела, а на серьезные допросы просто ради сплетен ни у кого не было ни сил, ни времени. Фрейя прошла мимо доктора Мансфельда, записывающего что-то в карту с отсутствующим выражением лица. Он за два года постарел лет на пятнадцать, и теперь его залихватские усы пробивала седина, а чарующая улыбка не появлялась больше вовсе. Он говорил с ранеными, как с поломанными механизмами, без ненависти и без любви, словно и людей в них больше не видел. Фрейе его подход больше нравился, чем нет. Это дистанцирование от эмоциональной вовлеченности в попытках сохранить собственный разум было логичным и нужным. Это было одной из вещей, что наряду с профессиональным цинизмом и отчаянной решимостью спасать то, что еще было возможно, позволяло этим слабым людям творить чары, не видя сути. Фрейя, поняв это впервые, ощутила дрожь. В тот миг дыхание ее перехватило от осознания этого. Это было гораздо более впечатляюще, чем те чары, что творили люди на бумаге с обещаниями и счетами. Это было управлением чужими жизнями, высшей формой власти и беспристрастного суда. И это… удовлетворяло. Глубоко, по-звериному. Это была сила. Не та, что рушит города, а та, что на грани жизни и смерти. Власть решать, кому дать чуть больше обезболивающего, на кого обратить внимание в первую очередь, кому и как сказать, что это его последние минуты. Она подошла к умывальнику, скребла руки щеткой и мылом, смывая невидимую скверну. В мутном отражении в жестяной пластине над раковиной она видела свое лицо — такое же как прежде, но намеренно испачканное в угольной саже, гиперболизированно хмурое. На фоне других сестер выглядеть слишком хорошо было подозрительно, и лишь оттого Фрейя пыталась придать себе вид менее привлекающий внимание. Она вытерла руки и повернулась к палате. Взгляд ее упал на нового пациента, которого только что внесли на носилках. Лицо залито кровью, грудь ходит хрипло и прерывисто. Пневмоторакс, подумал она раньше, чем поспешила пойти туда. Доктор Мансфельд уже резал мундир большими остро заточенными ножницами, Энн и Мари на маленьком переносном столике раскладывали инструменты. Фрейя была бы там излишней, и потому она остановилась, так и не дойдя до места проведения срочной операции. Вместо этого она махнула рукой такой же замершей на другом конце коридора Бернадетт и указала в сторону сестринской. Она кивнула и, скользнув взглядом по нескольким раненым, о которых заботилась, пошла к Фрейе навстречу. Сестринская была крошечным убежищем, пахнущим мылом, спиртом и остывшим чаем. Здесь, изолировавшись от стонов и взглядов, можно было на несколько минут помечтать о спокойствии и той праздности, украшавшей страны до очередной войны. Бернадетт, бледная и все еще пахнущая свежим воздухом с улицы, с облегчением рухнула на табурет, вытянув ноги. — Спасибо, что вызволила, — выдохнула она, снимая накрахмаленную шапочку. — Старшая сестра велела пересчитать бинты на третьем складе. Я думала, закоченею там. Фрейя молча налила ей чаю из фаянсового чайника с деревянной ручкой. Она наблюдала за тем, как дрожали пальцы Бернадетт, покрасневшие с мороза, как в ее глазах блестели непролитые слезы усталости. Бернадетт была слабой, но добросердечной и сострадательной. Ее особенно любили те пациенты, которым хотелось видеть в персонале друзей или семью. Эти