Брисингамен

Локи шел по коридору, еле сдерживаясь от желания побежать. В собственных шагах ему чудился топот бегущих на него врагов. Ярость преследующих его воинов, кричащих ему в спину грязные незаслуженные слова. — Локи! Локи, стой! Локи дернулся, споткнувшись и практически влетев в ближайшую колонну. Он успел вовремя выставить руки и замер, неловко облокотившись о мрамор, сделав вид, что прислонился отдохнуть. — Ты чего бежишь? Тор хлопнул его по плечу, улыбаясь широко и добродушно. Локи моргнул, чтобы прогнать то, другое лицо Тора — оскаленное и яростное, запятнанное кровью кого-то, кого Локи даже не рассмотрел. В тот миг он просто обернулся проверить, узнать, в порядке ли брат, окрикнуть его, убедиться всего лишь, что все хорошо, что он жив. Но стоило повернуть лицо, и его тут же забрызгало горячей, липкой кровью альва, чья голова покатилась прямо Локи под ноги. Топор Тора просвистел совсем близко, и Локи бесконечно долгие секунды следил за ним и за тем, как брат растягивал рот в улыбке, залихватски отдавая приказы рубить непокорным шеи. — Ничего. Просто задумался. — Отозвался он, опустив глаза. Смотреть на сапоги Тора, чистые, совсем обычные, не парадные, было легче, чем в глаза. — А, вот как. Ладно. Ты пропустил речь отца. — Тор рассмеялся. — Он сказал, будет пир в честь наших достижений на поле боя. Кажется, он в хорошем расположении духа. — Тогда увидимся на пиру. — Локи поднял голову, изобразив безупречную улыбку. Тор, сжав его плечо, кивнул. — Хорошо, не опаздывай как всегда! Мы должны отметить твое первое сражение как подобает. Тор ушел, и Локи успел расслышать, как он через весь коридор приветствовал своих друзей, собираясь, очевидно, провести с ними все время до празднества, прежде чем развернулся на пятках, возобновив свой спешный шаг. Свернув к дверям, ведущим в сад, он сжал губы, сконцентрировавшись на единственной безопасной мысли, которая крутилась в его голове. Мысли о месте, где ему нужно оказаться. Он шел к чертогу, едва ли глядя под ноги или по сторонам. Игнорируя извилистые тропы, пробирался прямо по изящным выстриженным кустарникам и цветам, которыми любовалась на балах знать. Горло сжималось как от спазмов, и Локи боялся, что его могло вырвать прямо посреди улицы на глазах стражи. Он видел, что некоторых рвало там, на поле. Сильный, концентрированный запах крови, испражнений мертвых тел, запах смерти вызывал в юношах, как и Локи впервые отправившихся в поход, порыв простой и естественный. Они бледнели, выблевывая то немногое, что ели прежде, сплевывали желчь и покрепче перехватывали мечи, отправляясь в атаку под громкие командирские окрики. Локи знал, что не мог позволить себе того же. Подданным нельзя было демонстрировать такого рода слабость, такое сходство с ними. Это отвратило бы их, это показало бы, что он, принц, не был сильнее и не мог вести их за собой. Но, Норны, знали бы эти юнцы, как сильно его тошнило тогда и каких усилий ему стоило не поддаться этому мерзейшему ощущению. Он остановился, запрокинув голову и шумно дыша ртом. Кончиками пальцев коснулся горла, погладил, успокаивая. Запах, будто въевшийся в память, преследовал его и сейчас, облаченного в чистый кафтан. Толкнув ворота, Локи вошел на территорию садов Фолькванга. Обычно он оглядывался, когда подолгу не бывал здесь, пытаясь подметить, что изменилось, посадила ли Фрейя что-то новое, собирала ли плоды, занималась ли плетением живой изгороди, раз за разом разраставшейся только в те стороны, куда было не нужно. В последний раз он видел сад около двадцати лет назад, но сил рассматривать его в себе найти не смог и не хотел искать. Все, что волновало его — добраться до нее, увидеть, спрятаться. Он вошел в чертог одним большим шагом, закрыв за собой двери и привалившись к ним спиной. — Я не помешал? Фрейя подняла голову, отвлекаясь от своих дел, и Локи ощутил облегчение, увидев ее. Она была занята — снова сажала что-то, кажется. На ней был передник как у служанок, надетый прямо на воздушное, красивое серебристое платье, так любимое Локи. На столе были расставлены горшки, изящные и причудливые, скрывающие за раскидистыми листьями цветов сюжеты о событиях древности. Один из горшков Фрейя держала в руках. Ее пальцы были серо-черными, испачканными землей. Локи на мгновение почудились другие руки — крупные, мужские, скребущие почву в отчаянной попытке уползти прочь. Те руки отсекли топором, которым мгновением позже перехватили и шею. Лицо Фрейи, сначала обрадованное его появлением, исказилось озабоченностью и беспокойством. Такой взгляд Локи часто видел у матери, когда отец и брат возвращались из своих походов. Теперь из похода вернулся и сам Локи. Из первого своего похода, которого он ждал так долго. Он воображал, как вернется домой с трофеями, прославленный и великий. Хотел, чтобы его признали, чтобы отец гордился. И вот где он сейчас — прижимается спиной к двери, страшась, что она распахнется, а за ней не сады и не поля, не братья по оружию и не асинии с корзинами цветов, а они — кричащие, полыхающие, живые и мертвые. — Локи? Ты ранен? — Она отставила цветочный горшок, наспех обтерла ладони о фартук, оставив на нем новые грязные следы. Сделала несколько шагов к нему, рассматривая внимательнее. Наверняка вглядывалась в поток, искала бреши, которые он мог бы скрывать. Локи замотал головой, растянув губы в улыбке. Это оказалось сложнее, чем совсем недавно во дворце рядом с братом. Губы дрожали, улыбка ломалась, выходила кривобокой, искусственной, совсем бессмысленной. Зачем он улыбался? И почему так страшно перестать? — Почему ты здесь, Локи?

