Брисингамен

Фрейя выбрала место у прохода. С него иллюминаторов было особо не видно, а путь эвакуации был совсем рядом, не пришлось бы переступать через соседей и толкаться, чтобы поскорее выбраться. Кроме того, это был хвост — люди говорили, что в хвосте лететь безопаснее. Страх, приевшийся, утомивший и все равно неотступный, прятался в груди, волнами расходясь по всему телу. Всего несколько недель назад, в ноябре, какой-то безумец захватил самолет в Портленде, и его так и не нашли, что позволяло допускать, что он волен повторить свою аферу в любом другом аэропорту на любом другом рейсе. На высоте многих километров над землей оказаться лицом к лицу с риском свободного падения… Фрейя подумывала добраться сначала до западной Европы, а там воспользоваться морским путем, но это грозило тратой значительно большего количества времени, а до Штатов хотелось добраться поскорее. Лететь было опаснее, но вместе с тем разумнее. Да и корабли, переплывающие Атлантику, не навевали хороших воспоминаний. Заняв свое место, Фрейя убрала маленькую кожаную сумку под переднее кресло и села, плотно прижавшись спиной к спинке. В салоне было шумно, люди толкались, спеша разместить свои чемоданы на полках вперед соседей, переговаривались, обсуждая планы. Для многих этот рейс был первым, и они восторженно озирались, касаясь подголовников и откидных столиков, пока глаза их искрились от радости. Кто-то, как и она, сидел в своем кресле, нервно наглаживая металл подлокотников или теребя в пальцах шлевку ремня. Дыхание у этих людей было медленным и глубоким, словно они заранее пытались успокоить себя, подвести к состоянию транса и пропустить весь полет, погрузившись глубоко в собственный разум. Стюард, юноша с выверенной, любезной улыбкой, показывал, как использовать кислородную маску, как надуть спасательный жилет. Фрейя наблюдала за этим не так уж пристально, но в достаточной мере внимательно. Запомнила расположение выходов, модель поведения, которую ожидали от пассажиров. И при взлете ее сердце почти не сбилось с ритма. Длительный трансатлантический перелет, смена часовых поясов, замкнутое пространство салона и множество разных утомленных, раздражительных и просто неприятных личностей бок-о-бок, казалось, должны были создать взрывоопасную смесь, однако в действительности на удивление работали напротив успокаивающе. Ощущение совместности, коллективности ободряло, как ободрял и сам полет, шедший по плану. Быть в воздухе вне потока, вне силы Радужного моста было странно. Фрейя ожидала то же ощущение ужаса, с каким была знакома, но полет дал нечто совсем новое. Ни о каком контроле все еще не шло и речи, но и о его полном отсутствии теперь — тоже. Самолет был управляем. Пилоты, диспетчеры — они были теми, кто делал свою работу, кто держал ответственность за людей на борту, и это понимание было достаточным для того, чтобы переложить тревоги на их плечи. Фрейя откинула голову, прикрыв глаза. Сколько бы ни проходило лет, каждый раз было так глупо и смешно вверять себя в руки людей. Думать о них как о равных, а зачастую и как о превосходящих ее по силе, значимости, влиянию на события. Люди проживали свой короткий век, карабкаясь так высоко, как позволяли им силы, и распоряжались своими возможностями мудро и совсем нет. Неоднозначность, изменчивость, хаос в их сердцах — это было чарующе. Они были сравнимы с дикой природной силой, они были ее порождением и ее же смертью. Через двенадцать часов самолет совершил посадку в аэропорту солнечного, пахнущего свободой и весельем Лос-Анджелеса. Он пестрил красками, звучал музыкой, лившейся отовсюду: из машин с открытой крышей, из маленьких кафе, из телевизоров, пирамидой составленных у витрины. В сравнении с Восточной Европой, Лос-Анджелес представал брызгами