Мы разные ZV

      Веня       Бабушка распивает обычный пакетированный чёрный чай по акции так, словно мы с ней на чайной церемонии — не иначе. Я на нервах сгрызаю ноготь и постоянно кошусь в сторону закрытых дверей моей комнаты. Он слышал про таблетки, чёрт возьми, и про мамины унитазы. Бабушка всегда плевалась ядом на желание матери работать где-то ещё, помимо школы, или даже вместо.       Может, она и стерпела бы, если бы это было что-то попрестижнее, чем уборщица туалетов и засранных квартир. Про тётю Нелли бабушка особо никогда не высказывалась, но у меня есть стойкое ощущение, что она её недолюбливает. Может быть, просто завидует.       Тётя Нелли нам не кровная родственница. Её удочерили родители дедушки в младенчестве. И она лишь на пару лет младше бабушки и исключительно своими силами добилась успеха. Создала лет десять назад клининговую компанию, набрала штаб сотрудников и неплохо так озолотилась.       — Бабуль, мне там... к диктанту готовиться надо, — пытаюсь прозрачно намекнуть бабушке, что ей уже пора. Прям выгоняю её.       От этих мыслях становится стыдно. Бессовестно вру про какой-то диктант, а если она узнает, что никакого диктанта у меня нет?       — Неси сюда. Помогу тебе.       Да блин! У меня в шкафу сидит Зайцев, который слышал то, что слышать ни при каких обстоятельствах не должен был. Он уже там больше часа торчит. А вдруг он в туалет захочет?       Что же мне делать?       — Нет, я сам справлюсь. Спасибо, — сижу, бегая глазами с пятен на холодильнике на пятна на микроволновке.       Надо будет помыть хоть, что ли.       — Вениамин, с тобой что? На учёбе опять проблемы?       — Нет. Всё в порядке, — медленно отвечаю, смотря за спину бабушки.       Из-за угла торчит тупая башка Зайцева. Руки становятся влажными; не торопясь, поправляю очки.       — Всё в порядке? — подозрительно переспрашивает бабушка. — И с физкультурой тоже?       Тяну, как дебил, «ага», наблюдая за Зайцевым, который уже полностью вышел из-за угла и привалился плечом к косяку, насмешливо улыбаясь.       Господи, за что мне всё это?       Бабушке стоит лишь повернуть голову немного левее, и всё.       Каким образом я ей это объясню?       Она будет недовольна моим выбором «учителя». К тому же, будет возмущена тем, что я это скрывал.       — Похоже, нужно будет обсудить с твоей матерью не только её деградацию, но и твою. Вениамин, в последнее время ты слишком рассеянный. У тебя на носу экзамены, а ты занимаешься полнейшей ерундой. Это она тебе вот эти твои рисовалки купила?       Молчу. Стыдливо пряча взгляд от Зайцева и бабушки. Ещё больше вызывает неловкость то, что он всё это слышит.       — Понятно. Со следующей недели будешь жить у меня, раз твоя мать не в состоянии проконтролировать тебя. Кажется, её интересуют только деньги, а тебя — вообще ничего.       Я молчу, громко сглатывая ком в горле, и медленно поднимаю голову.       Зайцев всё ещё маячит на периферии зрения, но сейчас он – лишь тень на фоне надвигающейся бури. Моя настоящая проблема сидит прямо передо мной. Я совершенно не горю желанием жить с ней. Это тяжело. Бесконечный контроль и разговоры об учёбе.       — А интересоваться деньгами — это плохо?       — Прежде всего нужно думать о семье, Вениамин. И не надо делать такое обиженное лицо. Я желаю тебе только добра. Поживёшь у меня недельку-две, войдёшь в режим, а там уж посмотрим. Жду тебя завтра с учебниками и вещами. И про диктант не забудь.       Весь запал теряется под натиском бескомпромиссности бабушки. Она ведь даже не ждёт от меня возражений. Я не имею на это права. И она в действительности желает мне только добра и любит меня. Просто... она любит так, как умеет.       — Да, бабуль. Спокойной ночи.       Замечаю, как Зайцев прячется. Иду провожать бабушку до двери с опущенной головой. Теперь у Зайцева ещё больше поводов для насмешек. Мне стоит надеяться лишь на то, что у нас, вроде как, сделка, и он не станет трепаться об этом.       На прощание бабушка снова говорит про диктант и напоминает лечь пораньше. Я смиренно киваю и захлопываю за ней дверь. Несколько секунд я держу ручку двери, не желая её отпускать и идти объясняться с Зайцевым.       Я не знаю, как вести себя с ним. В полном раздрае из-за будущей совместной жизни с бабушкой. И зачем я ей про маму ляпнул? Мог ведь солгать, что-нибудь придумать. Теперь ещё и у мамы будут из-за меня проблемы.       — Чё застыл? Ве-ни-а-мин, — насмехается.       Ну конечно, а чего ещё можно ждать от Зайцева. Эмпатии? Сочувствия? О, нет, мы ошиблись адресом.       — Всегда знал, что ты псих. Дай угадаю... у тебя, может, какая-нибудь биполярка? Или шиза?       — В смысле?       — Ну а от чего ещё таблетки можно пить? Навряд ли твоя сумасшедшая бабка говорила о побочках на какой-нибудь нурофен.       — Она говорила про успокоительные, — заглядываю в окно. Бабушкин красный кандибобер медленно отдаляется от нас.       — А нахуя тебе пить успокоительные? Проблемки с агрессией? Странно, я в тебе такого не замечал. Ты же у нас наоборот — любитель засунуть язык в жопу, — он смотрит испытующе, будто ждёт от меня чего-то.       — Тебя это не касается Зайцев, — пускай у меня трясутся коленки, но отбриваю я его жёстко и... бескомпромиссно. Прям как бабушка минут пять назад меня. Иронично. — Можешь идти. Я постараюсь найти для тебя подходящий видеоурок. Пока.

