Аня

Телевизор трещит в углу комнаты. В нем что-то бубнят про панд, которые захотели летать. У панд вряд ли могли появиться крылья, но в том мире, где все чуть-чуть неправильное, было возможно все. Аня старалась вслушиваться в то, о чем шла речь в телевизоре, но восприятие сбивалось. Свет – серый, затянутый – пробивался сквозь узкую щель меж молочных штор. Недопитый чай в кружке, стоявший на прикроватной тумбе, уже остыл. Лимон в нем потемнел.  Аня лежала на боку. Волосы прилипли ко лбу, футболка была мокрой от пота. Глаза то закрывались, то открывались независимо от усилий Ани. В каждом мигании взгляда что-то отличалось от предыдущего: либо штора странно шевелилась, как будто за ней кто-то дышал. В дверном проеме как будто кто-то стоял. Или нет. За час до этого Аня звонила маме. Просила приехать ее домой. Та отмахивалась: «Потерпи, мы на работе. Что ты панику наводишь? В психушку хочешь, чтоб загребли?» Тело не слушается Аню. Хочется просто позвать маму. Жар одолевал девочку. — Мама…— прошептала Аня. Или прогоняла это слово в своей голове. Она не очень различала в этом состоянии, что делала, а о чем думала. На тумбе лежал ртутный градусник, отметка которого стояла на паре делениях от числа 39. Тело дрожало, хотя жар пронизал его до костей. Зубы стучали. Аня думала, что вот пройдет момент, и в проеме появится мама – подойдет к кровати, пощупает ее лоб, нальет новый чай. Но в тот же момент предательски закрадывалась мысль: «Никто не придет. Никто не узнает, что с тобой. Справляйся сама» Аня посмотрела на телевизор. Там все еще были панды. Или не панды, а какие-то монстры с черными пятнами вместо глаз. Ане стало очень страшно, и она постаралась сказать самой себе вслух: — Ты должна справляться сама. Давай, Аня. Ты сможешь, — проговорив это, Аня почувствовала щемящую жажду во рту. Как будто по горлу провели наждачкой. Аня подумала, что нужно встать. Просто сесть, протянуть руку, взять чашку. Она даже почувствовала, как откидывает одеяло, как босые ноги касаются пола. Потянулась за кружкой, холодный край коснулся губ. Она глотает: чай течёт по горлу, прохладный, с кислинкой. Жажда отступает хоть на секунду. Аня делает второй глоток, и тут что-то ломается. Все исчезает. Одеяло все еще на ней. Рука никуда не тянулась. Кружка стоит на тумбочке, как стояла. Все это было в голове. Только жажда осталась, теперь сильнее. В горле чувствовался зуд. Аня заплакала. Или ей казалось, что она плачет. Потому что слез на глазах не было. Глаза оставались сухие. И времени больше не было. Только эта секунда, и тень в дверном проеме, и шевелящиеся шторы, и панды в телевизоре. Аня хочет еще раз позвонить маме, но рука не вылезает из-под одеяла. Вылезали только слова в голове: «Если позвонишь, будет хуже. Она разозлится. Лучше молчи и не мешай. Справляйся сама» Аня закрыла глаза, но все равно видела свет: красный, пульсирующий, как будто светивший изнутри. Тело то дрожало, то словно проваливалось в матрас. Ее существование сжалось до горячей кожи, сухого горла и двух повторяющихся чувств – тревоги и страха. Мир был где-то там, за дверью, за шторой. Но к ней никто не придет. Здесь только жара, странные панды с провалами вместо глаз и голос внутри, шепчущий: «Ты одна. Ты справишься. Ты должна» — и Аня верила этому голосу. Потому что другого не было.