Eternal. Part two

— В моей молодости, — начал Баки с интонацией, которой явно гордился, — парки были попроще. Колесо обозрения, сахарная вата, девчонки в платьях по колено. Всё. Я засмеялась, перепрыгивая через полосатую разметку на асфальте, ведущую к очередному аттракциону. За моей спиной гремела музыка, пахло кукурузой, попкорном и выжженным сахаром. А рядом шёл Баки Барнс — в тёмной куртке и кепке, пытаясь сохранить анонимность, хотя, честно говоря, в таком виде он больше смахивал на шпиона, чем на парня на свидании. — А девчонки были тебе не по колено? Он скосил на меня глаза и фыркнул. — Я был джентльменом. — О, не сомневаюсь. Значит, современный парк тебя не впечатляет? Баки задумчиво посмотрел в сторону русских горок. — В моей молодости карусели не пытались сломать тебе позвоночник. — Добро пожаловать в 21 век, — засмеялась я. — Здесь развлечения травмируют не только психику, но и вестибулярный аппарат. Я посмотрела по сторонам, выискивая заветную вывеску и, когда нашла ее, озарилась победной улыбкой. — Ладно, дедуля. У меня есть для тебя кое-что, что тебе точно понравится. — И я уверенным шагом двинулась в сторону тира. Через пятнадцать минут Баки с абсолютно ледяным лицом стоял у пластикового автомата и одним движением выбивал мишень за мишенью. Очередь позади нас замерла, а парень с прической в стиле «я точно был на Coachella» молча выдал Баки самую огромную игрушечную акулу, какую я когда-либо видела. — Ты только посмотри на неё! — восхитилась я, с трудом обнимая мягкое чудовище. — Я назову её... Стив. — Очень смешно, — сказал Баки, но уголки его губ всё же дрогнули. — Я даже не прицеливался. — пожаловался он. — Конечно, нет. Просто в тебе говорит врождённое чувство справедливости и жажда победы. Как у любого уставшего от жизни киллера, — подмигнула я. — Приятно, что ты всё ещё находишь это привлекательным. — Я очень специфичная девушка. Мы прошлись по аллее, мимо цветных палаток с блестящими браслетами и сахарной ватой. Игрушечная акула оказалась непрактичной, но Баки нес её, не жалуясь. — Когда я была маленькая, — сказала я, — мы с мамой и Крисом тоже ходили в парк. Правда, меньше и не такой шумный. Но я помню, как мама смеялась, когда Крис испугался клоуна. И как мы с ней ели жареное тесто, а потом у меня болел живот. — Звучит, как классическое детство, — мягко сказал он. — А у тебя? — спросила я после паузы. — Ходил в такие места? Он не сразу ответил. Я уже хотела перевести тему, как он тихо выдохнул: — Я помню, как повёл Бекку — сестру — в парк, когда ей было восемь. Она смеялась так, что у неё икота началась. Я сжала его руку. Он редко говорил о семье. Почти никогда — о до-войне, до-Гидры. И то, что он поделился, пусть и так мимолётно, казалось бесценным. — Баки… — начала я, но не закончила. Он посмотрел на меня, и я увидела в этих глазах не только того, кем он был, но и того, кем он стал. Уставшего, сложного, настоящего. Мы свернули за угол, и я увидела фотобудку — облезлую, пёструю, будто из другого времени. — Пошли, — сказала я. — Куда? — Делать фото. — Ты серьёзно? — Баки поднял бровь. — Это же самый банальный из всех способов оставить доказательства. — Баки. — Ладно. Только я не умею позировать. — Хорошо, тогда просто сиди и пытайся не выглядеть угрожающе. — Это... сложно. Фотобудка была тесной, в ней пахло пылью и сладкой ватой. В объектив мы сначала смотрели серьёзно, потом не выдержали — засмеялись, потом Баки неожиданно поцеловал меня в щёку, а на последнем кадре я выглядела так, будто поймала солнечный удар. Когда машинка выдала полоску снимков, я аккуратно свернула её и убрала в сумочку. Вечер мерцал огнями, музыка звучала фоном, будто всё происходящее было сценой из фильма. И даже если завтра снова начнётся война, этот миг — был только нашим.