Мы разные ZV

      Веня       Начинаем с мамой в одиннадцать часов ночи, а заканчиваем в шесть утра. Я отмываю кухню и самую большую комнату. В то время мама отмывает самый ужас — это ванную, туалет и коридор с маленькой комнаткой, в которой имеется шест и шесть заляпанных зеркал. На кухне под столом я нахожу засохший использованный презерватив, который отказываюсь убирать самостоятельно.       Меня тошнит от запахов, и я меняю тонкие синие перчатки чуть ли не каждые пять минут. Дышу в основном через рот и успокаиваю себя только тем, что мне за это дадут денег.       Я давно уже заглядываюсь на набор масляных красок. Сорок восемь цветов! Но такими красками на обычном альбомном листе не порисуешь, а вот на хорошем холсте из натурального материала — вполне. Краски стоят около двух тысяч, а набор холстов — от пятисот рублей. Я планирую купить сразу два или, может быть, три набора. На сколько хватит — столько и куплю.       Долго, очень долго оттираю огромное коричневое пятно, которое спрятали ковром. Руки сильно болят, колени в синяках, а глаза уже слипаются. Кажется, что я могу заснуть стоя. Так сильно устал.       Зайцев ещё со своей тренировкой идиотской! Заставил меня прыгать в длину, наверное, раз тридцать. Потом были приседания и пресс. Я чуть не умер, делая пресс по таймеру.       — Мам, можно я не пойду сегодня в школу?       На часах девять часов — я уже опоздал на первый урок. Изначально мы планировали закончить в четыре и уехать в пять, но получилось так, как получилось.       — Тебе нельзя прогуливать.       Мама устало снимает с себя куртку, тщательно моет руки с лицом и бежит переодеваться. У неё тоже сегодня уроки.       — Почему всем можно, а мне нельзя? Я устал, мам. Хочу спать. Там остался только русский и две физкультуры.       Две физкультуры меня пугают. Я еле хожу. Не хочу снова позориться. Тем более сейчас, когда Зайцев мне чуть ли программу не составил. Не хочу позориться при нём больше всего. Вчера я выложился на все сто, а сегодня у меня всё болит. Я не могу и не хочу.       — А если бабушка узнает? — мама чистит зубы, в то время как я хожу за ней хвостиком, не снимая куртки. — Ты же знаешь, какая она у нас. Она такое не одобрит. Иди собирайся поскорее — может, ещё перекусить успеем.       — Да блин.

***

      Ненавижу, когда на меня все смотрят. Приходится смотреть исключительно в пол и контролировать свою походку, потому что кажется, что я сейчас запнусь, упаду и расколю себе череп.       Падаю за парту, крепко держась за рюкзак под смешки одноклассников. На задних партах сидит только Грачёв с Ларионовой. Интересно, где Зайцев с Шиловой? Может, тоже опаздывают.       Достаю учебники и утыкаюсь в телефон, пытаясь не заснуть.       От Али приходит сообщение, которое заставляет меня буквально подскочить:       «— У тебя на стуле листок. И под партой жвачки».       «— Не пали меня! Случайно типа заметь».       Делаю вид, будто у меня зачесалась лопатка. Поворачиваюсь, замечая лист с ровными буквами: «Крыса». Хоть бы новое чего-нибудь придумали. Сминаю листок, закидывая его в мусорное ведро под нескрывающимся взглядом Грачёва. Влад лыбится, толкая Борю плечом, чтоб тоже обратил на меня внимание.       Дети. Глупые и жестокие.       Молчу. Просто возвращаюсь обратно на место, делая вид, будто меня это не трогает.       А меня трогает! Я ничего, чёрт возьми, не делал!       А если бы Али мне не сказала?       То я бы как дебил сидел с этим листком весь урок.       Как же они меня все достали. Хочу помыться и лечь спать. Приду со школы — пойду топить баню.       Везёт же таким, как Зайцев, у которых есть душ или ванна прям в доме. Мойся в любое время. А нам надо баню дурацкую топить. Ладно хоть папа печку железную поставил. И на этом спасибо.       