Мы разные ZV

      Веня       Если честно, я был уверен, что Зайцев не будет относиться к нашим с ним занятиям серьёзно: будет отлынивать, придумывать отговорки, унижать меня и так далее. Но выбора у меня не было, и я думал, что это лучше, чем ничего.       Однако я чертовски сильно ошибся. В первое наше занятие он загонял меня похуже Родиона Александровича. И это притом, что из-за травы я не мог пытаться отжиматься и качать пресс. Слава Богу...       — Я не могу больше.       Я давным-давно снял худи и остался в тонкой футболке; под подмышками расползались небольшие круги пота. Стёкла очков постоянно запотевают, и мне приходится вытирать их каждые пять минут. Все мышцы в напряжении, я больше не могу бежать за этим идиотским мячом. Мне кажется, я его уже ненавижу. Нахрен эту пятёрку! Я слабак. У меня тяжёлое, порывистое дыхание, и мне кажется, я сейчас задохнусь.       А Паша, который вместе со мной делает все упражнения, даже дышит бесшумно и выглядит тоже... нормально. Он не тощий, как я. Он же у нас спортсмен, блин. Деревенский. Серая футболка намного сильнее пропиталась потом, но он какого-то чёрта не выглядит усталым.       — Мы только начали, — Зайцев снова швыряет мяч в меня, попадая прямо в голову. Он специально ведь, да? Ненавижу его. — Или ты решил сдаться?       — Хватит издеваться! Это ты тут у нас супер-пупер спортсмен, а не я, — психую, растирая место удара.       Ещё и комары эти с мошками лезут в рот, глаза и нос.       Хорошо, что завтра выходные, и мне не нужно делать уроки — по крайней мере, сегодня.       — Скажите мне, Вениамин, что вы сдаётесь, и мы пойдём домой. Но никаких занятий больше не будет.       Как же он меня раздражает! Ему бы только надо мной посмеяться.       — Да пошли вы, Павел на... ой, я же не матерюсь. Впрочем, я уверен, что вы, Павел, точно найдёте дорогу туда!       Бросаю в него этот дурацкий мяч, мечтая, чтобы он пробил ему голову. Но мяч лишь глухо ударяется о его живот и падает.       — Не знал, что ты можешь быть таким, — Зайцев хмыкает, подбирает мяч с земли и снова швыряет мне в голову. Я почти отпрыгиваю от него, но он всё равно меня задевает им. — Так ты сдаёшься или нет?       — Нет!       Сдаться — значит проиграть.       А мне проигрывать нельзя. Анна Степановна уж точно меня не поймёт. Бабушка об этом не знает, а если бы знала, то сказала бы, что сделал я недостаточно. И была бы абсолютно права.       — Уверен?       Как же меня бесит его самоуверенная ухмылочка!       Киваю головой, как болванчик, пытаясь запустить ему мяч прямо в лицо, чтоб стереть это самодовольное выражение.       — Хорошо. Тогда пошли по домам.       — Чего?!       — На сегодня хватит. Думаю, даже лёгкий перебор... Завтра отдых, но не полноценный. Вечерком можешь пробежаться. И купи нормальные спортивные кроссы — как у меня, дышащие и лёгкие. Будет легче и удобнее.       — У тебя биполярное расстройство, Зайцев? — шиплю сквозь зубы, заталкивая в дерево разбросанный комок моего барахла.       — Нет, — он закатывает свои глазёнки, опираясь на берёзу. — Я же учитель, а учитель должен учить. Вот я тебя и учил.       — Чему?! — Боже, что он несёт?Кажется, Зайцев намного тупее, чем я думал. — Ты больной, Зайцев?       Мои вопросы остаются без ответа. Зайцев просто слабо бьёт меня по затылку и первым спускается к реке, пересекая мостик двумя быстрыми шагами.