Не знаю.

— Локи?

Прекрати спрашивать.

— Локи… — Она подошла совсем близко, и Локи вдруг ощутил себя грязным здесь, среди цветов и трав, хотя его руки, в отличие от ее, были чистыми — он очень много времени потратил в купальне, оттирая каждый палец до боли, до саднящей красной кожи. Он метался взглядом по ее лицу, зная, что если посмотрит в глаза, сломается сразу же. — Я не знаю, зачем я пришел. Я просто… пришел. Это почти не было ложью. Он искал здесь защиты, но не знал, почему. Он знал, что ему следовало пойти к матери, следовало рухнуть ей в руки, показаться вновь слабым и пугливым мальчишкой, но получить ласку и объятия, которые успокоили бы его, подарили бы ему ощущение опоры. Но его потянуло сюда, и он не нашел в себе сил сопротивляться. Фолькванг, по мнению Асгарда, принадлежал ему, Локи. Он был его чертогом. Но он сам знал, что не имеет здесь прав — с самого первого дня он отдал этот дар в знак своей доброй воли, своих искренних извинений, и всегда считал это место ее. Фрейя превратила все здесь в нечто чуждое Асгарду, в крошечный, отдаленно похожий на Ванахейм мир, она решила, что это будет ее домом здесь. И Локи до безумия хотел оказаться в ее доме. В ее доме никто не ждал от него манер и хвальбы походу. В маленьком, искусственном Ванахейме Локи был просто Локи, и он мог позволить себе сломаться, обронив свою улыбку в ее ладони. — Они смотрят тебе в лицо, когда умирают. — Локи зашептал, начав откуда-то с середины. Не уточняя и не следя за словами. Чувства вываливались на язык толчками, как рассыпавшиеся бусины ожерелья катятся по каменному полу, отскакивая во все стороны. — Тор… — Он запнулся. — Тор смеялся. Они кричали, а их горло только булькало. — Локи скользил глазами по браслетам, по белым предплечьям, по ткани рукавов платья, скатавшегося у локтей. Взгляд его метался, ни на чем не останавливаясь, и глаза начинали болеть, не предвещая ничего хорошего для достоинства Локи. — Оно булькало, потому что они захлебывались своей кровью. А Тор смеялся. Локи умолк, не понимая, что ему следовало сказать, чтобы объясниться. Чтобы она поняла, о чем он говорил. Как он должен донести ей свои чувства, если сам не знал, что испытывал? Он был так ужасно растерян. — Скольких ты убил? — Он вздрогнул. Вжал голову глубже в плечи, пытаясь не то спрятаться от вопроса, не то защитить собственную шею, которую, казалось, умирающие альвы в воспоминаниях могли бы перерубить одними своими помыслами. Он выдохнул: — Семерых. Фрейя ничего не ответила. — Они напали. Они… я не хотел умереть, Фрейя. — Локи поднял глаза и наконец встретился с ней взглядом, сразу же об этом пожалев. Он думал, она будет смотреть с жалостью. Или, может, с осуждением. В том варианте, о котором он мечтал, она должна была смотреть с ласковой нежной заботой. Но ее глаза были холодны, нечитаемые, и Локи ощутил бегущее по спине отчаяние, как если бы его окатили ледяной водой. — И поэтому ты убил их. — Да. — Он кусал губы, удерживаясь от жалких, хныкающих звуков, но чувствовал, что сил сохранять лицо осталось в нем совсем немного. Это было жалко. Ладони Фрейи на его лице пришли в движение, она погладила его щеки, большими пальцами коснулась уголков трясущихся губ, провела по крыльям носа. Локи ощутил землистый запах и вскользь подумал, что теперь его лицо, должно быть, испачкано. Фрейя, вздохнув, спустилась к его шее, правой рукой скользнув дальше, выше, вплетаясь в отросшие, аккуратно зачесанные назад волосы, сжимая их у корней, причиняя незначительную, но обидную боль. Локи приоткрыл губы, выдохнув. — Смотри на меня. — Он смотрел. Не сводил взгляда с ее голубых глаз, глядящих ему в трусливо трепещущее сердце. Почему она была такой? — Сосредоточься, Локи. — Она сжала его волосы сильнее, потянув от себя, и он вынужден был поднять подбородок, со свистом втянув воздух сквозь зубы. Он пришел сюда, чтобы найти защиты. Он не хотел, чтобы она поступала так. Это было жестоко. — Прости, — прошептал он. — Я не знал, куда ещё идти. Не… не хотел, чтобы кто-то видел. — Тебя напугала кровь на руках, маленький асгардец? Локи сбился с мысли. Еще раз повторил ее вопрос про себя. Он хотел выразить свое удивление, но не стал. — Я не хотел им смерти. — Разве не ради этого ты отправился в поход? — Я… я думал, мы попытаемся договориться. Альвы разумный народ. — Сердце, стучащее, суетливое, тормозило, ухая сильно, но уже не часто. Локи, удерживаемый за волосы высокой, красивой ваной, ощущал себя удивительно спокойнее, чем в комфорте собственных покоев, защищенный от всякой боли своим титулом. Было что-то странно заземляющее в том, чтобы отдать свою боль кому-то. Ее ладонь разжалась так неожиданно, что голова