фейерверка, который способен был отвлечь все внимание на себя, скрыв за своим шумом всех тех, кто желал скрыться. Было странно снова быть в Новом Свете спустя столько лет, но вместе с тем любопытно узнать, изменился ли он так сильно, как говорили об этом в газетах. В памяти эта земля отпечаталась холодом, голодными бунтами и наглухо застегнутыми платьями. Но теперь, стоило аэропорту раскрыть двери, мир встречал гудящими в пробке автомобилями, громко болтающими девушками, разодетыми в яркие, короткие юбки, украсившие себя большими круглыми серьгами и высокими прическами. Самым непривычным были улыбки — все вокруг улыбались, а стоило пересечься глазами, кивали, здороваясь. Словно делились своей жизнерадостностью с окружающими. Европа не была так приветлива. Быть может, дело было в климате. Через дорогу, прямо рядом с поджидающими новоприбывших таксистами стоял мужчина в ярком, привлекающем внимание костюме, в цилиндре, выкрашенном в цвета флага. В руках у него были множество флажков и значков с кричащими, крупными надписями, призывающими к миру. Люди обходили его, мало обращая внимание, очевидно, привыкшие к этому так же, как они привыкали ко всему. Фрейя поймала такси. Водитель, чернокожий мужчина с седеющими висками, назвал ее «мэм» и спросил, нравится ли ей погода. Фрейя коротко улыбнулась. — Солнечно. Там, откуда я приехала, солнце редкий гость. — А я сразу понял, что вы не местная, мэм. Первый раз в Лос-Анджелесе? — Он поймал ее взгляд в зеркале заднего вида, подмигнув, словно ему было лет тридцать и он собирался закадрить ее, пассажирку на заднем сидении, утром четверга. Это вдруг рассмешило, и по улыбке водителя Фрейя догадалась, что именно этого он и добивался. Ловкий способ расположить к себе, которым он не мог пренебрегать, если хотел оставаться за рулем. Слухи о протестах доносились через океан отрывочно, приукрашенно, но все же вводили в общую суть происходящего. Равенство. Люди снова боролись за равенство, как боролись за него из века в век. За равенство боролись рабочие, чернокожие, женщины, гомосексуалисты — все вокруг вели свою борьбу с обществом, игнорирующим их права, не признающим их своей частью. Многие из этих борцов складывали на алтарь сопротивления свои жизни, так и не застав успеха начинания. Они боролись ради будущего, ради тех, кто после них смог бы жить лучше. В этом было так много самоотверженности и человеколюбия. — Можно и так сказать. Я жила в Бостоне много лет назад. — Фрейя поддерживала разговор, глазами скользя по водителю и мелочам, разложенным им по приборной панели, позволяя мыслям течь сквозь нее, не цепляясь за них. — Много? — Водитель рассмеялся. — Да вам, мэм, не дашь больше тридцати. — Он свернул с шоссе на поворот к жилым районам. — Приехали отдохнуть? — Планирую искать работу. — Работа в Калифорнии? Вы актриса, мэм? Мне стоило догадаться, что западная красавица тут не просто так. Фрейя рассмеялась, отведя взгляд в сторону. Беззастенчивые комплименты были обычным делом, они не вызывали эмоций, они были социальной условностью, верными спутниками ее слишком медленно стареющего тела. Иногда им все же удавалось задеть что-то, тронуть и раствориться теплом по сердцу, но едва ли подобных случаев наберется с сотню. Они все были… незначительными, неважными, не теми. — На самом деле, я врач. — Врач? — Удивление, появившееся в голосе водителя, было забавным, хотя и ожидаемым. В самом деле, женщины едут в Лос-Анджелес не ради работы в больнице. Было бы намного проще и Фрейе приехать сюда за большой американской мечтой. Светить лицом в утренних телешоу или завлекать клиентов улыбкой. Это было бы легко. И чертовски небезопасно. — Скажете, они здесь не нужны? — Что вы, мэм. Врачи везде нужны. Сами знаете, как сейчас дела идут… — Он снова