эмпатичность и хрупкость делали ее ценной и незаменимой в определенных ситуациях. Через нее Фрейя видела отражение общего настроения и узнавала слухи, витавшие по госпиталю, казалось, так же как и болезни. — Тот новенький, с ружьем, — тихо начала Бернадетт, делая глоток. — Говорят, из его части никто не выжил. Он один. И теперь никому не верит. Фрейя кивнула, прислонившись к стеллажу с банками ваты. Слушала вполуха, размышляя о том, к кому следовало пойти после перерыва первым, сколько взять компрессов и бинтов. — Он сдастся к вечеру, — спокойно констатировала Фрейя. — У него перитонит. Боль скоро станет сильнее страха. Бернадетт посмотрела на нее с удивлением. Она казалась наивной, но никогда не оказывалась на поверку доверчивой. И глупой тоже не была. Именно от нее Фрейя узнала многие вещи, у нее научилась манипуляциям чуть более тонким и мягким, таким, от которых и так страдающие солдаты не дергались лишний раз. — Как ты можешь быть так уверена? — Он корчится, держится за живот. Скорее всего, получил осколочное в брюшину. — Ответила Фрейя. Она видела, каким плотным и истерично пульсирующим был клубок нитей в том месте, это наверняка была рана. Прежде Фрейя попыталась бы распустить нити, вытянуть их, смыть с них грязь и кровь, заполнить пустоты другими, отнятыми у воды и земли, у маленьких живых организмов. Но теперь она могла лишь переводить увиденное на язык симптомов и диагнозов и смотреть, получится ли излечить недуг при помощи тех скудных возможностей, что они имели. В этот момент в сестринскую вошла старшая сестра Мари. Ее передник был испачкан кровью и, кажется, рвотой. Тяжелый взгляд скользнул по их лицам. — Бернадетт, работа на складе завершена? — Да, — Бернадетт поднялась, схватила шапочку со стола, сжала в руках. — Запаса должно хватить еще дня на три, я уже доложила доктору Спеллеру. — Хорошо. Иди к седьмой койке и помоги Энн устроить новенького. Доктор Мансфельд извлек пулю. Бернадетт поспешно ретировалась, на ходу заправляя волосы под шапочку. Мари закрыла за ней дверь и обернулась к Фрейе. — Доктор Мансфельд сказал, ты утром заметила сыпь у пациента с двенадцатой, — начала она без предисловий. — У него поднялась температура, было принято решение об изоляции палаты на карантин. Перед ужином доктор Мансфельд проведет собрание и определит порядок на следующие две недели. Мы не будем принимать раненых это время. Так же никому не позволено уходить из палаты. В кладовой положат несколько матрасов для персонала. Ясно? — Конечно, сестра. — Фрейя кивнула, не выразив чувств по этому поводу. Мари вышла, оставив ее одну. Дверь закрылась. Фрейя задумалась о словах, повисших в воздухе. Сыпь у раненого с двенадцатой койки была мелкой, не выпуклой, идентифицировать ее как что-то конкретное без других симптомов не представлялось возможным. Фрейя могла лишь отмести смертельные версии, опираясь на легкую зыбкость потока, окружавшего того мужчину. Это было словно дрожь воздуха над концом пламени свечи, что-то незаметное и неприятное, таившееся до поры и действующее незаметно. Со вздохом Фрейя оперлась на стол локтем, уронила на ладонь голову и на несколько секунд закрыла глаза. После, услышав знакомый крик, незамедлительно встала, взяла сумку с бинтами, таз с водой и вышла из сестринской, вернувшись к своей работе.

