Идеальный ритм

После того, как они провели с Лео каждую минуту последних двух дней, было странно оставлять ее одну в воскресенье. Но мать Холли убила бы ее, если бы она не пришла на семейный ужин. Никто из них не пропустил ни одного воскресенья с тех пор, как умер их отец. Она подумывала о том, чтобы спросить свою мать, можно ли ей привести двоих гостей. Никто бы и глазом не моргнул, поскольку к ним часто приходили друзья, но Шэрон не хотелось веселой семейной обстановки, а Лео не хотела оставлять свою мать. Когда Холли увидела, что приготовлено на ужин, она обрадовалась, что пришла. Зак едва дождался, пока все усядутся за стол, и набросился на фрикадельки. Он проглотил одну почти прямо со сковороды. — Вот черт. Горячо, — пробормотал он с набитым ртом, но все же потянулся за второй. — Так тебе и надо, — сказала их мать. — Дай им немного остыть. Холли положила себе на тарелку картошку, фрикадельки и взяла миску с морковью, которую протянула ей невестка. — Как поживают Шэрон и Леонтина? — спросила ее мать, сидевшая во главе стола. — Они держатся, но завтра будет нелегко. Ее мать смотрела прямо перед собой невидящим взглядом, словно вспоминая день пятилетней давности. — Как только похороны закончатся, им станет легче. По крайней мере, они смирятся и тогда смогут горевать по-настоящему. Мы все будем там, чтобы выразить свою поддержку, верно? Зак, Итан и их жены кивнули. — Очень мило с твоей стороны продолжать присматривать за Шэрон, — сказала Лиза Холли, которая замерла с вилкой на полпути ко рту. Черт. Она еще не рассказала своей семье о себе и Лео, так что, очевидно, ее невестка решила, что она была у Блейков, потому что присматривает за Шэрон. Холли заколебалась. Стоит ли рассказать им сейчас? Или лучше подождать? «А чего ждать? Пока закончатся похороны… или пока кто-нибудь из них не облажается и не разрушит то, что у них есть? — Она отложила вилку. — Я не должна продолжать так думать. Если я хочу, чтобы наши отношения сложились, то должна сама поверить в это — начиная прямо сейчас». — Я была там не в качестве медсестры, — громко сказала она, чтобы ее было слышно за шумом разговоров, стуком столовых приборов по тарелкам и Ноа, который притворялся, что морковка на его вилке — это трактор. — Лео и я… Мы вместе. В смысле, мы пара. Зак взял еще один фрикадельку и улыбнулся ей. — Значит ли это, что мы полетим на ее частном самолете и останемся на каком-нибудь карибском острове на твою свадьбу? — У нее нет частного самолета, — сказала Холли, решив проигнорировать вторую часть его вопроса. — О, милая! — Ее мать вскочила, подбежала к Холли, которая сидела на другом конце стола, и обняла ее. — Это чудесная новость! Холли упала в теплые объятия матери, понимая, как ей повезло, что у нее есть семья, которая восприняла это как хорошую новость. — Спасибо. И спасибо, что уговорила меня дать шанс отношениям на расстоянии. Ее племянницы тоже бросились обнимать ее, хотя большинство из них были слишком малы, чтобы по-настоящему понять, что происходит. Но Холли все равно с радостью приняла их объятия. Она проигнорировала тот факт, что у некоторых из них руки были липкими от подливы фрикаделек. — Я думал, ты ее бросила? — сказал Итан, когда все расселись по местам. Холли уставилась на него. Откуда, черт возьми, он это узнал? Иногда очень эффективная мельница слухов о Фэйр-Оукс поражала ее. — А кто сказал, что я это сделала? — Лео. — Лео? — повторила Холли. — Когда это было? — Кажется, в четверг. Она плакала в кружку с пивом в «У Джонни». У Холли скрутило живот. — Плакала? — Не в буквальном смысле. Скорее дулась. — Итан пожал плечами. — Но она сказала, что это не из-за… — Он перевел взгляд на других членов семьи. — Потому что ты… э-э-э, особенная. Она сказала, что для нее это не проблема. Круто, да? Их мать нахмурилась. — Что это должно означать? Конечно, твоя сестра особенная. Почему это должно быть проблемой для Леонтины? Холли сердито посмотрела на брата. Отлично. Теперь из-за него у нее были неприятности. Возможно, ей наконец-то стоит поговорить об этом со своей матерью. — Нет никаких проблем, мам. Я объясню это позже. — Признаться в этом всей своей семье одним махом было для нее чересчур, особенно когда дети были рядом и все слышали. Остаток ужина она провела, ковыряясь в тарелке. Обычно она любила фрикадельки так же сильно, как и все остальные члены ее семьи, но внезапно каждый кусочек стал оседать у нее в желудке, как кусок мела и на вкус был примерно таким же. Мать все это время не сводила с нее глаз, но ничего не сказала, пока Зак, Итан и их семьи не попрощались.