глянул в зеркало, дернув щекой. Перед глазами встал тот мужчина в ярком костюме и цилиндре, выступавший против войны. Автомобиль затормозил, плавно качнувшись. Висевший на зеркале болванчик затрепыхался, болтая ножками. Водитель, закинув локоть на подголовник своего же кресла, обернулся, широко улыбаясь. — Уверен, вы без труда найдете себе местечко здесь. Фрейя потянулась к бумажнику под его внимательным взглядом и уже совсем скоро стояла на тротуаре со своим чемоданом, провожая авто за поворот. После все закрутилось рутинно споро. Новые места давно перестали сбивать с толку — все города в общей сути были одинаковыми, изменялись лишь планы застройки, но и их легко было предугадать, узнав немного о местности и истории. Не в пример любопытнее было время. Оно шло гораздо медленнее, чем в других мирах, ощущалось как постепенно застывающая капля смолы вокруг трепыхающегося комара. И все же эти комары один за другим успевали делать открытия, привносящие в жизнь удивительные вещи. В прошлом Фрейе больше всего пришлось по душе, когда люди открыли выработку и использование электричества. Это был исторически переломный момент, и всеобщая эйфория захлестнула мир, по которому электричество проскочило разрядом молнии. Люди находили своему открытию самые удивительные применения, и теперь, спустя годы, вокруг все было основано на электричестве. Это было… удобно. Очень удобно, в самом деле. Зажечь свет без чар или спичек или посмотреть телевизор, из которого можно было узнать о чьих-то жизнях, о событиях далеких стран. Можно было и просто расслабиться за просмотром вечерних шоу, выпив прохладительных напитков из холодильника. Фрейе очень нравилось это время на Земле. Это так же было хорошим способом оставаться вовлеченной. Помогало налаживать связи, заводя с коллегами не обязывающие к продолжению диалоги о последних новостях, о новом выпуске передачи или назойливой рекламе. Эти маленькие разговоры поощрялись обществом, делали людей ближе расположенными, податливыми. Поговорив с кем-то в лифте пару-тройку раз легко после называть человека приятелем и здороваться, пересекаясь в больничном кафетерии. Легко получить немного информации, обменявшись сменами. Легко попросить ключи, в нужный момент прикрыв чью-то спину. Мир вокруг будто бы стал в разы ярче, громче, требовательнее. В людях проснулась с новой силой жажда, и открытия посыпались одно за другим, приводя, порой, к вещам все таким же прозаичным — войнам, голоду, массовой смерти. Спустя столько лет все это… стало скучным. Воевали боги, люди, воевали даже животные, грызущиеся за территории и самку. В войне не было интереса, покуда в нее нельзя вмешаться. Технологии — вот, что было увлекательно теперь. Постоянное изучение и освоение нового приносило почти забытые восторг и удовольствие. И Фрейя с наслаждением окунулась в это море новизны. Так или иначе, эти несколько лет должны были стать отправной точкой — периодом, за который она адаптируется во вновь изменившимся социуме, освоится и составит план переездов по континентну. Потратить немного времени на то, чтобы просто… быть, пока время позволяло это, показалось неожиданно забавной идеей. Прежде события и время не дозволяли праздности, но теперь Штаты говорили о новой эпохе, выкрашенной в оранжевый, выряженной в короткие юбки и круглые серьги, пахнущие травкой и поющие о свободе нравов. Охота на ведьм на время стихла, уступив дискотекам и Звездным войнам. Едва закрепившись на месте, Фрейя стала прощупывать почву. Нравы Нового Света были свободнее, развлечения — доступнее. Кинотеатры были особенно увлекательны. Атмосфера в этих бывших концертных залах и театрах взвивалась, вихрилась и пульсировала по-новому живо. Энергия казалась моложе, гуще, касалась пальцев, пытаясь увлечь за