***

Карантин превратил их крыло госпиталя в подобие заточения. Они и раньше не покидали его часто, но, казалось, что возможность сделать это делала их свободными. И вдруг лишившись ее, они оказались такими же зависимыми пленниками, как все прикованные к койкам раненые. Воздух, и без того тяжелый, стал густым от запаха лизола и тревоги. Перемещения были сведены к минимуму, тишину нарушали лишь приглушенные стоны да отрывистые команды доктора Мансфельда. Именно в эти дни доктор начал обращаться к Фрейе иначе. Сначала это был простой приказ: «сестра Флер, держи». Он зашивал того парня, который, как и было предсказано, следующим утром потерял возможность цепляться за свое ружье и уже почти — за жизнь. Фрейя держала тампоны, подавала инструменты, пока другие были заняты удерживанием изрыгающего, казалось, собственные легкие солдата, доживающего свои последние дни или, может, часы. После того случая, когда ассистировать пришлось Фрейе, а не старшей сестре Мари или Энн, которой доктор Мансфельд очень доверял, он стал обращать на нее внимание чаще. И тогда последовали вопросы. — Что ты видишь? — Спросил он однажды, указывая скальпелем на края раны, где здоровая ткань встречалась с отмирающей. Фрейя на секунду споткнулась в мыслях, услышав как эхо собственный голос. Потом сосредоточилась и, осмотрев, ответила — Розовые, бугристые. Заживает. Мансфельд лишь хмыкнул, но в его усталых глазах мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее одобрение. Он стал ее учителем поневоле, а она — его невольной ученицей. Примерить эту роль оказалось неожиданно приятно. Это сладкой болью напомнило Фрейе далекое, трепетно спрятанное в сердце детство, времена, когда отец показывал ей основы, раскрашивая мир в его настоящие цвета. В долгие часы дежурств, когда остальной персонал дремал на матрасах в кладовой, Мансфельд показывал ей то, что не доверял бы другим. Не из доброты, а из холодного прагматизма. Еще одна пара глаз, еще один ум, способный видеть и запоминать, была бесценна в этой череде отрезаемых конечностей, вскрытий, зашиваний и уборки. — Смотри. — Его голос был хриплым от усталости. Он стоял над солдатом с проникающим ранением в грудь. Фрейя смотрела, как он действовал — быстрыми, точными движениями. Игла, шприц, эвакуация крови. В своем длинном халате с неаккуратно закатанными рукавами, он ловко и умеючи играл в шахматы со смертью на чьем-то теле. Его победы, пусть не такие уж многочисленные, ощущались великими, они были его заслугой, его искусством. И он учил ему Фрейю, увидев что-то, чего в других сестрах даже не искал. Это было иным чаровничеством. Более грубым, прямым, поверхностным, отчасти несущем в себе ошибки и странные, лишние решения. Но в своей отчаянной дерзости оно было столь же могущественным, как сейд, что был привычен. Фрейя под этим чутким руководством училась читать по пульсу, цвету кожи, блеску в глазах и оттенку губ. Постоянное напряжение, чтобы видеть поток и связывать его с новыми знаниями, сказывалось на ней истощением и уже почти хронической болью в предплечьях. Руны, проступающие через кожу, были надежно скрыты под одеждой, даже их сияния не было видно никому вокруг, и постепенно Фрейя научилась игнорировать их, забывать об их существовании, пока боль не становилась невыносимой. Как-то раз, когда они вместе с Мансфельдом обрабатывали сложный перелом, он, не глядя на нее, бросил: — Как ты тут очутилась, Флер? — Как и все, думаю. Больше некуда было пойти и нечего делать, вот и все. Мансфельд принял ее ответ с неоднозначным мычанием и больше об этом не спрашивал. В ее словах была та же отстраненность, что и в нем самом. Возможно, именно это он нашел привлекательным, когда позже, спустя несколько недель после снятия карантина уже определенной и зафиксированной краснухи, попытался поцеловать ее. Это был удивительно незагруженный вечер, потому что армию переводили глубже в Бельгию, и их госпиталь больше не был ближайшим для доставки тяжело раненных. Фрейя позволила себе немного посидеть наедине с мыслями в сестринской, проверяя заполнение карт по распоряжению сестры Мари. Энн и Бернадетт