Мы разные ZV

      Веня       Под ногами таял недавно выпавший снег, создавая иллюзию зимы. По-настоящему снег заполнит все углы и улочки позднее — где-нибудь в конце ноября, когда температура понизится до минуса пяти. Я не был готов к суровым холодам. Я в целом не переносил холод.       Не хотелось идти на надоевшую учебу. Хотелось остаться в мягкой, жутко по утрам удобной, постели. Запутаться в тёплое одеяло и крепко уснуть. Без навязчивых мыслей, без проблем. Просто взять, закрыть глаза и провалиться в долгий, приятный сон. Я был согласен даже на какие-нибудь глупые сны. Главное — провалиться в сон больше, чем на тридцать минут.       Это были мечты.       Настоящее было не таким приятным. Урок немецкого языка, злая Елена Владимировна, мои тупые одноклассники и Зайцев, который, наверное, по привычке при всех приветственно кивает мне на перемене.       Грачёв удивлённо вскидывает бровь, но прыткая Шилова моментально перетягивает на себя внимание. Посматривая на меня волком, будто это я палюсь, а не Зайцев.       Со вчерашнего вечера у меня совершенно нет настроения. Отец должен приехать с вахты уже завтра утром. Подходило к концу наше с мамой спокойное время. Иногда мне казалось, что мама рассуждает так же. В дни, когда папа дома, мама словно увядает на глазах. Она старается ему во всём угождать, совершенно забывая о себе. Это не любовь — это насилие. Насилие в первую очередь над самой собой.       Я понимаю, что это только мамин выбор оставаться жертвой. Однако никак не могу отделаться от чувства вины. Словно она живёт с ним только ради меня. Но ведь на деле было однозначно не так.       Да и отец был не таким уж и монстром. Обычный среднестатистический мужик с небольшой алкогольной зависимостью. Но не мне его осуждать.       Мне хорошо знакомо это слово.       За-ви-си-мо-сть.       В свои семнадцать я успел прочувствовать на своей шкуре, что такое настоящая ломка.       Из-за таблеток в последнее время мне плохо давалась учеба. Я ловил панические атаки и ладом не спал. Снова. Мне было страшно смотреть в зеркало по утрам. До этого всего я никогда не был писаным красавчиком по типу Зайцева, но и настолько плохо тоже не выглядел.       Я с трудом заставлял себя чистить по утрам зубы и мыть голову. Тело я не мыл уже недели две. Мне не хватало на это сил. Наверное, у меня депрессивный период.       Может, мне стоит сказать об этом бабушке и попить антидепрессантов?       Как раз сегодня она хочет видеть меня в гостях вместе с мамой. Какая-то важная дата. Вроде бы день смерти дедушки или их свадьбы.       Не помню.       Я вообще мало что помню.       Вчера имя своё забыл.       Зайцев окликнул на физкультуре, чтоб я столбом не стоял во время игры, а я не мог понять, кто такой Веник.       Оказывается, Веник — это я.       Вениамин. Веня. Веничка. Венька. Как только моё имя не коверкается.       Очень глупое имя. Я бы предпочёл что-то попроще. Павел, Даниил, Кирилл или, на крайняк, Андрей.       И что было в голове моих родителей, когда они меня так называли?       Или мне бабушка имя дала? А может, я был назван в честь деда?       Не помню.       Ни черта ни помню.

***

      Холодный ветер пронизывал меня насквозь, а растаявший снег превратился в грязь. И противно лип к ботинкам, каплями пачкая светлые джинсы.       Мне снова хотелось спать, но у меня было задание: рассказать Зайцеву про популяцию видов. Ради этого пришлось обновить свои знания. И выпить пару банок энергетика.       Раньше я никогда их не пил, но сейчас они были мне жизненно необходимы, чтобы окончательно не сойти с ума. Они мне даже понравились. Пустяк, что от них болел живот — это была ничтожная плата за возможность оставаться в бодрости.       Мама наконец заметила моё состояние и удосужилась поинтересоваться:       — Что это с тобой такое творится? И с каких пор ты перестал делать домашнее задание?       — Мне кажется, у меня большие проблемы в психологическом плане, мам. У меня бессонница и зависимость от бабушкиных успокоительных, — мне казалось, что давно пора было рассказать кому-то из взрослых про свои проблемы. Может быть, мама забьёт тревогу, и мы съездим к какому-нибудь психологу. — А ещё в памяти провалы.       — Ты бабушке говорил?       — Нет.       — Скажи тогда. Она, может, с Маргаритой Павловной посоветуется. Тебе, наверное, надо просто таблетки поменять, и всё хорошо будет. Ты только про несделанное домашнее бабушке не говори.       Она просто отмахнулась от моих проблем. Словно они незначительные. Передала эстафету бабушке — впрочем, так было всегда.       Чего я вообще от неё ожидал?       От досады я искусал свои губы в кровь и теперь мучался от неприятных ощущений.       Иногда мне нравилось причинять себе незначительную боль. Иногда это происходило совершенно неосознанно. Как сейчас. Мои губы кровоточили и опухли. На этот случай у меня даже была припрятана гигиеническая помада.       Если бы отец застал меня за тем, как я крашу губы безобидной гигиенической помадой, предназначенной для защиты любых губ… он бы не понял. Скорее всего, наградил бы подзатыльником. Или, что куда страшнее, достал бы из шкафа свой армейский ремень.       От одного упоминания этого ремня меня до сих пор потряхивало.       В детстве, когда он сильно напивался и решал меня повоспитывать, мне прилетало этим самым ремнём.       На спине осталось пару небольших, но заметных шрамов. Я их жутко стыдился. И не мог забыть, как он пьяно орал на меня и как ремень буквально рассекал кожу. В последний раз он доставал его классе в третьем, а может быть, в четвертом.       Мама была дома.       И... она просто ушла на кухню и громко гремела грязной посудой.       Ей было наплевать, как громко и жалко я ору.       Однако после этого бабушка заметила следы заживших кровоподтёков и устроила настоящий скандал с пристрастием. После этого отец больше не трогал меня.       Но я всё равно не мог отделаться от ощущения, что это временно. Ремень ведь лежит у него в шкафу. Он даже иногда пользуется им. А я как вижу его, так сразу же фантомно вспоминаю рассекающий воздух удар, слёзы и животный ужас. Полнейшую беззащитность.       Вроде бы я вырос, но всё равно остался тем маленьким Веней, который писался до пяти лет. У которого нет друзей и который по сути нахрен ни кому не нужен.       Что-то меня уже понесло.       Интересно, почему провалы в памяти так избирательны?       Я бы был рад забыть все плохие моменты и оставить исключительно хорошие.       Из хорошего всплывает городской детский парк, пропитанный запахом сладкой ваты, и уличная выставка какой-то позабытой мною современной художницы.       Лето, жара и эта выставка. Художница была мелкой, и её белая футболка была заляпана краской. Это смотрелось так ярко и круто, что я ещё месяц грезил о такой футболке. Мама не разрешила портить свою белоснежную школьную майку, которую я одевал под рубашку.       А мне так хотелось иметь в своем гардеробе такую вот дерзкую искру творчества.