собой. Фрейя, увидев касание, но не ощутив его, отдернула руку с опостылевшим, гадким чувством горести, сосредоточившись вновь лишь на экране, где мистер Рочестер лежал в постели безвольным грузом, пока пламя облизывало стены его спальни. Люди в зале, в основном молодежь и преданные поклонники книги, не оставили ни единого свободного места. Заполненный зал вздыхал, охал и плакал с потрясающей синхронностью, и эта атмосфера не могла не трогать, увлекая за собой, даря ощущение единства и беззаботности. В темном зале перед экраном единственным, что имело значение, была любовь Джейн и Эдварда. И это было… освобождающим. Фрейя вышла из кинотеатра субботним вечером. Воздух после душного прокуренного зала был приятно свеж, в нем чувствовалась прохлада и землистая влажность. Дождь закончился совсем недавно, и весь тротуар был покрыт струящимися к стокам лужами и одинокими кляксами разбившихся дождевых капель. Ей пришлось пойти по проспекту, чтобы не увязнуть каблуками в мокрой грязи парка, через который она обычно срезала путь домой. Час был уже поздний, но рядом с магазинчиками и кафетериями тут и там собирались группы юношей и девушек в блестящих кофточках и брюках-клеш. Обрывки их разговоров были полотном хаоса мыслей и планов без начала и конца. А нити, исходящие из их юных тел, ласкали взгляд насыщенностью и спектром оттенков. Их связи были плотными, сильными, не запятнанными, красивыми. Бывало, Фрейя цеплялась за них, за таких вот молодых людей, перенимала их идеи и пробовала что-то новое, посещала новые места, о которых не знала прежде. Лос-Анджелес, к счастью, был огромен, и изучать его можно было, не беспокоясь о том, что интересные места закончатся. К тому же, время на их посещение было ограничено работой, требовавшей порой непомерно много времени и сил. Фрейя не ощущала истощения, но даже обычная физическая усталость уже была плохим знаком. В такие дни Фрейя думала о том, как ощущали себя ее коллеги, работающие больше часов. Если она была усталой, они, верно, должны были быть на грани своих возможностей. Это было либо потрясающей самоотверженностью, либо величайшей глупостью. Фрейе не удалось получить ту работу, на которую она рассчитывала, однако должность в лаборатории тоже была неплоха. За нее меньше платили и меньше уважали, но график был гибче, чем у медсестер и врачей, а времени для самообразования — больше. К тому же, местная администрация относилась к медперсоналу как к расходникам, несмотря на ситуацию в стране, и безопаснее было отсидеться внизу, нежели выступать в первых рядах. Средств хватало, чтобы снимать небольшую квартирку в двадцати милях от центра. Арендодателем была милая женщина, владевшая зданием после смерти мужа. Она сдавала большинство квартир в доме, а сама жила на первом этаже. Пару раз в месяц она угощала всех выпечкой, когда заходила за деньгами. Это был хороший дом и хорошая квартира, пожалуй, даже лучшая из всех, в которых Фрейе довелось пожить. В этом месте даже активное общение с соседями не ощущалось опасной тяжбой и приносило некое удовлетворение. В один из таких дней, когда ребята из квартиры напротив решили устроить барбекю и обошли всех соседей, пригласив присоединиться, Фрейя с неожиданной легкостью подумала, что ей нравится это. Нравится быть частью происходящего вокруг, а не наблюдать со стороны. Это должно было испугать, как прежде пугали любые привязанности, оборачивающиеся расставанием раньше, чем потерей. Но страха не было. С каждым прожитым десятилетием хотелось все сильнее ощутить человечность — и эта мысль казалась прекрасной и разрушительной одновременно. Фрейя вынесла на задний двор вишневый пирог — единственный, который удавался достойно. Соседи к тому моменту уже расставили садовую мебель, Клара и Мэделин из 2Б сервировали