Локи мотнулась вниз, прежде чем он спохватился и вновь стал удерживать ее ровно сам. Кожа в том месте, где волосы были натянуты, ощущалась горячей и пульсирующей. Локи с удивлением не обнаружил в себе больше ни щекочущего, горького ощущения тошноты, ни дрожащих губ, толкавших его к истерике неумолимо быстро. Фрейя опустила руки, перестав касаться его, и Локи безотчетно потянулся сам, пальцами мазнул по запястьям между браслетами, заставив те зазвенеть, двигаясь. Фрейя руки не отняла, позволила. И смотрела все так же пусто, словно изо всех сил дистанцировалась от чувств Локи, которые он вручал ей как подношения. — Ты жалеешь об этом? Ты не ударил бы первым, если бы на месте альвов были асы? Локи замер. Дыхание перехватило. К чему была эта провокация? На что она проверяла его теперь? Почему делала это раз за разом, год за годом, век за веком? Что именно он должен был сказать, чтобы она бросила свои игры? И когда же Локи поймет достаточно, чтобы прекратить задавать вопросы, ответы на которые ему не давали? — Нет. Это было правдой. Ещё двадцать лет назад ответ был бы иным, Локи бы закатил скандал, сказал бы, что это бессмысленно, что ему не нужно ждать ничего подобного от асов, верных его семье, верных ему. Тогда он не видел, как асы беспощадны в схватке, как точны их удары, как скоры они на расправу. Он собственными руками убил семерых, чтобы сохранить свою жизнь, хотя даже не был полностью уверен, что их удары несли в себе смертельную опасность, что они вообще попадут в него. Он всего лишь увидел блеск меча совсем близко с собой и прежде, чем задумался, сделал пас рукой. Его клинок был в другой руке, а второй он выронил незадолго до того момента где-то поблизости. И тот альв, что занес над ним оружие, был ближе к свободной руке, и лишь этим Локи оправдывал себя. Он мог бы потратить чуть больше времени, несколько мгновений, и он бы отбил удар, он бы ударил кинжалом в сгиб локтя, обезоружив и лишив врага возможности напасть снова, а после скрылся бы за иллюзиями. Он делал так множество раз прежде. Но он испугался, и все его чувства сосредоточились на том, чтобы уничтожить угрозу. Это было диким, грубым инстинктом, и сейд, тяжелый и смрадный, круживший вокруг в бешеном вихре, подался в руки столь охотно, что Локи вовсе не пришлось задуматься о том, что он собирался сделать. Он помнил, как шея альва хрустнула, провернувшись вокруг оси, как он упал с глухим сильным ударом прямо на свой меч, и тот пронзил его тело с легким шелестящим звуком. Острие, испачканное в крови, появилось из его спины, а шлем, блестящий, утонченный, свалился с головы. Шея, видимая ее часть, была скручена в жгут как мокрая тряпка, которой кухарки моют котлы. На красивом, вытянутом лице застыло выражение испуга, подчеркнутое испачканными кровью губами. Кровь эта струилась из чужого рта все медленнее, чем дольше Локи смотрел. — Хорошо. — Локи оторвался от наваждения. — Ты должен держаться за свою жизнь, Локи. Не выменивай ее на чье-то благо. В ее глазах что-то изменилось. Пустота отступила, сейд, истекающий из брешей рун, смягчился, Локи видел, как нити, крючковатые и слепые, потянулись к нему. Ему как никогда хотелось поймать их, вплести в поток, но он мог лишь смотреть на них, не смея даже попытаться прикоснуться. — Пока ты жив, ты способен что-то изменить. Любой, кто попытается забрать это у тебя, твой враг. Она вновь подняла руку и коснулась его груди раскрытой ладонью, наклонив голову к плечу. Локи задумался, умела ли Фрейя то же, что сделал он там, в гуще сражения. Билась ли она столь же жестоко за свою жизнь в войне, что привела ее в Асгард? Скольких она убила этой рукой? — Скажи… — Она странно повела головой, подбирая слова. — Дворец Льюсальвхейма остался цел? — Битва шла в низине. Дворец не пострадал. Фрейя издала какой-то звук, отдаленно похожий на благодарность. Локи не понял, почему ее волновал дворец альвов, а не они сами. Ему вспомнилось, как прежде, в детстве, он часто видел в глазах Фрейи отблески пожарища. Он видел их и теперь, и, в отличие от себя прежнего, теперь обладал достаточной смелостью, чтобы спросить о них. — Что ты чувствовала тогда? — Он крепче сжал ее запястье, побоявшись, что она захочет сбежать от вопроса, как всегда это делала. — Когда они так же ворвались в твой дом. Локи не сказал «мы», но имел это в виду. Он знал, что он асгардец, что он из тех, кто жег и топил в крови Ванахейм. Кто приволок Фрейю сюда, чтобы демонстрировать ее как чибисов череп над ложем. Она, несомненно, тоже знала это, быть может, думала об этом все время, что Локи жаловался на свой трудный, кровавый поход, ранивший его мечтательное сердце так сильно. Может именно поэтому она