***

Холли споласкивала последнюю тарелку, пока мать упаковывала остатки еды, чтобы передать их Шэрон и Лео. — Итак, — сказала ее мать, закрывая последний контейнер, — что Итан имел в виду? Холли закрыла посудомоечную машину, прислонилась к ней и вытерла влажные ладони о шорты. Почему это было так сложно? Она больше не была подростком, а даже если бы и была, мать вряд ли выгнала бы ее из дома за то, что она с кем-то не переспала. От этой мысли она чуть не рассмеялась истерически. Мать пристально посмотрела на нее. — В этом ведь нет ничего плохого, правда? — Нет. Ничего плохого, — твердо сказала она. — Просто я хочу, чтобы ты кое-что знала обо мне. Мама отвела ее за стол для завтрака и усадила. — В чем дело? Это и есть тот секрет, о котором ты никогда не рассказывала? И даже не пытайся утверждать, что у тебя нет секретов. Я знаю, что ты что-то скрываешь. — Это не совсем секрет, но… да. Я не стыжусь этого. Просто это необычно и трудно понять. — Холли обхватила маленький столик между ними обеими руками и посмотрела матери в глаза. — Мама, я асексуальна. «Почему-то эта фраза не произвела того же эффекта, как «Мама, я лесбиянка», — подумала она с иронией, — и не вызвала такой же реакции». Ее мать нахмурила брови, став похожей на одного их бассетов-хаундов, с которым работала. — Что ты имеешь в виду? Холли глубоко вздохнула. — Это значит, что меня не привлекают люди. По крайней мере, в сексуальном плане. — Не привлекают люди? — Глаза ее матери расширились. — Ты же не думаешь, что я поверю, что ты одна из тех, кого показывали по телевизору? Тех, кого привлекают их фикусы или что-то в этом роде. — Что? — У нее вырвался удивленный смешок. — Нет, мам. Это не то, что ты думаешь. Меня никто не привлекает… и ничто. И никогда не привлекал. — Но… но… я не понимаю. Ты была с Даной. — Да, но… — Холли прочистила горло. Говорить об этом с матерью было неловко. — Я никогда не испытывала желания переспать с ней. Ее мать прикусила губу. — Ты была у врача? Может, у тебя что-то не в порядке с гормонами? Холли вздохнула. Ей следовало ожидать медицинского объяснения от своей матери, ветеринара. — Нет, мам. С гормонами у меня все в порядке. — И ты уверена, что это не потому, что Дана не могла… хм, не подходила тебе? Холли покачала головой. — Я была с другими людьми, и это было то же самое. Дело не в них. Дело во мне. Это моя сексуальная ориентация, точно так же, как твоя — гетеросексуальность. Морщины на лбу ее матери стали глубже. — Я думала, что ты лесбиянка? — Да, — ответила Холли. — По крайней мере, я до сих пор так идентифицирую себя. Быть лесбиянкой — это не только секс. Это еще и то, в кого ты влюбляешься… с кем ты хочешь встречаться, целоваться и строить свою жизнь. Я думаю, Лео просто невероятно красива. Я могла бы смотреть на нее вечно, и мне нравится обнимать ее и целовать, но это не вызывает у меня желания… хм, перейти к горизонтальным отношениям с ней. — Тогда это больше похоже на дружбу, разве нет? — Нет, мам. У нас с Лео не платонические отношения. В наших отношениях есть нечто