стол, обсуждая планы на завтра. Джейсон из 3А и Хэнк из 3Б жарили мясо, у обоих в руках было по бутылке пива, они говорили о прошедшем бейсбольном матче и явно снова не сходились в своем мнении касательно выбора питчера. Их жены, Элен и Нэнси, шептались о чем-то, приглядывая за детьми. Миссис Миллер суетилась между всеми ними, рассказывая о сборах на ремонт тем, кого прежде не удалось застать дома вчера вечером. Картинка выглядела естественно, она таковой и была — мгновение жизни, наполненное праздными разговорами, переживаниями о мелочах, смехом и легкостью. Фрейя с пирогом в руках и в яркой, трепыхающейся от ветра зеленой юбке, вписывалась в него идеально. Ее губы тронула улыбка, едва эта мысль сформировалась окончательно. Что-то грузное и холодное внутри треснуло, позволив сделать глубокий вдох. Пахло жареным мясом, скошенной травой, приторными духами Мэделин и радостью. Фрейя не смотрела на небо довольно давно и поймала себя на том, что больше даже не испытывает желания сделать это. Надежда, скребущаяся внутри так невыносимо долго, осела, как оседает пыль после взрыва. Враз все показалось понятным — ничего не изменится. Небо не разверзнется радужным сиянием, ее настоящее имя не прозвучит из чьих-либо губ, нити не вернутся в поток, не будет никакого «однажды». Будут только люди — эти и другие, и не было никакого смысла в том, чтобы вечно прятаться от них в раковине, страшась привязаться. Расставания с ними не ранят ее сильнее, чем есть. Эта горстка незнакомцев, живущая по соседству, чувствует себя счастливее и живее, сближаясь друг с другом. В то время как Фрейя ускользает отовсюду как последний снег в начале марта, не оставляя за собой ничего. В конце концов, ведь не было ничего ужасного в том, чтобы поймать и сохранить в памяти несколько хороших мгновений. Она поставила пирог на общий стол, и Мэделин тут же вовлекла ее в спор. — Фрэнни, согласись, мужчины ведь совершенно точно предпочтут платье, а не брюки. Здесь ведь не о чем даже говорить. — Мэделин демонстративно покружилась, красуясь своим новым платьем с ярким пояском и белым воротничком. — Но это же глупо! — Клара, казалось, была готова взорваться. Очевидно, спор длился уже долго, и притянуть в него третью сторону было единственным шансом его разрешить. — Это пережиток прошлого, сейчас все одеваются так. Почему я вообще должна одеваться так, как нравится мужчинам? На Кларе были джинсы-клеш. Из плотной синей ткани, с удобными карманами — сейчас их было достать в разы проще, чем еще десять лет назад. Волна, поднятая движением за феминизм, пронеслась по миру моды как ураган и превратила мужскую рабочую одежду в ее стильную и общедоступную версию. Сейчас, в веху борьбы против стереотипов, подавляющее большинство женщин пытались поддерживать друг друга в самовыражении и независимости. Однако… Мэделин и Клара никак не могли найти общий язык, несмотря на то, что жили и учились вместе. — Ты буквально обесцениваешь все, за что мы боремся. Это эгоизм. — Ты? Ты обвиняешь меня в эгоизме? Фрейя, сделав шаг назад, едва успела отойти с пути, по которому взлетела рука Клары, вцепившаяся в волосы Мэделин. Та закричала и ответила тем же, дернув Клару за косу. На мгновение все вокруг замерли от шока, а после пришли в хаотичное движение. Элен бросилась разнимать, миссис Миллер пыталась всех успокоить, Нэнси подхватила на руки зарыдавшего от страха сына. Задний двор настиг хаос. Фрейя попыталась помочь Элен, схватив Клару за пояс и оттаскивая ее назад. Это длилось какие-то мгновения и прекратилось дурацким и неожиданным образом — на них всех, вовлеченных в это безумие, обрушился поток воды. Поднялся визг, дерущиеся девушки расцепились, и теперь уже все пытались спрятаться. На мгновение показалось, что начался ливень, однако