мелочно пыталась причинить ему боль. Он поступил бы так же. — Почему ты спрашиваешь сейчас? Локи мотнул головой. У него не было подходящего ответа. Он просто хотел знать, что… она тоже видела это. Что она понимала, как ощущается чужая плоть в ладони, как между ребрами темным дрожащим сгустком воет страх. Эгоистично хотелось, чтобы хотя бы в этом они были похожи. Чтобы Локи не один был слабым и жалким, столкнувшись с жестокостью праведного дела. Он знал, что был один. Даже если бы она рассказала ему, даже если бы показала. Он все равно бы остался один с этими чувствами, потому что он был на другой стороне. Он был тем, кто лил кровь на чужой земле, а не тем, кто терял своих близких под лавиной иноземных плащей. Фрейя долго молчала. Локи уже подумал, что она не станет отвечать, и собирался отступить, сменить тему, спрятать внутри этот странный, изломанный диалог, где каждый из них словно говорил сам с собой в присутствии второго. Но она все же заговорила, и он весь обратился в слух, замерев, продолжив удерживать ее руки в своих. — Когда мне становилось одиноко, мой брат всегда брал меня с собой на холм за дворцом. Оттуда было видно весь Ванахейм. Очень красивое место. — Улыбка тронула ее губы, и Локи отражением повторил ее, представив то, о чем она говорила. В его воспоминаниях был этот холм. Тот самый, что он видел, когда Фрейя впустила его в свой разум, в свою сокровенную память о доме. Там он видел Фрейра — молодого, должно быть, того же возраста, что Локи был совсем недавно. Он всем собой излучал нечто доброе и светлое, и Локи понимал, почему Фрейя каждый раз говорила о нем с нежностью и тоской. Фрейр выглядел как само солнце, как надежда и любовь, которые можно было потрогать, лишь взглянув на него. — Когда я бывала там с ним, я всегда чувствовала, что не одна. Весь наш народ был там, внизу, они верили нам, заботились о нас. Бывая на том холме, я чувствовала единение с каждым ваном. — Она перевела дыхание, очевидно, готовясь к тому, чтобы перейти к той части, где прекрасный мир был разрушен. Никогда прежде она не говорила об этом. Не давала подробностей. Но сегодня Локи пришел к ней дрожащий от истерики, говорил о войне и, может, это все-таки сдвинуло что-то внутри нее, пошатнуло крепкие стены, за которыми она пряталась от него с упорством, которого он не видел даже у брата. Он хотел думать, что дело было в этом, что он влиял на нее столь же сильно, как влияла она на него. — Мы были на том холме, когда увидели огонь — это были факелы. Ваши воины пришли ночью; мы с Фрейром побежали вниз — думали, Асгард послал делегацию. Они стояли в главном зале Фолькванга, прямо рядом с входными дверьми, от которых Локи отступил на пару шагов. Между лицами было расстояние нескольких вздохов, Локи все еще удерживал Фрейю за запястья. Вокруг было тихо и безопасно. Казалось, даже Хеймдалль не посмел бы в этот миг подсматривать за важным, особенным разговором, в который Локи втянул ее. — Не было переговоров. Не было там никакой дипломатии. Они подожгли лес, и мы оказались в узилище из огня. Фрейр сказал мне найти отца, а сам побежал вперед, — Фрейя запнулась и сразу продолжила говорить, словно испугалась, что промедли, и уже не сможет сказать и слова. — Хотел посадить детей и стариков в Скидбладнир и отвезти их в Льюсальвхейм, спрятать там до поры. Время в Фолькванге словно замедлилось, все сжалось до этого момента, когда Локи перестал чувствовать себя тем асгардцем, которым считал себя прежде. В сердце его стала оседать горечь, которую он еще не распробовал, но уже предвкушал. Он знал, к чему все шло. Он сам видел, как эйнхерии преодолевают помехи. — Когда я нашла его… — Голос Фрейи дрогнул, и Локи побоялся поднять голову, чтобы увидеть слезы в ее глазах. — Он уже не дышал. Ему перерезали горло. Его лицо… было все в крови. Он умер там один, испуганный, страдающий. Отец не дал забрать его тело. Мы прятались в лесах, выдерживая осаду, девять дней и десять ночей. — Она хмыкнула. — Ночами было легче — природный сейд сильнее, за ним можно было спрятаться и отдохнуть. Асы боятся чар, не знают, как сопротивляться, гибли сами, пытаясь победить лес. Мы убивали их по одному — вешали на деревьях. Они… не достойны были войти в землю как наши воины, поэтому вешали. Она не сказала «вас», но Локи услышал. Родись он на тысячу лет раньше, и он бы тоже был там — жег леса, резал глотки молодым беззащитным женщинам, шел по следу. Быть может, тогда он был бы любим отцом, тогда заслуживал бы его одобрения. Он был бы Тору старшим братом, образцом для подражания, обожаемым первенцем. Было ли одобрение ценнее собственной души? — Хочешь знать, что я чувствовала, Локи? Ярость. — Локи сжал