большее, что отличает их от дружбы. И это не только секс. То, что я не горю желанием переспать с ней, не означает, что я ее не люблю. — Она прижала обе руки ко рту. Она действительно только что это сказала и… имела ли это ввиду? Она глубоко вдохнула и выдохнула. «Да», — призналась она себе. Они были вместе совсем недолго, но это не помешало ей испытывать чувства — и они были настоящие. Хмурое выражение лица ее матери сменилось осторожной улыбкой. — Правда? Сердце Холли заколотилось где-то в горле, и она не могла вымолвить ни слова. Она просто кивнула. — А Леонтина знает? — спросила ее мать. Холли покачала головой. — Я только сейчас призналась себе в этом. — Что ты…как ты это назвала… асексуал? — Нет. Я знала это много лет. Я просто не была готова сказать тебе. Я имела в виду, что только сейчас призналась себе, что люблю ее. Но она знает, что я асексуал. — Так вот на что намекал твой брат? — спросила ее мать. — Что она не возражает против того, что ты не хочешь с ней спать? Холли кивнула, мысленно повторяя последнюю фразу. «Не хочу с ней спать.…» Это не совсем то, что значит быть асексуалом, хотя для большинства асов это и сводилось к этому. Но, вероятно, ее мать была бы ошеломлена, если бы она попыталась объяснить ей тонкости и нюансы сексуального влечения прямо сейчас. Ее мать глубоко вздохнула. — Если ты чувствуешь, что это так, то я приму это. Мне просто немного грустно думать, что ты упускаешь такой замечательный аспект наших отношений. Мы с твоим отцом… Холли закрыла уши руками. — Ла-ла-ла-ла-ла. Я правда не хочу об этом слышать. Ее мать рассмеялась. — Ладно, ладно. Без подробностей. Но все равно, это нечто замечательное, чего бы я хотела для тебя. — По твоим меркам это замечательно, — сказала Холли. — Тебе никогда не казалось, что ты что-то теряешь, отказываясь от брокколи? Ее мама сморщила нос и встряхнулась, как будто почувствовала неприятный запах. — С чего бы это? Ты же знаешь, я ненавижу брокколи. — Видишь? Не то чтобы я ненавидела секс, но я бы не стала искать его сознательно, и я, конечно, не чувствую, что что-то упускаю. — Она посмотрела в глаза матери. — Пожалуйста, не суди меня по своим меркам и не думай, что мои отношения менее нормальны или важны. Ее мать опустила взгляд на свои сложенные на столе руки, затем снова подняла его. Наконец она кивнула. — Ты права. Я этого не понимаю, но я принимаю это. И это все? Она годами мучилась над тем, стоит ли и как рассказать об этом матери, опасаясь, что та может не понять, и теперь ее мать просто смирилась с этим? Холли с трудом выдавила из себя слова, несмотря на комок в горле. — Когда я в последний раз говорила тебе, как сильно люблю и ценю тебя? Морщинки вокруг рта ее матери стали глубже, а глаза заблестели. — Чуть раньше, когда ты вошла и почувствовала запах фрикаделек. Они вместе рассмеялись. Затем ее мать посерьезнела. — Я просто хочу, чтобы ты была счастлива — по твоим меркам, а не по моим. Со слезами на глазах Холли встала и, обойдя стол, еще раз обняла ее. — Так и будет, — прошептала она маме в плечо.