пропадали на улице посменно, делая вид, что ходят на склад. Но Фрейя знала, что дело было в красивом санитаре, которого они обсуждали уже несколько дней шепотом. Доктор Мансфельд зашел в сестринскую тихо и по обыкновению спокойно. Фрейя не придала этому значения, даже когда он опустился на стул рядом с ней и наклонился ближе, задумчиво осмотрев. — Все в порядке? — Его голос прозвучал глухо, слишком близко. — Да, — ответила Фрейя, не отрываясь от бумаг. — Проверяю дозировки морфия. Он молчал секунду, а затем его пальцы легли на ее запястье. Пыльцы были чуть влажные, будто от волнения, но главным был сам факт прикосновения — слишком личное и откровенное, то, чего раньше не происходило. Фрейя замерла, обдумывая это. Прежде чужие руки на ее теле редко приводили к чему-то хорошему. — Ты никогда не дрожишь, — прошептал он. — Даже когда все вокруг теряют голову. Прежде чем она успела отреагировать, сказать хоть что-то или отстраниться, он наклонился и прижался губами к ее губам. Поцелуй был сухим, каким-то вымученным и пах лизолом и табаком, который курили здесь практически все. Губы Мансфельда были шершавыми от потрескавшейся кожи, ненастойчивыми. В поцелуе не было страсти, только отчаянная попытка получить немного тепла и ласки. Фрейя не ответила на поцелуй и не оттолкнула. Осталась на месте с открытыми глазами и напряженным телом. Ей нужно было быть готовой сорваться и побежать, нужно было видеть опасность каждую секунду. Ее разум, всегда работавший быстрее сердца, пронес за эти секунды целую череду мыслей. Доктор отстранился, сел прямо, опустив глаза. Он потер пальцами подбородок и вытер и так сухие губы с досадой. — Прости, Флер, — пробормотал он. — Это было… непрофессионально. — Да, — согласилась она, не зная, как следовало реагировать, что говорить. Тело подсказывало убегать, разум искал возможности выкрутиться, а сердце сжималось в странном предвкушении. — Было. — Ты ведь не скажешь… — Начал он и замолк, взмахнув рукой. Не смог подобрать слов. — Не скажу. — Фрейя отложила ручку, переложила карты, лежавшие на коленях, на стол. Неловкость сгущалась в воздухе с каждой секундой, а фигура доктора Мансфельда все больше горбилась. — Это не имеет значения. — Что же тогда имеет значение? — Он поджал губы. Выглядел задетым, но не злым. Больше даже разочарованным. Думал ли он, что Фрейя с пылом откликнется на его смелый шаг? Принимал ли профессиональный интерес за влечение? — Работа, — ответила она, глядя на него прямым, не моргающим взглядом. — То, чему вы меня учите. То, что позволяет людям выживать. Давайте не будем портить это ненужным и неважным, Эмиль. Мансфельд выдохнул, будто сдулся весь. Он закрыл глаза, покачал головой и снова посмотрел Фрейе в глаза, тонко улыбнувшись. — Я прошу у тебя прощения за свою слабость, Флер. Смею надеяться, ты не откажешься и дальше работать со мной. Я пойму, если ты напишешь заявление о переводе. — Не напишу. — Фрейя встала вместе с ним, ответила кивком на кивок. — Доброй ночи, доктор. — Доброй, сестра. Он вышел, оставив ее одну. Фрейя провела языком по губам, коснулась их пальцами. Не было вкуса, да и запаха уже не ощущалось. Только фантомное ощущение тепла и чужого дыхания на лице. Как давно это было? Она снова села на стул и стянула с головы шапочку, запустив руку в волосы. Неуместный смешок сорвался с губ, а после Фрейя, не сдерживаясь, позволила себе негромко рассмеяться. Доктор Мансфельд… Эмиль был хорошим человеком, он был умен и привлекателен, несмотря на жестокий отпечаток, оставленный на нем нервной изматывающей работой. Он пытался сделать из Фрейи равную, не думая о ее компетенции и поле, и даже после отказа остался вежлив и понимающ. Трудно было не признать, что такого мужчину хотелось рядом. В конце концов, как и ему, Фрейе хотелось хотя бы на мгновение ощутить что-то согревающее и нежное среди безумия, творившегося вокруг. Но это было бы опасной, рискованной слабостью — подпустить кого-то, даже на время, так близко. Это не стоило ее жизни, ее цели. Фрейя открыла карту, которую не закончила проверять, и вернулась к чтению, игнорируя собственные мысли.