громкий смех и язвительные комментарии про сцепившихся пташек быстро обличили в случившемся Хэнка. Он, закусив зубами сигарету, управлял садовым шлангом, поливая всех без разбору. Закономерно, это привело к перенаправлению гнева. Вымокшие женщины, объединенные общим негодованием, бросились к Хэнку, пытаясь вырвать из его рук шланг и облить в ответ. Фрейя, оказавшись в эпицентре, поддалась порыву с неожиданным рвением. Она схватила шланг в самом низу, пальцы скользнули по мокрой поверхности, но она удержала, потянула на себя и крутанула как лассо. Хэнк, смеясь так, что сигарета выпала изо рта, не ожидав напора, сдался и принялся закрывать лицо руками. Струя воды дернулась вверх, окатив его с головой. Кто-то засмеялся, и все остальные подхватили. Шланг переходил из рук в руки и в итоге оказался у Мэдди — дочери Элен, которая лучше всех справлялась с тем, чтобы поливать всех взрослых в равной степени беспощадно. — Сдаюсь! Сдаюсь, черт возьми! — Хэнк поднял руки, отступая к грилю, где мясо начинало подозрительно дымиться. — Мясо! Спасите мясо! Джейсон, успевший спрятаться за грилем и чудом оставшийся почти сухим, перевернул стейки, скептически качая головой. Элен, мокрая с головы до ног, выжимала волосы, но улыбалась так широко, словно ничего веселее в жизни не происходило. Мэделин и Клара, забыв о ссоре, стояли плечом к плечу, добровольно подставляясь Мэдди. Фрейя, тяжело дыша, отступила назад. Ее зеленая юбка прилипла к ногам, белая блузка промокла насквозь, волосы рассыпались из прически и теперь тяжелыми прядями падали на лицо. Она была мокрой, растрепанной и довольной. Вода была теплой и чистой, а атмосфера вокруг — такой непринужденной. Клара, встряхнув волосами, намеренно забрызгала только выбравшегося из укрытия Джейсона, заставив его позорно закричать. Он попытался найти понимание у жены, но Элен вместо поддержки помогла дочери поднять шланг повыше, и струя воды ударила его прямо в лицо. Новый всплеск хохота прокатился по заднему двору. Хэнк, отряхиваясь как огромный пес, только усмехнулся: — Какое вероломство! Никто не умеет проигрывать с достоинством в наши дни. Миссис Миллер, в какой-то момент успевшая занять кресло за столом, качала на коленях Томми, теперь улыбающегося и хихикающего над мокрыми родителями. Он сам был единственным сухим человеком и, по всей видимости, был этим страшно недоволен. Фрейя села на мокрый шезлонг, скривившись от ощущения сырой, стягивающей тело одежды. Рядом с ней приземлилась Нэнси, устало вытянув ноги. Босоножки она держала в руке, с них текла вода. Люди вокруг смеялись, суетились, перебрасывались шутками. Кто-то все же принес полотенца. Хэнк — холодное пиво из дома. Джейсон наконец снял мясо с огня, и запах жареного стал еще гуще. Никто больше не злился и не спорил, словно забыв, с чего все началось всего пол часа назад. Даже испорченная прическа и мокрая одежда казались лишь поводом для шуток, а не для обид. — Ты сегодня много улыбаешься. — Нэнси зачесала прилипшую ко лбу челку назад, вздохнув. Глазами она наблюдала за сыном в руках миссис Миллер. Он все еще порывался плюхнуться в лужу, образовавшуюся на газоне в месте, где Мэдди бросила шланг. — Я говорила Хэнку, что тебе просто нужно дать время освоиться. — Она подмигнула и отклонилась, оперевшись спиной на плечо Фрейи. — Тогда давайте за это выпьем! — Мэделин появилась рядом из ниоткуда, стащила Фрейю с шезлонга, сунула ей в руку прохладную бутылку пива и потащила к общему столу, где уже рассаживались остальные. Нэнси, потерявшая опору, распласталась на шезлонге и бросалась проклятьями, пока ее муж не поднял ее на руки и не донес до общего стола. Вечер тянулся медленно, как жидкий мед. Беседы перетекали одна в другую, разделялись и сплетались снова. Фрейя сидела рядом