***

      У Зайцева было тепло и комфортно. Он напоил меня горячим, вкусно пахнущим чаем с печеньем.       Точнее сказать, я сам напоил себя чаем, потому что Зайцев сказал пить чай, пока он моется после тренировки. Уставший и такой... домашний, блин.       Почему-то его вид меня не раздражал — он гасил моё раздражение и досаду от разговора с матерью. Может, потому что он почти сразу ушёл в душ и оставил меня одного в своей крутой кухне.       — Ты сегодня получше выглядишь, чем вчера.       Вот умеет же он испортить момент!       Зайцев выплывает из угла, становясь возле прохода, совсем не стесняясь обнажённого торса.       — Отстань, — я недовольно цыкнул, поправляя очки.       Оделся бы хоть, ради приличия, и перестал так внимательно пялиться на меня.       Моя социофобия заставляет меня нервничать.       — Вчера ты был потерянным мамонтёнком. Дай угадаю, это связано с твоими таблетками? — серьёзно и даже немного резко спросил Паша.       — Неважно.       Чай уже в кружке закончился, но я всё равно сделал вид, будто пью. По инерции это помогало от тревожности.       — Важно. Ты мне не доверяешь, типа?       Кружку от лица пришлось отнять и посмотреть в слегка прищуренные глаза Зайцева.       — А с чего я должен тебе доверять? Может, ты специально строишь из себя не пойми кого, чтоб я тебе разболтал... про свои секреты, а потом пойдёшь к какой-нибудь Шиловой, передашь, и начнётся новая волна буллинга Веника, — ядовито выплюнул, забыв о своей неловкости в секунду.       С какого фига я должен доверять какому-то Зайцеву? Он думает, я забыл травлю, которая исходила и от него в том числе?       — Да какого буллинга-то... Тебе только раз Грач врезал, и на нас нагнали, будто мы тебя там убили нахрен.       — Такому, как ты, не понять, каково это — быть изгоем. Это не я вместе с Шиловой набросал тебе жёваные жвачки в волосы. Это не ты прятался от мамы, чтобы она не увидела твои лохмотья.       — Да это всего один раз было. Тем более, Сегаев, ты там сам виноват. Нехрен было быть стукачом.       Да, конечно, жертва виновата сама.       — Я всего единственный раз рассказал маме. Знаешь, почему? Потому что у неё были вопросы, почему я умоляю её отказаться от нашего класса. Откуда я мог знать, что она пойдёт к директору?! Мне было-то, наверное, лет одиннадцать, — я подскочил, нервно убирая грязную кружку в мойку. — Всё, пока. Сам как-нибудь изучишь материал. Сделка отменяется. Пошёл ты, Зайцев, нахрен!       Он не дал мне просто пройти мимо него. Придурок перехватил меня одной рукой, недовольно зажимая губы.       — Дай пройти!       — Тише. Успокойся, Сегаев.       Он раздражает меня своим напускным спокойствием.       — Сам успокаивайся!       — Тебе поэтому успоительные прописали? Из-за буллинга?       Эта пауза перед словом «буллинг» была такой многозначительной, что мне захотелось разбить об его голову что-нибудь.       — Открою тебе большой секрет, Зайцев: мне никто ничего не прописывал, — ляпнул, не подумав.       — В смысле? А как ты тогда..?       — А вот так! Помнишь, как в началке Грачёв говорил, что хотел бы быть на моём месте? Типа, как же это круто, когда у тебя бабушка и мама — учителя. Шилова ему ещё поддакивала. Интересно, как бы он отреагировал, если бы узнал, что она меня таблетками без рецепта обеспечивает лет с двенадцати?       — Нахуя?       — А чтоб я спокойным был и учился хорошо, — выдохнул я, уже тише, словно из меня выпустили часть воздуха. — Отпусти.       Сдулся, как воздушный шарик.       Хочу спрятаться под одеяло и больше никогда никого не видеть. Особенно Зайцева, который знает больше, чем нужно.       — Не хочу, — он смотрел прямо в глаза, не позволяя отвести взгляд.       Мы застыли на несколько долгих, тягучих секунд. Я забыл, как дышать, чувствуя, как жар волной поднимается к лицу. Уверен, мои уши горели.       — Я пойду...