***

Следующие несколько дней прошли в натянутой вежливости. Доктор Мансфельд был корректен и сдержан, его прикосновения, когда он передавал инструменты, стали абсолютно безликими. Но что-то изменилось. Теперь, когда их взгляды встречались над операционным столом или над очередной койкой, в его глазах было больше, чем прежде. К изнуренности добавилась печаль, а циничная отстраненность иногда сменялась задумчивостью. Однажды вечером, когда палата погрузилась в тревожный предрассветный сон, он подошел к ней, пока она поправляла капельницу раненому с сепсисом. — Сестра, — сказал он тихо. — Когда закончишь, зайди в перевязочную. Фрейя кивнула, но на встречу пришла позже, чем рассчитывала. После капельницы сестра Мари нагрузила ее еще несколькими делами, в том числе отправила на склад, где Фрейя пробыла слишком много времени в поисках затерявшихся куда-то колб. Поэтому в перевязочную она пришла спустя несколько часов и доктора там ожидаемо не обнаружила. Он нашелся в сестринской, смотрел на чашку чая, остывающую достаточно стремительно. Подмышкой он держал книгу. — Ты долго. — Простите, доктор, было много дел. — Разумеется. — Он поднялся и открыл Фрейе дверь — сначала из сестринской, потом в смотровую. — Прошу, присаживайся. Фрейя опустилась на стул, и Мансфельд вручил ей книгу, которую нес. Это оказался анатомический атлас, потрепанный, явно из личной коллекции, может даже тот самый, по которому доктор сам обучался в университете. Фрейя подняла голову, озадаченная. — Ты быстро учишься. Быстрее, чем кто-либо, кого я видел. Но скорость без фундамента — путь к ошибке. Он подошел к ней и, не забирая книги из рук, открыл ее на иллюстрации человеческого торса, где мышцы и сосуды были изображены послойно, с выносками и описаниями по краям страниц. Все свободное место было исписано пометками, и в почерке угадывался Мансфельд. Значит, книга действительно принадлежала ему. Фрейя сжала атлас чуть крепче. — Ты знаешь, где резать, что пережать, чтобы остановить кровь. Но не всегда понимаешь, почему именно там и почему так. Я собираюсь это исправить. — Его улыбка неожиданно сильно задела Фрейю. Все здесь отвыкли от его жизнерадостного вида, уже почти забыли, что он вообще прибыл сюда улыбчивым и полным сил. Не обратив внимания на растерянность ученицы, Мансфельд начал свой настоящий урок. Это больше не было практикой, не было ни спешки, ни отвлекающих факторов. Только ровный голос, ночь за окном и поток информации, ухватываемой Фрейей с непривычным трудом. Он объяснял ей ход крупных артерий, показывал на костях, как крепятся мышцы, где проходят нервы. Фрейе не к чему было привязывать эти знания, поток перед глазами был однородным, стабильным, и потому приходилось стыковать слова друг к другу, запоминать их вот так, вслепую. Это был новый язык, описывающий ту же реальность, которую она знала всегда, но на котором она теперь могла бы говорить с этими смертными на равных. Эмиль делился с ней той медициной, которую Фрейя еще не знала, и это был очень щедрый дар. — Почему я? — Спросила она наконец, глядя на него поверх раскрытого атласа, когда его речь стала наполняться паузами и зевками все больше. Мансфельд отложил в сторону бедренную кость, о которой говорил. — Потому что, когда эта война закончится — а она когда-нибудь закончится, — это останется с тобой навсегда. Знания всегда найдут свое применение, Флер. Фрейя промолчала, глядя в чужие глаза пристально и прямо. Мансфельд выглядел усталым и сонным, но отчего-то довольным. От него не чувствовалось той досады и неловкости, что преследовала его по пятам после поцелуя. Впервые за сотни лет здесь, кто-то давал что-то Фрейе просто так, в дар, без выгоды и без обратной услуги. Прежде встречаемая доброта была понятной — люди проявляли ее и получали что-то в ответ. Томас получил заботу и компанию, мадам Лару получила работницу, другие люди, множество людей, получали что-то еще или то же самое. Мансфельд, отдавая свое знание, не получит выгоды: Фрейя не пойдет за ним, когда война закончится, не отблагодарит своим телом, не заплатит и не расскажет чего-то ценного взамен. — Спасибо. — Сказала она.