Посреди урока заявляется Шилова с Зайцевым. Её леопардовая блузка, через которую вываливается полная грудь, производит настоящий фурор. Особенно на мальчишек.       Наверное, мне одному наплевать, как она одевается. Я понимаю, что, наверное, она... привлекательна как девушка. Как и Ларионова. Но меня это обходит стороной. Страшно представить, что было бы, если бы мне нравилась внешность одной или второй. Люди ведь влюбляются. Вдруг и я бы смог влюбиться в Шилову.       Господи, какой кошмар. Слава богу, мне никто никогда не нравился. Одно время я и вовсе считал себя асексуалом.       Я могу испытывать возбуждение. Несколько раз я даже занимался мастурбацией, но я не испытываю сексуального влечения к другим людям. Я смотрел в своей жизни всего один раз порноролик. И это было мерзко, грязно и совершенно невозбуждающе.       Тогда я понял, что, наверное, во мне какой-то дефект. Неправильный. Другой. И слава богу, что я такой. Не хочу течь слюной, глядя на грудь какой-нибудь девчонки. Я рад, что могу быть адекватным парнем.       Урок по русскому заканчивается быстро и неожиданно. Я слишком ушёл в свои мысли о своей сексуальной идентичности.       Поднимаюсь со стула, загребая учебник обратно в рюкзак. Я прослушал домашнее задание. Ладно. Спрошу у Али. Все спешат поскорее выйти из душного кабинета. Меня кто-то ощутимо толкает плечом возле двери, но я держусь на месте и вместе со всеми медленно двигаюсь на выход. Однако кто-то ставит мне подножку, и я валюсь назад, замечая ехидную рожу Шиловой.       Валюсь прямо на высокого Зайцева, который удерживает меня на месте одним сильным движением руки. Смотрит на меня скучающе бегло. Так, будто это в порядке вещей — ловить меня от падения.       Хотя... да. Это ведь и правда в порядке вещей — ловить меня от падения. Сколько раз я падал на тренировках? Много. Очень много. Я мог запнуться о собственные ноги во время бега.       Но... то было на тренировке. Там не было Шиловой, которая недоумевающе сверлила Зайцева взглядом. Стоило мне отойти, как она припала к его уху с вопросом, написанном на лице.       Я шёл в физкультурный зал, слегка ошарашенный тем, что... он такой, оказывается, сильный. Обалдеть. Он стоял поодаль, почти рядом с Шиловой, но словил меня за какие-то считанные секунды.       В раздевалке я переодеваться не люблю, поэтому захожу в туалет. Лучше уж переодеться в тесной и вонючой кабинке, чем ощущать на себе назойливо вязкие вгляды одноклассников. Даже если они не смотрят и заняты своими делами, моя паранойя не затыкается.       Последний раз я переодевался классе в шестом или пятом и буквально был на грани панической атаки. С того раза я вообще туда больше не захожу. Оставляю рюкзак на скамейке, которые стоят прямо в зале. У нас это не только физкультурный зал, но и актовый, поэтому скамейки предпочитают не таскать каждый раз, а просто оставлять здесь.       И это на самом деле хорошо — я люблю во время занятий лишний раз на них присесть. Вот и сейчас опускаюсь на самую ближайшую, возле входа. Не хочу привлекать к себе лишнего внимания.       Зайцев уже как угорелый бегает по полю с баскетбольным мячом. Шилова заходит с другого входа в коротких велосипедках и в кружевном топике. Зайцев швыряет ей мяч чуть ли не в лицо и ржёт, как дебил. Шилова в ответ тоже перестаёт хмуриться и будто наигранно закатывает глаза.       Интересно, что между ними двумя?       Все знают, что Грачёв «тайно» влюблён в Шилову. Али как-то говорила, что сама Шилова сохнет по Зайцеву. Но почему они тогда не встречаются? Они прям созданы друг для друга.       — Так, строимся! — Родион Александрович громко дует в свисток, и я подрываюсь со своей скамейки, вставая рядом с Борей. Мы с ним почти одного роста. — Журалёва, с тобой что? Почему не в строю?       — Живот болит, и я форму забыла.       — Повторяешься, Журавлёва. Два. Свободна, — Родион Александрович кивает в сторону дверей и начинает сверяться со списком. Надя пытается возмущаться, но её возмущение еле слышно из-за громкого голоса Родиона Александровича, который отчитывает Влада за рубашку. — Переодевайся. Живо!       — Да блин.       Влад спешно бежит в сторону раздевалок, на ходу расстёгивая пуговицы.       — Бег пять минут. Начали!       Зайцев бежит самым первым, задавая быстрый тепм всем остальным. Я выбиваюсь из строя где-то на второй минуте, делая вид, будто у меня развязались шнурки. Я делаю так почти что каждый урок. Иногда прокатывает, иногда нет.       — Сегаев, я тебе когда-нибудь кроссовки на липучках куплю! Двадцать штрафных приседаний после бега!       Морщусь, слыша издевательский смех Шиловой. Приходится снова встать позади Бори и бежать. Бежать, несмотря на боль в ногах, бежать, терпя покалывание в зоне рёбер и внезапное першение в горле.       Ненавижу бег! Ненавижу спорт! Всех их ненавижу!       Почему я один за несчастные пять минут бега становлюсь похож на помидор и буквально задыхаюсь? Ну почему грёбаный Зайцев выглядит обычно, а я нет?       Не успеваю отдышаться, как Родион Александрович жестом зовёт к себе.       Я плетусь к нему, желая умереть. Но чуда не происходит, и я приседаю под прицелом больше десяти пар глаз. Кажется, я краснею ещё больше. Солёный пот выступает прямо под губой, и мне приходится каждое своё приседание сопровождать резкими движениями рукой, вытирая ненавистные капельки.       Шум в ушах перебивает раскатистый голос Родиона Александровича, и я не сразу понимаю, что уже закончил.       — Иди уже, Сегаев, на место. На тебя без слёз не взглянешь.       Я проглатываю снисходительный тон и последующие смешки. Смотрю исключительно в пол, когда равняюсь рядом с Борей.       — Делимся на команды, сейчас поиграем в волейбол. На следующем уроке будет баскетбол. Паша, Игорь...       Зайцев начинает первым набирать свою команду. Первой он выбирает Шилову, потом идёт Боря, после него — Ларионова с Белой. У Грачёва первым идёт Влад, потом — Вовка, Смирнова, Костя. Последний выбор остаётся за Зайцевым. Я или Али. Мы остались с ней одни. Стоим, как самые неугодные. Али мнётся, поправляет футболку и как-то виновато косится на меня.       — Ну блин. Я не хочу с крысой играть, — Грачёв складывает руки, зная, что Зайцев, конечно же, сделает выбор в пользу Али. Никто и никогда не выбирал меня в свою команду по собственному желанию. Это что-то из разряда фантастики. — Он в прошлый раз тоже у меня был.       — Ну лан. Сюда иди, — Зайцев пожимает плечами и, пристально смотря мне в глаза, кивает за плечо.       Я не сразу нахожусь и медлю, прежде чем действительно встать рядом с ним и остальными.       Сегодня какой-то удивительный день. Сначала он меня спасает от падения из-за своей же подружки, а сейчас вот... делает по собственному желанию меня частью своей команды. Я абсолютно уверен, что если бы он не хотел, то я бы сейчас стоял рядом с Грачёвым, а не с ним.       Другой вопрос: зачем? Палевно как-то, что ли... И этот подозрительный взгляд Шиловой заставляет поёжиться.       А если он ей расскажет?       Вдруг она посчитает это, как и я, странным и спросит у него.       А вдруг, вдруг, вдруг...       Как же меня достало это дебильное «вдруг». Не хочу об этом думать.       — Значит так: я на подаче, Вик, ты, как обычно, к сетке, Лара — по центру, Боря и Белка, вставайте рядом с Викой. Веник у стены. Пропустишь мяч — заставлю отжиматься. По местам.       Зайцев щёлкает пальцами и все, как по команде, встают на свои места, быстро разминаясь.       Мы сталкиваемся взглядами с Пашей на несколько секунд, и я сразу же теряюсь. Если они проиграют, то только из-за меня.