***

      Сидим с бабушкой на кухне, едим салат из помидоров и огурцов. Заправки никакой, естественно, нет. В сметане — лактоза, в майонезе — масло, а масло можно есть только какое-нибудь кунжутное, ну или оливковое. Но на такое масло у нас денег нет, поэтому так. Иногда логика моей бабушки меня поражает. Майонез я и сам не ем, и с маслом салат не люблю, но чем сметана-то не угодила? Лактоза, лактоза... И что? По телевизору услышала, наверное, опять.       — Кстати! Совсем забыла тебе сказать: я же тебя позавчера записала на конкурс. Сценку по колобка сыграть.        Давлюсь компотом так, что он идёт у меня через нос. Глаза слезятся, бабушка сидит с круглыми глазами и недонесённой ко рту ложкой с огурцом.       — Господи, Вениамин! Ты как ребенок маленький, ей богу. Салфетку возьми.       — Какой ещё конкурс, баб? Что за чушь ты опять придумала?       — Простенькая театральная постановка на день осени в пятницу. Претензии не принимаю. Тебе нужно проводить время в социуме среди сверстников и учиться коммуникации. Вопрос закрыт. Завтра после шестого урока в спортзал зайдёшь — тебе сценарий дать должны, ну и объяснить, что к чему.       Да сколько, чёрт возьми, можно решать всё за меня?!       Я мрачно выдыхаю, вытирая стол салфетками.       — Я не хочу.       Бабушка не реагирует, спокойно размешивает чай в своей форфоровой чашке, которые мне брать нельзя. Вобще их ни кому нельзя брать, кроме самой бабушки.       — Я сказал, что не хочу!       — Хочу, не хочу... Вениамин, я педагогом работаю больше тридцати лет и явно знаю лучше, что тебе необходимо. А тебе необходимо найти друзей. Раньше я как-то не обращала внимания на твою замкнутость, пока не увидела, как ты в столовой ешь. Так, будто ты украл. Ты смотришь по сторонам, боясь мимолётного взгляда, постоянно вытираешь рот и периодически дергаёшь задвижку очков.       Она права. Я ненавижу есть в столовой. Даже не знаю, как я проглотил сырники Зайцева перед ним.       — Вень, нужно думать о будущем, и пока ты к этому будущему недостаточно готов.       «Недостаточно».       Снова это слово.       И самое страшное, что она права. Я не готов к своему будущему. Мне страшно даже думать в эту сторону. Но не потому, что у меня нет друзей, — вовсе по другой причине, — и эта причина сидит напротив меня.       Правильно отец говорит, что я мямля и задохлик. За меня всю жизнь решают: что я буду есть на завтрак, а что — на ужин; какую одежду буду носить, чем заниматься, где учиться; потом, наверное, скажут, на ком жениться. И так будет всегда. Какое страшное слово это — «всегда».       — Ладно, — бесцветным голосом почти шепчу никому не нужное согласие. И так всё было понятно. Иногда я становлюсь таким глупым.       — Ты, наверное, иди ложись уже. Завтра рано вставать, а я пока тетради попроверяю.       Устало киваю, поднимаюсь со стула, убирая за собой посуду.       Бабушка разыскивает очки, а я отправляюсь на кровать. Кровать у неё старая и жутко скрипучая, поэтому я лежу в одном положении.       Я слышу, как бабушка заканчивает проверять тетради, как она идёт умываться, как спрашивает, сплю ли я. Я слышу, как она ворочается с одного бока на другой, прежде чем захрапеть. В какой-то момент я понимаю, что уже восход, и только тогда меня вырубает. Я сплю мало, обрывками, без сновидений, и сквозь призму этого состояния не могу отделаться от тревожности, которая съедает меня изнутри.