Мы разные ZV

      Веня       Как обычно, подхватив рюкзак, я направился переодеваться в туалет, не сразу заметив, что за мной увязалась Шилова. Осознание пришло, лишь когда, переодевшись, я вышел и увидел её, подпирающую входную дверь.       Первым инстинктом был испуг — острое желание отступить и запереться в вонючей, но кажущейся теперь безопасной кабинке.       Но Шилова опередила меня, с силой толкнув назад, так, что я едва удержался, чтобы не рухнуть в унитаз. Она захлопнула дверь, дважды повернув ключ, и упёрлась в меня брезгливым взглядом. На каблуках она всегда возвышалась надо мной, но сейчас Шилова была в своём велюровом спортивном костюме и обычных кедах. И хотя мы были одного роста, возможно, даже схожи по телосложению, Шилова казалась сильнее. Её сила заключалась не в кулаках – она крылась в словах.       — Рассказывай.       — Что?       — Что тебя связывает с Пашей?       Чёртов Зайцев со своим контролем и чёртова Шилова со своими подозрениями.       — О чём ты?       — Ты знаешь, о чём я говорю. Не притворяйся. Давай рассказывай, крыса, что за хрень творится? — она вцепилась мне в волосы, причиняя острую боль, и, скривившись, надвинулась лицом. Резким движением сорвала с меня очки — мир тут же расплылся, утратив чёткость. — Или хочешь остаться без очков?       — У вас одни те же угрозы.       Наверное, это всё таблетки, но мне становится жутко смешно. И я смеюсь.       Шилова, ошеломлённая моей реакцией, выпустила мои волосы и отступила на шаг.       — Да ты ебанутый, блять!       В лицо прилетела звонкая пощёчина, и смех мгновенно замолкает. Кажется, у меня большие проблемы.       — Сегаев! Рассказывай.       — Да пошла ты, Шилова, — обессиленно поднимаюсь и, не встречая сопротивления, выхватываю из болтающейся в воздухе руки свои очки, — нахрен.       Храбрость мгновенно испарилась, стоило мне оказаться в людском потоке. Все куда-то спешили, а я чувствовал себя потерянным.       Устал.       От физкультуры, от ворчания бабушки, от вечных оценок, от Шиловой и, конечно же, от Зайцева.       Точно. Нужно найти его. Может, он хотя бы поможет разобраться с Шиловой. Мы вроде бы немного ладим сейчас. И у нас ведь сделка. И Паша обещал мне сохранить это в секрете.       Должно быть, он сидит в кабинете обществознания. Мне повезло, что он находится очень близко от спортзала.       Зайцев, свесив ноги с парты, беззаботно болтает ими в воздухе, заливаясь смехом вместе с Грачёвым и Владом.       Насколько нелепо будет сейчас оттащить его в сторонку?       Господи, как же я ненавижу быть в центре внимания.       Но навряд ли Шилова будет переодеваться вечность. Если у неё не получилось добиться ответов от меня — значит, следующей жертвой будет Зайцев.       — Тебя Вика сказала позвать.       Зайцев криво улыбнулся, спрыгивая с парты и закрывая своей спиной Грачёва. Паша должен был всё понять, потому что Шилова бы ни за что не обратилась ко мне с какой-либо просьбой.       Как только мы вышли, он повёл меня в левое крыло нашей школы. Здесь в основном учились младшеклассники и был выход на крышу. Мы затаились с ним под лестницей, откуда коридор просматривался как на ладони.       — Она преследовала меня. Угрожала. Ей нужно было, чтобы я рассказал, цитирую: «Что тебя связывает с Пашей?». Она не должна узнать! Она всем расскажет!       — Чё с тобой, Сегаев? Тебя трясёт, что ли?       — Со мной было бы всё нормально, если бы не твоя подружка, — шиплю сквозь стучащие зубы. Блин. Кажется, у меня что-то наподобие приступа. — Или нет... Как же холодно.       — Тише. Успокойся. Долгий вдох и выдох. Ещё раз, Сегаев.       Чувствую горячую руку Паши на своём плече.       — Вот вы где! — внезапный возглас Шиловой обрывает мою попытку сосредочения.       — Заткнись, Вик, — Паша хмурится и зачем-то касается моего лица; на его пальце остаётся предательский след крови.       Я машинально высовываю язык, слизывая солоноватую металлическую струйку.       Чёрт, кровь из носа. Просто обалдеть. Со мной такого ещё не случалось.       — Давай ещё раз. Вдох… и выдох.       — Кажется, отступило, — выдыхаю.       Это всё из-за таблеток, но как мне перестать их пить?       Необходимо поговорить об этом с бабушкой. Она всё это начала. Она подсадила меня на них.       — Чё за дичь, блять?       — Вик, принеси лучше воды, — Зайцев тяжело смотрит в её сторону. — Пожалуйста, Вика.       — Ладно, ладно, щас принесу. Но потом ты мне всё расскажешь.       Шилова идёт в сторону столовой — кажется, недавно там поставили кулер.       — Это из-за таблеток твоих непонятных?       — Не знаю, — смотрю куда угодно, только не ему в глаза.       Представляю, что будет, если он всё расскажет Шиловой. Мало того, что крыса, теперь ещё буду психом.       — Не рассказывай ей, пожалуйста. Давай просто больше не будем заниматься.       — Разберись со своим состоянием, а я поболтаю с Викой.       Устало киваю.       — Домой иди. Я скажу, что тебе плохо стало.       — Мне пропуск поставят, если я не отмечусь у медсестры.       — Я сказал: «Иди домой», — Зайцев бывает крайне убедительным, когда делает такой глубокий голос.