ее руки крепче, обхватил ладони. — Отчаяние. — Она начала оседать, и он перехватил ее за талию, придержав. — Боль. — И вот они оба оказались на полу, на коленях друг перед другом. Локи прижал ее к себе, не думая, и теперь ощущал, как сильно вздымалась ее грудь, слышал, как тонко звякали друг о друга браслеты на ее руках, схватившихся за его плечи. Пальцы Фрейи впивались в кожу. Она держалась, намеренно пытаясь причинить боль, и Локи в ответ крепче сжал ее, обнимая. Никогда прежде он не позволял себе такой вольности, никогда Фрейя не давала и намека на допустимость чего-то подобного. Такой близости, которую прежде Локи получал только от матери и брата. Она подняла лицо с его плеча, встречаясь с Локи взглядом. В глазах ее не стояли слезы, и все же Локи ощутил, что тонет. Он не хотел этого, точно не сейчас, точно не в это мгновение, не после того, что было с ним совсем недавно. Но он понял, что происходит, лишь когда уже был внутри. Крепкие большие руки отца схватили его за плечо, развернув грубо и резко. Светлые волосы хлестнули Локи по лицу, часть прилипла к губам и лбу. Спину обдало болью. Он встретился взглядом с испуганными, дикими глазами отца, нависшего над ним. Его лицо было в крови и саже, дыхание его звучало хрипами. — Мы должны идти. Прямо сейчас. Локи ощутил, как внутри него закипело что-то ядовитое, злое и отчаянное. Слезы обожгли глаза, когда он замотал головой, крепче сжав тело брата, которое подтянул к себе на колени. Оно было таким твердым и неповоротливым. — Сейчас же, Фрейя! — Нет! — Локи закричал, огрызнувшись. Его трясло, спина, рассеченная от правой лопатки до поясницы, горела, затягиваясь слишком медленно. Фрейр был слишком тихим, Локи никак не мог понять, почему брат не смеется, не отпускает глупых шуток, не командует, как всегда любил делать. Отец снова дернул его за руку, развернулся и просто потащил за собой, не говоря больше и слова. Локи начал кричать громче, бросаясь злыми словами, умоляя забрать Фрейра с собой, вылечить его. Он брыкался и рычал, изо всех сил держась за брата другой рукой; его предплечье было таким ужасно холодным. Когда отцу все же удалось поднять его на ноги и поволочь за собой, Локи обернулся, чтобы позвать Фрейра за собой. Позади, столбом черноты и отчаяния, уходящих вверх, горел корабль. С борта свисало несколько детских тел, парящий над землей киль был усыпан бурыми брызгами. Брат лежал в грязи на боку рядом. Его голова была неправильно вывернута назад, на светлой рубахе разлилось мокрое алое ожерелье. Блеклые голубые глаза смотрели в никуда, распахнутые, испуганные. Лицо, почти такое же, как у самого Локи, выглядело чужим, искусственным, словно бы вытесанным из камня неумехой. Сейд Фрейра не двигался, нити на его груди были гнилостно-черными. Он не отзывался, сколько бы Локи не звал его, срываясь на карканье и вой. Отец продолжал тащить его за собой волоком, причиняя боль, выкручивая Локи руку, вырывая пряди волос, запутавшихся в одежде и конечностях, и остатки от сердца, оставшегося в грязи рядом с Фрейром. В следующий миг, когда они едва добрались до ручья за площадью, слева выбежали эйнхерии. С ревом они подняли копья, и Локи в ужасе наблюдал, как отец, пихнув его вперед, взялся сражаться с ними чарами. Одно из копий вошло ему в живот. Локи снова закричал. Эйнхерии отвлеклись на него, и отцу удалось расплавить их доспехи. Он вновь схватил Локи за руку и побежал дальше, теперь держа другую руку на кровоточащей ране. Локи лихорадило. Сердце билось в глотке, а перед глазами был только Фрейр. Только его светлое доброе лицо, полное ужаса, залитое слезами и грязью. Его раскуроченная гортань, вывернутая наружу, и скрюченные ледяные пальцы, сжавшиеся на мече. Отец дернул его за собой, завалив на землю и накрыв своим телом. Локи зажмурился, сжав зубы, ощутив, как в горло брызнула кровь — он откусил кусочек своего языка. Когда его выдернуло назад, Локи втянул в себя воздух широко раскрытым ртом. Его все еще трясло. Он отпихнул от себя чужие руки и поскальзываясь отполз назад, вжавшись спиной в дверь. Лишь когда ему удалось сфокусироваться на обстановке вокруг, он увидел Фрейю, сидящую перед ним на коленях там, где он ударил ее, пытаясь освободиться от кошмара. На ее предплечьях яркими пятнами осталась хватка его ладоней. Она смотрела на него потерянными, больными глазами. Слезы разливались золотом по ее щекам. Она плакала золотом. Локи безотчетно подумал, что узнай об этом отец, и он бы заставил ее плакать вечность. — Твой народ пришел ко мне с мечом и огнем, маленький асгардец. Твой народ убил моих брата и отца. Твой народ забрал у меня мой дом. Так скажи мне, Локи, что я должна чувствовать?

Злость.