***

Лео сидела на передней скамье в церкви рядом со своей матерью. Когда органист заиграл «Канон ре мажор» Пахельбеля, тихие слезы матери перешли в безудержные рыдания. Лео обняла ее одной рукой и склонила ее голову себе на плечо. Если бы только она выбрала другое музыкальное произведение… Но, возможно, не музыка заставила ее мать заплакать. Возможно, дело было в том, что ее отец играл на органе в этой самой церкви каждое воскресенье на протяжении более тридцати лет. Наконец звуки органа стихли, и священник начал свою проповедь. Слова проносились мимо Лео и она не улавливала их смысла. Все, что она могла делать, это смотреть на гроб в конце центрального прохода. Красное дерево сверкало в солнечных лучах, струившихся сквозь витражи. Ее отец лежал на белом атласе в накрахмаленной рубашке и галстуке, которые он всегда надевал в церковь. В глубине души она все еще не могла поверить, что это он, что она больше никогда не сможет с ним поговорить. Теперь, после смерти, он выглядел мягче и более доступным, чем при жизни. Лео надеялась, что это означает, что перед смертью он примирился со своей жизнью. Священник начал читать отрывок из Библии. Когда он закончит, настанет ее очередь. Она поерзала на скамье. Почему они должны были быть такими жесткими? Она подавила желание подергать коленом вверх-вниз, ожидая своей очереди выступить. Ее рука несколько раз скользнула к сложенному листку бумаги в нагрудном кармане пиджака, просто, чтобы убедиться, что он все еще там. Наконец священник закончил чтение. — У Леонтины, дочери Гилберта, есть несколько слов, которыми она хотела бы поделиться с нами. Внезапно Лео захотелось только одного — продолжать сидеть на этой неудобной скамье. Она сжала руку матери, встала и подошла к кафедре справа от алтаря. Она достала свои заметки, медленно развернула их и разгладила страницы, прежде чем выложить текст речи на кафедру. Микрофон был расположен слишком низко, поэтому она протянула руку и отрегулировала его под свой рост. За свою карьеру она, должно быть, несколько тысяч раз стояла перед микрофоном, но никогда еще ее пальцы не дрожали так сильно. Она медленно подняла глаза и посмотрела поверх гроба на толпу одетых в черное людей. Церковь была заполнена до отказа. Несколько человек даже стояли в задней части церкви, потому что все места были заняты. Все в городе знали ее отца, и теперь все смотрели на нее, ожидая, что она скажет. Она искала лицо Холли в море лиц. Вот она, сидит со своей семьей. Вчера вечером, во время посещения похоронного бюро, Холли была рядом с ней, помогая ей пережить все это, и когда Холли ободряюще кивнула ей, Лео кивнула в ответ. Она сделает это. Ее взгляд остановился на слегка помятых заметках. Вчера она трудилась над ними весь день, но лучше они не стали. Они больше походили на вступительную речь основного докладчика на конференции, чем на панегирик ее отцу. Холли посмотрела ей в глаза и сделала вид, что комкает свои записи и отбрасывает их в сторону. Она что-то произнесла одними губами, и Лео могла догадаться, что именно. «Говори от сердца», — сказала ей Холли. Она права. Все что угодно, было лучше, чем эта безличная речь. После того как она наконец набралась смелости поговорить — по-настоящему поговорить — со своим отцом в тот последний вечер, это показалось ей шагом назад. Она сложила страницы и убрала их обратно в карман. Холли улыбнулась ей, растопив то ледяное чувство, которое охватило Лео. Она наклонилась к микрофону и сделала тоже, что и с написанием песни «Один лишний»: просто дала волю чувствам. — У меня была подготовлена речь, но одна очень мудрая женщина посоветовала мне говорить от чистого сердца, так что, думаю, я попробую это сделать. По аудитории пронесся одобрительный шепот. Что ж, они еще не знали, что она собиралась сказать. — Во-первых, спасибо вам всем за то, что собрались здесь сегодня. Я думаю, мой отец гордился бы тем, сколько людей пришло почтить его память. Последние два дня я пыталась найти правильные слова, чтобы сделать то же самое — почтить его память в этой речи. В конце концов, именно для этого и нужно произносить надгробную речь: говорить о чертах покойного, которыми вы восхищались, и делиться счастливыми воспоминаниями, верно? — Она обвела взглядом скамьи. Несколько человек в первых рядах