с Мэделин, напротив Элен и Джейсона. Во главе стола в самом комфортном кресле миссис Миллер рассказывала, как они с мужем много лет назад путешествовали по штатам на синем Понтиаке сорок девятого. Пиво в пластиковом стаканчике нагрелось и выдохлось, стол практически опустел. От вишневого пирога остался один кусочек, за который взглядами боролись Мэдди, Томми и Хэнк. Фрейя наблюдала за ними, даже не сомневаясь, что Хэнк собирается победить со всей серьезностью. Ему было почти сорок, он трудился в юридической конторе в центре, но при этом со своей семьей и друзьями вел себя так, словно сам являлся старшекурсником из футбольной команды. В этом было что-то, и было ясно, что именно это заставляло Нэнси всегда смеяться рядом с ним. За своими размышлениями о соседях Фрейя пропустила часть истории и вернулась к ней, когда миссис Миллер уже говорила об Аризоне, где они с мужем чуть не заглохли посреди пустыни, и как им помог местный механик, который взял плату шестью банками домашнего персикового джема. — И представьте себе, — голос миссис Миллер был низким, с хрипотцой, которую дают годы и бессонные ночи, — этот джем моя мама всегда ставила на стол на День Благодарения. Он был таким вкусным. Джордж всегда ругал меня, что я так и не научилась у мамы делать его сама. — А где теперь тот Понтиак? — спросила Мэделин, подперев щеку рукой. — О, дорогая, — миссис Миллер вздохнула с улыбкой. — Джордж тратил на ремонт этой развалюхи все свои силы. А когда его не стало, он окончательно заглох. Я сдала его на металлолом. — Она усмехнулась, покачав головой. — Держу пари, старик забрал его с собой, чтобы гонять на нем в лучшем мире. — Хэнк, изрядно захмелевший и разморенный, все же добрался до пирога раньше детей. Нэнси попыталась стукнуть мужа, смутившись грубой шутки. Но миссис Миллер рассмеялась и замахала руками. — Если мне придется ездить на этой колымаге даже после смерти, это будет сущий ад. Все снова засмеялись. Фрейя опустила взгляд на свои руки, заморгав. Весь вечер она непроизвольно наблюдала за нитями, что вились вокруг соседей, пересекаясь, связываясь и путаясь, глаза ощущались уставшими. Она вдруг подумала, что никогда не рассказывала ничего вот так кому-то. Ее воспоминания были усыпаны осколками, пахли кровью, звучали криками и стонами. Не все они были такими, в самом деле, не все. Ее жизнь была долгой, такой чертовски долгой в сравнении с третью века этой милой доброй женщины, само собой за это время произошло много светлых и прекрасных событий. Почему она перестала думать о них? — А у тебя есть для нас история, Фрэн? — спросила Элен. Ее взгляд был мягким, заинтересованным, без тени любопытства, которое требовало ответа. Простое приглашение поделиться, как и для всех остальных ранее. Фрейя сглотнула, чуть замешкавшись. О чем говорить? Разумно ли делиться чем-то настоящим? Но прежде чем Нэнси, уловившая неловкость, смогла перевести внимание на кого-нибудь другого, Фрейя начала говорить: — Когда я была маленькой, отец подарил моему брату кабанчика. — Нужно было подбирать слова с осторожностью, не упоминать странных деталей. — Он был без ума от него и всюду брал с собой. Это порядком раздражало, на самом деле. За столом раздалось несколько смешков. Клара зашептала что-то Мэделин на ухо. Фрейя, не смотря ни на кого, продолжила: — За домом был лес и высокий холм, куда мы часто убегали с братом. Конечно, он стал водить кабана и туда тоже. Один раз он не уследил, и тот сбежал в лес. Мы искали его до поздней ночи, и брат уже был весь в слезах, что потерял кабанчика насовсем. В итоге нам, конечно же, пришлось попросить помощи у отца, и на поиски отправились все в округе. Мы потратили на это всю ночь, а вернувшись к утру нашли этого кабанчика на заднем дворе, спящим с козами. Брат