Он раздумывал до смешного мало. Это напомнило ему далекую встречу, когда ему, совсем неразумному ребенку, одинокая и раненая ванир задавала вопросы, на которые ему бы не стоило отвечать. На этот раз он промолчал. Во рту все еще мерещилась кровь, лопатки сводило от пореза, которого там никогда не было. Фрейя рассмеялась. Ломко, беззащитно, захлебываясь и кашляя. Золото падало на ее платье и прилипало, словно вышивка. — Мне жаль. — Слова казались лишними, неправильными. Он не мог сказать ничего, что было бы достаточным для той откровенности, что он получил в ответ на собственное распахнутое сердце. Он увидел. И увиденное причинило ему боль, которой он прежде не ощущал. Смог бы он сам пережить, если бы Тор… Локи подставил кулак ко лбу, зажмурившись, с силой сжав зубы. Одна только мысль ужаснула его слишком сильно. Не найдя в себе ни сил, ни желания подняться, он подполз назад к Фрейе, прижал к себе, не спрашивая, пытаясь успокоить ее и заодно себя. Ее тело было неподатливым, но теплым, дышащим, излучающим энергию, какой не было у мертвого Фрейра в воспоминаниях. Локи был уверен, что теперь у каждого альва в его кошмарах будет его лицо. — Мне очень жаль, Фрейя. Очень, очень жаль. Разве мог он утешить ее? Эту одинокую женщину, похищенную из дома, запертую в клетке, которую он для нее построил. Потерявшую все, что было ей дорого. Сердце Локи болезненно сжалось, и он обнял ее крепче. Объятия были непривычными, но казались очень и очень важными. Словно именно это прикосновение наконец позволило Локи заглянуть в чужую душу, стать… равным. Кем-то, кому она доверила свою историю. Маленькая, зыбкая радость, которую он испытывал из-за этих мыслей, смешивалась с остаточной паникой и сожалениями, порождая в его разуме полную неразбериху. Фрейя не обнимала его в ответ, но не отстранялась и не противилась. Слезы продолжали капать, тонким перезвоном отражаясь от пола. Локи не знал, сколько они просидели так, казалось, не слишком уж много, может быть несколько часов. Он не заметил, как блики витражей пропали с пола, как стих отдаленный городской шум. Когда раздался стук, они оба вздрогнули. Неуверенный, но громкий голос Тора снаружи был сюрреалистичен в этом месте. — Локи, ты здесь? Тебя уже ищут, брат. Пир начнется совсем скоро. Локи не ответил. Комок в горле снова толкнул его на тонкую грань борьбы с тошнотой. Фрейя в его объятиях не двигалась, ее дыхание не сбилось, словно приход Тора к порогу Фолькванга вовсе и не был из ряда вон. — Брат, я… — Он ненадолго затих, должно быть, обдумывая, может ли ворваться внутрь. — Если ты меня слышишь, приходи поскорее. Отец рассердится, если опоздаешь. Раздался топот — Тор ушел. Локи сглотнул, опустил голову, выдохнув. Он не сразу понял, что странный звук, который появился в зале — это смех Фрейи. Она хихикала. — Что смешного? — Локи чуть отстранился, позволив ей принять позу удобнее. Он сам выпрямил спину, зачесал волосы ото лба пальцами. Тяжесть все еще лежала на его плечах, он думал, что, вероятно, теперь она там навсегда. Однако было нечто освобождающее в этой атмосфере, теперь, когда разговор остался позади. — Да так. — Она улыбалась. — Ненадолго я забыла, что ты принц. — Да. — Локи не смог улыбнуться в ответ. — Я тоже забыл. — Тебе нужно идти. — Я хотел бы остаться. — Вернешься, как сможешь. — Фрейя подобрала подол, неловко поднялась на ноги. Локи повторил за ней, встав напротив. — Иди. Не заставляй их ждать. — Почему тебя больше не приглашают на пиры? Фрейя, уже развернувшаяся, чтобы уйти в свои покои, остановилась. Не поворачивая головы, она ответила: — За прошедшее время в коллекции Всеотца появилось намного больше впечатляющих вещиц. Мною уже никого не впечатлишь, маленький асгардец. По дороге в свои покои Локи все никак не мог прекратить думать о том, что случилось. Это было важно, он чувствовал это. Разговор, который у них случился, изменил что-то, но Локи не мог понять, что именно. И не знал, стоит ли ему беспокоиться или сделать что-то. Ощущение, что он упустил нечто значимое, терзало его до самого вечера. Он одевался и шел на пир в смешанных чувствах. Скорее всего, мысли его отражались на лице излишне ярко — стоило добраться до тронного зала, как Вольштагг прицепился к нему, опустив свою руку на плечо Локи. — Тор обыскался тебя. Вновь пропадаешь со своей ведьмой? — Усмешка не была злой — Локи умел это различить. Но покровительство, пропитавшее слова друга Тора, было таким явным, таким раздражающим… Локи вывернулся, скривив губы, посмотрел на Вольштагга с зависшей в воздухе протянутой рукой и поспешил к трону, чтобы занять свое место рядом с семьей, не сказав ни слова в ответ. Зал был заполнен — здесь были знатные гости, эйнхерии, слуги и стража, учителя, скальды, повара, лавирующие между гостей с массивными блюдами над головой. Шум заглушал голоса в голове, крики из воспоминаний и мысли, безустанно изводящие Локи. Сейд метался по полу, словно придавленная сапогом змея — поднимая голову, шипя, раздувая капюшон и вновь падая, извиваясь в бесплотных