кивнули. — Верно. И я хотела бы стоять здесь и делать это, но у меня такое чувство, что я его совсем не знала. Кто-то в глубине церкви прочистил горло. Лео схватилась обеими руками за края кафедры и продолжила: — Видите ли, мы с отцом не разговаривали четырнадцать лет. Даже когда я приехала домой на похороны бабушки, мы сидели рядом на этой самой скамье, — она кивнула в сторону места, где сидела ее мать, — как будто мы были совершенно чужими людьми. Во многих отношениях, так оно и было. Мы никогда не понимали друг друга, даже до того, как у моего отца случился второй инсульт, и он с трудом мог говорить. Говоря это, она не отрывала взгляда от Холли, не глядя в сторону матери. Если бы она увидела выражение неодобрения на лице матери, то не смогла бы закончить речь, а ей это было необходимо. — По правде говоря, я не очень старалась. Я думала, что уже знала, чем закончится любой наш разговор с ним — мы в гневе разойдемся по своим комнатам. Так что, хотя я была дома четыре недели, я не проводила с ним много времени. И, похоже, ему это нравилось. Было странно стоять здесь и говорить это, как будто она говорила о ком-то другом. Ее лицо и губы были настолько напряжены, что она с трудом выговаривала слова. — Только в ночь перед его смертью мы, наконец, поговорили, и я начала вспоминать все то хорошее, что было в нем и о чем я забыла. Его честность и трудолюбие. Его острый ум и упорство. Если он давал обещание, то всегда выполнял его, несмотря ни на что, и ожидал того же от других. Он научил меня ценить тяжелую работу и отстаивать то, во что я верю… даже если ему не всегда нравились мои убеждения. Я обнаружила, что у нас больше общего, чем я думала. Не только наша страсть к музыке, но и то, как мы справлялись с проблемами — избегали их. Она попыталась улыбнуться, но губы не слушались. — Мы избегали разговоров четырнадцать лет. Мы ждали слишком долго. Я чуть не упустила свой последний шанс поговорить с ним. Я бы никогда не узнала, что за эти годы его отношение ко мне сильно изменилось. У нее защипало в глазах, поэтому она подняла руку, чтобы вытереть их большим и указательным пальцами. Она уставилась на слезы на кончиках своих пальцев. Боже, это было тяжело. — Не повторяйте ту же ошибку. Не оставляйте слишком много недосказанного. Скажите людям в своей жизни, как много они для тебя значат, прежде чем они уйдут. Ей хотелось сказать еще что-нибудь, но все слова застряли где-то между ее грудью и ртом, поэтому она, наконец, сдалась и сошла с трибуны. Возвращаясь на свое место, она прикоснулась пальцами к гробу своего отца. Прикосновение пальцев к гладкому красному дереву немного успокоило ее. Она сделала несколько глубоких вдохов и, ни на кого не глядя, скользнула обратно на скамью. Что на это скажет ее мать? Вывешивать грязное семейное белье на глазах у половины города — это, конечно, не то, что она имела в виду, когда просила Лео произнести надгробную речь. В поле ее зрения появился носовой платок. Лео взяла его и высморкалась, прежде чем неохотно повернуть голову. Ее мать улыбалась ей со слезами на глазах. Улыбалась! Лео уставилась на нее. — Спасибо, — прошептала ее мать и взяла Лео за руку. — Но… но это было не совсем то, чего бы он хотел от меня… Ее мать сжала ее руку, прерывая ее. — Иногда дело не в том, чего ты хочешь, а в том, что нужно тебе. Ему нужно было услышать это много лет назад. Нам троим нужно было услышать это. И, возможно, некоторым из них, — она кивнула в сторону людей на скамьях позади них, — тоже. Вступительные звуки органа зазвучали громче, и все встали, чтобы запеть гимн. Лео не отпускала руку матери, когда та тоже поднялась. Остаток службы прошел как в тумане. Не успела Лео опомниться, как они уже следовали за катафалком на кладбище. И снова она едва слышала слова молитвы священника. Солнце светило с безоблачного голубого неба. Лео стояла рядом с открытой могилой, окруженной бесчисленными венками и цветочными композициями. Она только сейчас поняла, что Эшли выбрала лилии для украшения гроба. Священник кивнул им, чтобы они подошли поближе. Рука матери дрожала, когда она клала розу на закрытый гроб, но рука Лео была на удивление твердой. То, что она сказала в церкви, было прощанием с отцом, а не сейчас с этим цветком. Один из коллег ее отца заиграл на скрипке печальную мелодию, когда