***

      Это был странный день. Я впервые ушёл с уроков без официальной уважительной причины. Пролежал на кровати больше четырёх часов до прихода бабушки. Заснуть мне не удалось. Зато меня перестало морозить.       Когда пришла бабушка, я рассказал ей о том, что со мной было. Она всегда была хладнокровной, но я надеялся на раскаяние или хотя бы страх за мою жизнь. Только вот на лице бабушки не было и следа тех эмоций, которых я ждал. Ей будто было вообще наплевать.       «— И ты просто взял и ушёл с уроков?»       Вот что её беспокоило. Только это.       Бабушка не изменяла себе, и её, как и всегда, волновала только моя успеваемость. А если бы я умер, предположим, сегодня под той пыльной лестницей, рядом с Зайцевым, интересно, что бы она тогда делала? Не могу представить на её лице слезы или скорбь.       «— У тебя всего-то капнуло из носа, а ты уже похоронил себя. Вениамин, ты меня разочаровываешь своим малодушием. Я уже не уверена, что с тебя может получиться что-то годное».       После нашего с ней разговора я до поздней ночи прорешивал варианты ЕГЭ по всем предметам в электронном варианте. И только когда телефон отключился из-за низкой зарядки, я лёг в кровать и пролежал с закрытыми глазами до самого будильника...       Лучше бы я умер под той пыльной лестницей.       И всё снова по новой.       Бабушкины лекции на тему моей безответственности. Безвкусная овсянка с кислым компотом. Уроки. Уроки. И ещё раз уроки. Зайцев, который заболел. Шилова, которая пялилась на меня весь день. И Грачёв, который «случайно» скинул мои вещи на пол. Два раза.       После занятий мне хотелось поскорее прийти домой и поесть. Мне надоело жить у бабушки, и её утренняя овсянка меня добила. Ничего страшного не случится, если я хотя бы пару часов проведу у себя дома, с мамой.       И всё было бы просто замечательно если бы не дурацкая Шилова.       Ну что ей опять от меня надо?       — Сегаев! — она выровнялась со мной, придерживая рюкзак. — Я знаю насчёт вашего договора с Пашей. Он попросил меня не распространяться об этом. Забавно, — она хмыкнула, рассматривая меня со своего угла. — По-моему, это Паше надо бояться, что ты растреплешь об этом. Он же опозорится, а не ты.       Стерва.       Мне кажется, что меня скоро будет тошнить от её фамилии.       Жду не дождусь наступления каникул. Никакой Шиловой. И я смогу вернуться домой, в свою комнату. Думаю, я потом вообще не выйду из неё долгое время. Очень скучаю по своему розовому безумию.       Жду момента, когда смогу закрыться в комнате и спокойно закончить свою новую картину. Ничего сложного в ней нет. Обычный пейзаж. Бабушка моё хобби не поддерживает.       Как-то, классе в шестом, она посмотрела на мои рисунки и сказала:       «— Не стать тебе великим художником, Веня. Заканчивай тратить время на эту ерунду».       А мне нравилась эта «ерунда».       Меня завораживает буйство красок на холсте. Мне в целом очень нравится сам процесс работы. И для меня процесс этот значит в большинстве случаев больше, чем результат. Когда я пишу, я словно проваливаюсь в иной мир, становлюсь другим человеком. Конечно, это не случается всякий раз, когда кисть касается полотна. Это приходит периодами, волнами. Бывает, накатывает апатия, и я думаю, что с живописью покончено, что это не моё, а потом у меня снова появляются «лишние» деньги, и я спускаю их на новые краски.       Может быть, рисование является моей личной терапией? Избеганием суровой реальности.