попытках ускользнуть. Локи знал причину этому — все дело было в Гунгнире и той силе, что исходила от отца — она была столь тяжелой и значимой, что подавляла собой естественную суть. Ребенком Локи списывал все свои ощущения на авторитет Всеотца, теперь же он видел ту силу, что заставляла его и других окружающих испытывать дискомфорт, иррациональный трепет. — Ты едва не опоздал. — Мама улыбнулась, под столом коротко коснувшись руки Локи. Ее пальцы, нежные, всегда мягкие и чуть прохладные, послали по его телу импульс заботы и внимания, которых ему не хватало. Горло вновь сдавило спазмом, и Локи в ответ выдавил только улыбку и короткий кивок. Он заметил странный взгляд Тора, но решил проигнорировать его. Все равно сейчас он не смог бы объясниться с ним, да и не хотел. Если брат не забудет своих вопросов к окончанию пира, Локи побеседует с ним после. Когда отец заговорил, весь гам враз стих. Его властный голос резонировал от стен и потолка, распространяясь меж колонн и воинов в парадных доспехах, доносясь до каждого аса, пришедшего на праздник. Это была речь победителя, она полнилась обещаниями мира, заверениями о высшем благе и о благодарности освобожденных от нужды обособленного выживания альвов, страдавших до прихода Асгарда из-за гражданской войны, что тянулась в их землях на протяжении долгих лет. Локи слушал речь, сохраняя свое лицо нейтральным. Слова отца отзывались в его разуме вспышками воспоминаний, он видел в них столь много противоречий, он не мог понять, почему то, что он пережил, описывалось совсем иначе — отца ведь там даже не было. — Сделай лицо попроще. — Локи дернулся. Если Тор сказал ему нечто подобное, скорее всего, он очень сильно переоценил свою способность скрывать чувства, это могло дурно обернуться, если знать заметит и станет шептаться — отец наверняка выговорит за это. Едва ли задумавшись, он набросил на себя маленькую иллюзию, буквально заставив окружающих видеть тонкую, насмешливую улыбку вместо беспокойства на его лице. Это решение было простым, естественным и изящным — на мгновение Локи ощутил прилив гордости за самого себя. Чары становились ему все роднее, все глубже укоренялись в его сознании, становясь логичным продолжением воли. После похода он явственно ощущал, что внутренние резервы его стали немного больше. Возросло и его умение. Несмотря на ужас, пережитый им в Альвхейме, Локи многому там научился в смысле управления энергиями. Теперь он не только видел силу во всем вокруг, он так же мог предположить исход ее применения, цену, которую потребуется заплатить. Мама сказала бы, что он становится мудрее. Локи оглянулся, зацепившись за свое имя в речи отца. Хугин смотрел прямо на него, не моргая. Тор широко улыбался, высоко подняв свой кубок, и Локи повторил за ним с намеренной неспешностью, не выдавая своей отрешенности от происходящего. Люди в зале обратили все свое внимание к трону, внимая словам, которые Локи даже в мыслях страшился назвать лживыми. Он не мог понять, кто так исказил отчет, кто ввел отца в заблуждение касательно произошедшего в походе. И не мог возразить. — Давайте же почтим память ушедших в Вальгаллу, восславив наших героев. — Отец поднялся с трона, ударив Гунгниром о ступеньку. — Победу в этом походе принесли Асгарду его принцы — так поднимите же кубки за моих сыновей, за Тора и Локи! Зал взорвался одобрительным гулом. Кубки взметнулись вверх, послышались радостные крики. Локи отпил из своего кубка, ощутив в груди большую, распирающую гордость. Отец хвалил его. Он поставил Локи на одну ступень с Тором и продемонстрировал свое расположение перед народом — это значило очень много. Это было одобрение, которого Локи добивался всю свою жизнь. — Внесите дары. — Команда исполнилась мгновенно. Локи, растерянный от чувств, как и все перевел взгляд на двери. Через них шли дверги — не те, что занимались строительством или торговлей на рынке. Эти явно прибыли с Недавеллира — об этом говорила их одежда, их сероватый темный цвет кожи и хмурые бородатые лица, обезображенные шрамами от брызг металла. Их было двое, и каждый из них нес оружие. Это были молот с короткой рукоятью и длинный меч. Оба оружия источали едкую, липкую энергию, которую Локи прежде видел и использовал в Альвхейме на поле брани. — Сегодня, в знак моей благодарности и признания ваших заслуг, я вручаю вам дары, достойные героев Асгарда, — продолжал отец, и его голос звенел во вновь воцарившейся тишине зала. — Тор, подойди ко мне. Тор встал, сияя. Шаг его был уверенным, походка — победоносной, его плащ стелился за ним алой рекой, напоминая о крови, оставшейся за его спиной. Он подошел к лестнице у трона и опустился на одно колено. Отец сделал жест рукой, и дверг с молотом подошел к Тору, протянув ему оружие двумя руками. — Мьелльнир — оружие, достойное будущего царя Асгарда. Пусть оно сокрушает всех, кто посмеет встать на твоем пути, подобно молнии, сын мой. Тор принял дар. Крепко обхватив кожаную рукоять, он рассматривал руны и узоры на молоте, не переставая улыбаться. Грудь его