Мы разные ZV

      Веня       Боясь, что меня кто-нибудь увидит, пробираюсь через огород к Зайцеву. Окно его комнаты открыто — я вижу его голую спину. Он натягивает на себя ярко-красную футболку, стоя перед открытым шкафом.       — Эй! — Зайцев оборачивается ко мне со злым лицом. — А вот и он, главная крыса мира. Чё припёрся? Боишься, что скоро все узнают, как ты после уроков пытаешься в мячик научиться играть? Не боись. Я, в отличие от тебя, не любитель стучать, — Паша разговаривает со мной через открытое окно, не утруждая себя в том, чтобы хотя бы открыть его шире.       — Ты один?       Зайцев молчит, и я принимаю это за «да».       Что за день такой сегодня, блин...       Иду к входной двери дома Зайцева, без проблем открывая её и заходя внутрь.       — Ты совсем уже охуел, бля? Я же тебе щас твои очёчки-то сломаю вместе с твоим еблом.       Он больно хватает меня за плечи и прижимает к деревянной двери.       — Успокойся, Зайцев! Это был не я. Отпусти.       — Ага, так я тебе и поверил. Кроме тебя, никто больше не мог. Ты же у нас один больше всех за свои оценочки трясёшься.       — Да ладно? А что, всем остальным наплевать на наказание? Думаешь, что только я мог это сделать?       — Конечно, только ты. Ты уже это делал.       — Именно поэтому я и не стал. Зайцев, ты дебил?! Идиоту понятно, что все подумают на меня.       Зайцев в бешенстве.       Не знаю, что лучше: слушать пьяного отца, который несёт такое, от чего тянет блевать, или же подраться с Зайцевым. С учётом того, что драться я не люблю и не умею.       — Это был не я. Отпусти...       — С какого хуя я должен верить тебе? А? Хочешь сказать, что ты своей мамочке не сдал нас при первой же возможности?!       Зайцев не спешит отпускать меня из крепкого захвата, а лишь ещё сильнее перехватывает за шею, больно и резко ударяет меня спиной об дверь.       — Я ничего не говорил! Отпусти.       Я пытаюсь оттолкнуть его, но у меня ничего не получается и я, как шарик, вздуваюсь.       Я слишком сегодня устал... Слишком много волновался. Я не принимал уже дня три своих таблеток — закончились.       — Если не ты, то кто? — Зайцев значительно ослабляет хватку.       — Не знаю, — машу головой в стороны для достоверности своих слов.       — Ладно. Сделаю вид, что поверил тебе. — Паша наконец-то отпускает меня. Засовывает свои руки в карманы широких спортивных штанов и пялится на меня исподлобья злобным взглядом. — Я бы послал тебя с твоей сделкой, но... мне, походу, тоже позарез нужна пятёрка. Только поэтому я тебя трогать щас не буду, бля. А то бы ты уже харкался своей кровью, чмошник, — Зайцев скалится и жестом приглашает меня в свою комнату.       Я уже был у него пару раз, но в те разы он не был таким агрессивно настроенным ко мне.       Правое плечо немного ломит от боли, и сколько бы я ни растирал его в попытках ослабить боль, ничего не помогает. Но я молчу, тяжело вздыхая, пытаясь не обращать внимания на то, как Зайцев смотрит на меня. Он же сказал, что бить меня сегодня больше не будет. Ему, видите ли, нужна пятерка. Сейчас явно не время, чтобы разочаровывать его в том, что Анна Степановна по доброй воле никогда не поставит ему пять.       Зайцев падает на расправленный диван и всем своим видом показывает, как ему «интересно» меня слушать. Смотрит в потолок, одной рукой подбрасывает небольшой салатовый мячик, а другой — ловит.       А мне остаётся лишь неловко присесть на стул рядом со столом и дверью и монотонно говорить про структуру иерархии.