хотел забрать его в свою комнату, но тот ни в какую не шел. В итоге они оба заночевали с козами. Всю неделю от брата несло так, что отец отказывался пускать его в дом. Чтобы не бросать его одного, мы стали есть на улице. И делали это после даже без причины. Фрейя умолчала о том, что кабанчика выковали дверги, что отец был королем, что брат в конце концов нашел выход, зачаровав своего кабана быть всегда чистым. И все равно соседи слушали историю с интересом, улыбались и смеялись, а после начали рассказывать о собственных похожих воспоминаниях о братьях и сестрах, о домашних животных и детстве в пригороде. Ничто их не смутило, не вызвало подозрений. Фрейя не назвала ни одного имени, опустила так много, но все же это было историей из ее жизни. Настоящей историей, которая принадлежала ее настоящей жизни. Не слишком уж интересной историей, сущей мелочью в сравнении с гораздо более важными случаями, и все же. Она не говорила о ней с тех пор, как оказалась на Земле и стала проживать чужие жизни, примеряя на себя выдуманные имена и истории. Вновь вспоминать о чем-то столь далеком было болезненно приятно. Словно нажимать на перенапряженные, спазмированные мышцы — больно в моменте, но расслабляюще в перспективе. — А что стало с кабанчиком? — Томми, зевая, прервал рассказ Джейсона о попугае его старшей сестры, которого он учил непристойным фразочкам. Все взгляды обратились к Фрейе. — Он прожил очень долгую жизнь. Мой брат заботился о нем больше, чем обо мне. — Она не стала уточнять. В действительности, Фрейя даже не знала, жив Гуллинбурсти или нет, не знала, чего бы желала ему больше. Он был сильно привязан к Фрейру. Без него он, должно быть, совсем не знал, как существовать дальше. Как и она, в этом они были до смешного похожи — оба зависели от того света, каким Фрейр согревал всех вокруг. Томми, повернувшись к своей матери, со всей серьезностью сказал: — Давай в следующий раз заберем у бабули одного поросенка? Я буду за ним ухаживать, обещаю. Нэнси, улыбаясь, погладила его по волосам, прижав к себе в полуобъятии. — Поросятам не место в квартире. Им нужно много места и друзей, понимаешь? — А что на счет щенка, парень? — Хэнк нагнулся, заглянув сыну в глаза. — Заведем одного, если мама разрешит, хочешь? Глаза Томми загорелись, когда он резко закивал, перестав зевать. Нэнси выдохнула, сразу признав свое поражение в споре, хотя и посмотрела на Хэнка с осуждением — они не были готовы к этим тратам и обязательствам. Беседа за столом вновь оживилась, когда Джейсон влез с советами о породах собак, а миссис Миллер принялась спорить с ним, рассказывая о самой умной и преданной дворняжке, которая была у нее в детстве. Фрейя с благодарностью выпала из обсуждения, снова погрузившись в размышления о своей новой жизни. В последнее время они настигали ее с завидной частотой, и это начинало беспокоить, несмотря на то, что злость и обида за потерю старой, казалось, напротив поутихли. Делить свою жизнь на части, на старую и новую — не глупо ли это было? Как сильно это ранило душу, сердце? Что сказал бы Фрейр о том, что она делала с собой? У него было бы много историй для этих людей. О Гуллинбурсти он бы тоже рассказал лучше, точно хвалился бы тем, как умудрялся носить его на руках, когда тот стал весить больше него самого раза в четыре. Он бы с легкостью рассмешил всех, он бы стал душой компании и повеселился на Земле. Наверняка он сделал бы и этот мир светлее и сердечнее. С ним все вокруг становилось лучше. Фрейя запрокинула голову, ощутив, как глаза вдруг стали влажными. День заканчивался, холодало, пора было возвращаться к себе. Вещи нуждались в глажке перед очередной сменой. Фрейя с усталостью подумала, как было бы хорошо, если бы мысли тоже можно было погладить, чтобы все пришло в порядок.