гроб опускали в землю. Когда священник закончил петь «прах к праху, пепел к пеплу» и бросил горсть земли на крышку гроба, ее мать до боли крепко сжала руку Лео, а Лео нежно погладила ее ладонь. Когда затихли последние ноты и скрипач опустил инструмент, внезапную тишину нарушил очень знакомый звук: щелчок затвора фотоаппарата. Лео подняла глаза. Двое папарацци стояли на краю кладбища, наполовину скрытые деревьями. Еще один, одетый в черное, подошел поближе, чтобы не выделяться из толпы скорбящих. У ворот было припарковано несколько черных внедорожников с тонированными стеклами. Пока журналисты-стервятники продолжали делать снимок за снимком, Лео сжала руки в кулаки. Впервые она по-настоящему поняла, каким беспомощным, должно быть, чувствовал себя ее отец после перенесенного инсульта. Боже, какой же она была дурой, что отвергла предложение Сола прислать на похороны специалистов по связям с общественностью и охранников. Она не хотела, чтобы в ее жизнь в Фэйр-Оукс вторгалась свора нянек, которые направляли и оберегали ее карьеру, и полагала, что они ей не понадобятся. Пока что пресса либо не находила ее, либо у них были более интересные новости. Она должна была догадаться, что они захотят нажиться на фотографиях Дженны Блейк в трауре. — Боже мой! — Ахнула ее мать. — Что они делают? Они фотографируют здесь? Лео стиснула зубы. — Для них мало что свято. Вместо того чтобы разойтись теперь, когда похороны закончились, горожане столпились вокруг Лео и ее матери, защищая ее от папарацци. Трескотня камер внезапно оборвалась, когда очень решительная Холли, за которой следовали ее братья, Трэвис, Дженни, Эш, Крис и еще несколько человек, направилась к ним. Глаза Лео наполнились слезами. Она ожидала, что жители Фэйр-Оукс сдадут ее прессе в день ее приезда в город, но они не только не выдали ее, но и сплотились и встали на ее защиту. Спрятавшись за кольцом живых щитов, она не могла видеть, что происходит на другой стороне кладбища, но минуту спустя черные внедорожники тронулись с места и помчались по улице так, словно за ними гнался сам дьявол. Холли протолкалась сквозь толпу, чтобы добраться до Лео. Ее голубые глаза горели праведным гневом, но затем смягчились, когда она перевела взгляд на Лео. — Ты в порядке? Лео смогла только кивнуть. — Не волнуйся. — Зак похлопал ее по плечу. — Они не вернутся. — Я знаю. — вздохнула Лео. — Зачем им это? У них уже есть снимки, за которыми они охотились. — А вот и нет. — Широко улыбаясь, Зак показал SD-карту. Трэвис, стоявший рядом с ним, показал еще две. Лео уставилась на них, разинув рот. — Как вы…? — Тебе лучше не знать. — Зак поправил съехавший набок галстук. — Вы ведь не ударили их, правда? — Не то чтобы они этого не заслуживали, но ей не нужны были заголовки вроде «Насилие на похоронах отца суперзвезды». — Нет, — быстро ответила Холли. — Это Саша заставила их отдать SD-карты. — Саша? — Лео покосилась на подругу Холли. — Ну, — сказала Саша, — я сказала им, что я офицер полиции и что если они не уберутся в течение трех секунд — без SD-карт — они смогут наслаждаться гостеприимством нашей местной тюрьмы в течение недели, пока я придумаю несколько креативных обвинений и не потеряю документы… несколько раз. Лео уставилась на нее. — Ты зарабатываешь на жизнь выпечкой булочек. Великолепных булочек, но все же…… Саша улыбнулась и пожала плечами. — Но они ведь этого не знают. Дрожащей рукой Лео убрала три SD-карты в карман. Возможно, сама того не подозревая, Саша нашла единственное, что могло остановить папарацци: угрозу застрять в какой-нибудь провинциальной тюрьме, в то время как сроки поджимали, а другие папарацци были на свободе и зарабатывали огромные деньги на фотографиях знаменитостей. — Спасибо, — выдавила она хриплым голосом. Это не отпугнет папарацци навсегда, она знала это по личному опыту. Но для нее было очень важно, что горожане заступились за нее, и, возможно, это заставит газетных стервятников быть более осторожными с тем, где они делают фотографии. Холли положила руку ей на плечо. — Пойдем. Давай вернемся в церковь. Обед, который они приготовили для нас, должен быть вот-вот готов. Все еще окруженные половиной населения Фэйр-Оукс, Лео и ее мать направились обратно к машине. Очевидно, она недооценивала не только своих родителей, но и весь город.