***

      Складываю в рюкзак всё, что мне может понадобиться, поскольку сегодня я ночую у бабушки. Это учебники, тетради, пенал, зарядное устройство для телефона, школьную форму и чёрно-белую диаграмму для Зайцева, чтоб ему было легче запомнить важные аспекты по новой теме. Сегодня и завтра встретиться с ним у нас не получится, поэтому хочу попробовать незаметно для остальных передать ему её завтра в школе.       Незаметно пересечься с Зайцевым и объяснить ему, что к чему, на данный момент будет сложно. Я же для всех, в том числе и для Зайцева... какой-то, блин, бог стукачества. Слово-то какое... дурацкое. Меня от него скоро тошнить будет.       Эта ситуация, по сравнению с той, что случилась в пятом, когда Шиловой пришлось извиняться... она обиднее. Совершенно несправедливая.       Из класса лишь один человек на моей стороне — Али. По дороге домой позавчера нам удалось поговорить, и она мне сразу же поверила. Я думал, что и она отвернётся от меня. Если честно, я не то чтобы считаю нас близкими друзьями. Открыто общаться мы можем только в интернете.       Она многого не знает обо мне. Потому что я не хочу, и... ей будто бы и неинтересна особо другая сторона моей жизни.       Та, где мой отец выпивает и начинает вести себя хуже какого-нибудь животного.       Та, где бабушка диктует мне правила и ежемесячно покупает таблетки, чтоб я окончательно не свихнулся.       Та, где у меня проблемы со сном и частой тревожностью.       Иногда мне кажется, что наша дружба с Али — это некий взаимовыгодный обмен. Как с Зайцевым. Мы часто помогаем друг другу по учёбе. Она часто просит меня скинуть ей сделанное домашнее задание или спрашивает, как я решил то или иное. Один раз Анна Степановна поставила ей тройку и ни в какую не хотела исправлять.       «Вень. Меня мама убьёт, если увидит эту тройку. Может, у тебя получится достучаться до этой грымзы. Ты, кажется, её любимчик».       Кажется, именно тогда и началась наша с ней тайная дружба.       Возможно, я потянулся к ней из-за полного одиночества. Ведь мы с ней были похожи. Её мама была примерно такой же, как моя бабушка. Она наказывала Али за каждую тройку. Ей можно было получать только четвёрки и пятёрки. Пожалуй, в этом было весомое различие. Ведь мне нужно быть полным отличником. Всегда. Во всём. И только физкультура не поддавалась моему заучиванию и анализу.       «Она не грымза. Я попробую».       Анна Степановна действительно не отказала тогда мне...       Иногда я забываю, сколько всего для меня она сделала. Она ведь мне тоже являлась другом. Да, со стороны это, наверное, очень странно. Но Анна Степановна будто была мне... второй бабушкой. Той, кто всегда напоит чаем с вкусным печеньем и спросит, кушал ли я завтрак.       Я люблю свою настоящую бабушку, но... не так. Она другая. В её доме из сладкого можно найти только банку мёда. Она считает, что сахар — это яд. Что намного полезнее не варить варенье из ягод, а просто их замораживать. На завтрак должна быть исключительно каша, желательно, чтоб на воде и, естественно, без масла.       Я давно уже устал от неё и её правил.       Через семь месяцев мне исполняется восемнадцать. Совершеннолетний, дееспособный, взрослый человек, который тайно от бабушки покупает газировку. Обычный лимонад. Ну что в нём такого ужасного? Почему в картине жизни бабушки у меня нет выбора?       Тем более что лимонад мне совершенно не нравится на вкус. Это сладкое послевкусие, от которого приходится полоскать рот водой — гадость же. Я изредка покупаю его только для того, чтоб напомнить себе, что я действительно могу купить чёртову бутылку лимонада за пятьдесят рублей, и мне ничего за это не будет.

***

      Бабушка привычно проверяет мой дневник и тетради. Даёт мне какую-то новую пачку незнакомых мне таблеток. Всего одну. Странно.       — Это что-то новое?       — От того у тебя уже привыкание давно. Эти пей только по острой необходимости. Сильные. Мне их Ритка еле продала без рецепта. Сама же посоветовала, а потом такая: «Не-не, они сильные больно».       Бабушка откладывает мой дневник в сторону.       На плите стоит небольшая кастрюлька, в которой кипит пакетик риса.       — Что там за история была? Мать твоя мне жаловалась, что ты покрываешь нарушителей.       — Я никого не покрываю. Просто не хотел себе проблем.       Сжимаю в руке новые таблетки, которые мне сейчас чертовски сильно хочется принять. Закинуться, как какому-нибудь наркоману новой дозой. Эти таблетки для меня давно уже не просто успокоительные — они мой способ справиться с проблемами. Уйти от них.       — Каких ещё проблем? Твоя единственная проблема — это четвёрка по физкультуре, которую ты, кстати, не спешишь исправить.       Я знал, что наш любой с ней разговор перетечёт в мою четвёрку по грёбаной, блин, физкультуре. Ну да. Точно. У меня ведь больше нет совершенно никаких проблем. Ну а какие ещё проблемы в моём-то возрасте?       — Вениамин, тебе нужно серьёзней относиться к оценкам. Ладно бы в средних классах, но это финальный год. Ты не должен испортить себе итоговый балл, аттестат... жизнь, в конце концов!       — Я делаю всё возможное, бабуль. Правда. Я...       Бабушка перебивает меня, не давая договорить о своей недосделке с Зайцевым:       — Всё возможное?! Если бы ты делал всё возможное, то уже давно бы был, так сказать, на Олимпе. А пока что, Вениамин, ты настоящий лузер. Ты боишься своих одноклассников! Тебя ведь даже не остановило то, что тебе могли поставить двойку, заставить мыть пола, вместо подготовки к экзаменам.       Я вздрагиваю, опуская взгляд на ноги. Колени начинает подрагивать. Подмышки ощутимо становятся сырыми. Меня охватывает одновременно страх и злость. Не то чтобы прям злость, скорее сильная раздражительность. Возможно, это всё-таки побочка.       Мне нужно принять эти грёбаные таблетки. У меня действительно появилось привыкание от тех, что были до этого. Я давно уже это заметил. Может быть, даже мои бессонницы именно из-за них. По крайней мере, в интернете написано, что такое может быть, если пьёшь без рецепта или превышаешь дозировку. А у меня два в одном.       — Вениамин, ты меня слышишь вообще?!       — Да бабуль! Слышу я тебя, слышу. Не глухой ещё, — неосознанно начинаю агрессировать на бабушку, которой очень не нравится моё читаемое в словах раздражение.       — Не смей поднимать на меня голос. Как минимум, я тебя старше, — бабушка внимательно смотрит на меня. Как будто я букашка под микроскопом. — Иди-ка выпей таблетку, а то ты какой-то... уж больно раздражительный.