возбужденно вздымалась все выше и выше. Один миг — и небо за пределами дворца заволокло тучами, глаза Тора сверкнули как те молнии, что прямо сквозь своды зала сошлись в воздетом им к небу молоте. Росчерк электричества, дарованная сила или опьянение от ликующей толпы — что бы то ни было причиной, но Тор взревел и, крутанув молот над головой, обратился к отцу: — Я сокрушу наших врагов, отец, где бы они не скрывались. Твое доверие будет оправдано. — С поклоном он ушел на свое место, и Локи поднялся почти сразу, не дожидаясь своего имени из уст царя. — Локи. Подойди. Все повторялось — колено, дверг, короткая речь. Но зал был тих, ощущалось некое напряжение. Локи крепко ухватился за рукоять предложенного ему меча более чем в половину его роста. — Грам. — Взгляд отца был пронизывающим, Локи ощущал себя обнаженным под ним, не рисковал прятаться под иллюзией. — Этот меч способен рубить скалы и извергать пламя. Он так же остер и непокорен, как твой ум, сын мой. Направь же его во славу Асгарда, пронзи сердца врагов своего царя. Локи слушал наставления, концентрируясь на словах. Тепло, ощущаемое им ладонями, было совсем на грани с обжигающей горячностью. Меч был неправильно тяжелым, массивным и таким ужасающе громким. Локи знал, что этот меч выковали не для него, что он уже множество раз был в бою, впитал в себя столько крови, что и сам окрасился в багрянец, огненным узором проступивший на лезвии. Грам взывал к нему, рычал со злой настойчивостью, требуя боя. Локи прилагал усилия, чтобы игнорировать его призыв. — Я не подведу тебя, Всеотец. Клянусь, ты будешь гордиться моими победами. — Локи смотрел отцу в единственный глаз, говоря от сердца. Он чувствовал взгляд воронов, Тора, матери и тысяч асов в зале на себе, слышал, как скандировали его имя. Это было воплощением мечты, триумфом, которого Локи ждал и добивался. Отчего же ему было столь тошно в этот самый миг, предназначенный быть его лучшим мгновением? Тошнота снова подкатила к горлу, и он поспешно поднялся, приложив значительные усилия, чтобы поднять и меч, закинув его себе на плечо. Он прошествовал к своему месту, пытаясь проглотить желчь, дерущую глотку. Единственный вопрос звенел переплетением голосов. Словно все вокруг спрашивали Локи об этом одновременно, хотя на самом деле он лишь сидел за столом со своей семьей, которая гордилась им так явно и так сильно в этот вечер. Локи стоило бы ощущать радость, благодарность и удовлетворение, он получил то, чего жаждал всей своей сутью. Он получил это в обмен на двадцать лет на чужой земле, кровь и крики, иступляющий страх и поступки, которых он не желал совершать.

Так было ли одобрение ценнее собственной души?

Когда обязательная часть пиршества подошла к завершению, Локи покинул зал в сопровождении брата. Тот, пьяный и веселый, все равно умудрялся выглядеть озабоченным и настоял на разговоре наедине. Им пришлось уйти довольно далеко от зала, чтобы оказаться вдали от чужих ушей и заплетающихся поздравлений. — Ты не здоров, брат? — Тор положил руку Локи на плечо. Молот, прикрепленный к его поясу, задевал бедро Локи, посылая мурашки вверх по телу. — Я в порядке. Тор вздохнул, явно проглотив какой-то очевидный комментарий. Он наклонился ближе, выдохнув элем и кабаньим мясом прямо Локи в нос. Понизив голос, он заговорил на удивление трезво. — Знаю, ты не послушаешь, но будь осторожен, брат. Много гадких слухов стало ходить при дворе о тебе и… твоей ведьме. — Тор дернул губой, явно недовольный подобранными словами. — Сейчас все обрадованы результатами похода и пока не обращают внимания. Но отец не станет терпеть это вечно — ты ставишь себя под удар, Локи. Локи опешил. Никогда прежде Тор не говорил ему подобных слов с такой серьезностью, это Локи всегда был тем, кто предупреждал, советовал и направлял. Тор был его веселым наивным старшим братом, сильным, смелым и прямолинейным. Как вышло, что он знал так много? От чего предостерегал Локи? — Не стоит волноваться. — Голос почти не дрогнул. Локи, улыбаясь, обвел брата взглядом. — У меня все под контролем. Я… просто учусь тому, что поможет мне сражаться. Вот и все. Ты же видел — я был хорош там в долине. Тор смерил его недоверчивым взглядом. Локи знал, что эта ложь была жалкой даже для его простоватого братца. Тор вопреки мнениям не был глуп, и сейчас это играло против Локи и его примитивных попыток сохранить лицо. — Ты сражаешься не так, как все. Я этого не понимаю. Но если ты счастлив, я согласен. — Тор кивнул, поставив точку в разговоре. Еще раз хлопнув Локи по плечу напоследок, он быстро покинул его, вернувшись к празднованию. Локи остался стоять посреди коридора в парадном кафтане и с мечом, упертым острием в пол. Дорога до покоев осталась туманной и смазанной, Локи добирался туда то ли секунды, то ли вечность. Едва переступив порог, он выронил меч, перешагнул его, сорвавшись на бег и пропал в купальне — тошнота наконец победила его выдержку, и весь эль, мясо и желчь исторглись из него. Прислонившись лбом к плитке, Локи, не сдерживаясь боле, расплакался.