***

      Отец заливает в рот четверть ненавистного мне красного самогона. Тётя Галя, кажется, настаивает его с брусникой или, может быть, с вишней.       — О-о, хорошо как...       Отец пугающе громко ставит стеклянную бутыль на стол и занюхивает своим рукавом.       Я непроизвольно крупно вздрагиваю всем телом, пялюсь в свою тарелку с борщем, как в единственное своё спасение.       Ненавижу, когда он пьёт. И ещё больше ненавижу то, что не могу сейчас просто встать и уйти. Потому что мне страшно. Папа пьёт, как говорится, редко, но метко.       Уже завтра вечером он уезжает на вахту, строить дорогу где-то очень далеко. Его вахта будет длиться три месяца.       И он обычно всегда выпивает перед отъездом. Он у нас в повседневной жизни не буйный, и я, наверное, люблю его... Как и маму с бабушкой. Я ведь должен их любить. Они ведь моя семья. Кроме них у меня никого и нет. Я общаюсь лишь со своей семьёй — по большой части, с бабушкой, мамой и Али. Всё. Больше я никому не нужен. И, наверное, и мне никто не нужен.       А... нет. Забыл. Есть ведь ещё придурковатый Зайцев, с которым у нас сделка. Теперь мне приходится коммуницировать с ним почти что каждый день. Мало того, что мы учимся в одном классе и мне приходится терпеть его выходки в школе, так теперь ещё и вне школы.       Сегодня, например, они вместе с Шиловой устроили настоящий пожар в кабинете химии. Из-за них наш класс хотели сделать «особенным»: то есть, включить нам продлёнку на два часа в день, так ещё и по химии поставить всем двойки.       Все и так знали, кто это сделал, но Зайцев с Шиловой не признавались, даже после того как Мария Ивановна начала выставлять «неуд» по списку, задавая один-единственный вопрос на который нужно было ответить: «Кто это сделал?». Когда очередь дошла до меня... Не могу передать этих предсказуемо злых взглядов. Казалось, абсолютно все уверены, что я сейчас возьму и при всех тыкну пальцем. Ну конечно, а чего ещё ожидать от крысы?       Мама стояла рядом со мной и ждала именно этого: чтобы я тыкнул пальцем в тех, кто это сделал. Потому что когда Зайцев и Шилова соединили какие-то колбочки, которые соединять очевидно было нельзя, абсолютно все были в классе.       — Кто это сделал? Не бойся сказать правду, Вень. Ведь в противном случае наказание получат все без исключений, — мама на полном серьёзе кивнула мне, будто подбадривая меня.       Будто не понимая, что мы с ней стоим на всеобщем обозрении.       Будто не видя, какими ненавистыми взглядами меня окидывают абсолютно все мои одноклассники. Кроме Али, конечно же. Она на меня не смотрела.       — Я не видел.       Меня всего потряхивает от напряжения, и по мне наверняка видно, как сильно я волнуюсь, озвучивая явную ложь, являясь не просто лучшим учеником школы с единственной четвёркой по какой-то там физкультуре, а ещё и сыном, внуком.       Мария Ивановна смотрит на меня так разочарованно, будто бы я был обязан пойти против толпы... снова. Но я не хочу. Я ненавижу Шилову и Зайцева еле как перевариваю, но совершать одну и ту же ошибку я не собираюсь.       После того как нас всех опросили два раза, запугав плохими отметками, продлёнкой, обязательным посещением всех кружков и секций, мытьём в актовом зале, нас наконец отпустили. Но не всех.       Зайцева с Шиловой увели в кабинет директора, и это всех навело на мысль, что кто-то прокололся, когда его опрашивали второй раз за закрытыми дверьми. Это был не я. Несмотря на обвиняющий взгляд матери и Марию Ивановну, которая презрительно поджимала губы после моего в сотый раз повторившегося: «Я не видел».       Только вот... Когда Шилову с Зайцевым попросили зайти в кабинет, после того как сказали, что остальным можно идти домой, почти все кратко глянули в мою сторону.       Зайцев так и вовсе тихо обронил:       — Очкастая сука.       А я, чёрт возьми, вообще ни при чём.       Мама отказалась говорить мне, кто признался, и вообще сказала, что не ожидала от меня такого:       «У Марии Ивановны ты теперь на плохом счету. Не жди от неё больше поддержки».       Дома мама ещё раз строго отчитала меня, добавив, что я давно не был у бабушки на воспитательных беседах. После отъезда отца я пойду с ночёвкой к ней.       — Сало мне нарежь, — отец противно улыбается, смотря, как мама бросает полную ложку с борщом, чтобы выполнить не просьбу, а настоящий приказ; и грязно хлопает по её пояснице. — Вот так вот, сын, и должно быть. Ищи себе жену такую, как твоя мамка. Понял?       — Да, пап.       Удобную? Какую «такую»?..       — Ну что ты, Жень. Какая ему ещё жена, — мама фальшиво хихикает, в очередной раз проглатывая унижение и пытаясь сгладить углы. — В первую очередь учёба ведь.       — Учёба. Учеба. А потом у меня сын —задохлик и мямля! Воспитывать его надо по-мужски! Так что не лезь в мужские разговоры, — отец агрессивно бьёт кулаком по столу, и мама сразу же затыкается, торопливо раскладывая нарезанное сало по тарелке. — Учись, сын, быть мужиком в первую очередь. На девчонок-то заглядываешься уже, поди? Да?       — Ну... — в полном смятении киваю, не зная, что ответить.       — Было уже, наверное? Щас, говорят, девки и без свадеб всяких дают, — он мерзковато посмеивается, смотря на... маму. — Ты, главное, гондоны не забывай. Ну и в жёны всяких давалок таких вот не бери.       — Почему?       Мне действительно интересно узнать логику отца. То есть, мне можно... а им нельзя. Потому что... что? Девушка? Не имеет права быть свободной, чувствовать желание? Что? Почему?       — Шлюхи потому что. Я вот у твоей мамки первый и последний. И ты такую же ищи себе.       Кажется, меня сейчас вырвет.       — Я вот вчера у Ларионова был. Тачка у него опять сломалась. Так это, девчонку его видел. И жопа, и сиськи — всё при себе. И готовит вкусно. Ты бы присмотрелся, сынок.       — Жень, — мама опять пытается сгладить острые углы мягкой улыбкой, но у неё, как и всегда, ничего не получается.       — А чё «Жень»? Ты уже не молодая, Ирка. Похудела ещё. Даже подержаться не за что.       Не выдерживаю.       Резко подскакиваю, не убирая за собой — спешу сбежать.       — Ты чё?       — Мне другу помочь надо... с математикой. Забыл. — почти не вру.       У нас ведь с Зайцевым действительно сегодня занятие у него дома: я должен буду ознакомить его с иерархической структурой и открытой системой организма.