Идеальный ритм

— Что это? — Лео подняла самый уродливый в мире галстук-бабочку, удерживая его между большим и указательным пальцами. Ее мать подняла взгляд от груды вещей, которую она перебирала. У нее вырвался смех, что было редкостью с тех пор, как две недели назад умер ее муж. — Это галстук-бабочка, который был на твоем отце на нашем первом свидании. Я не знала, что он сохранил его. Лео снова посмотрела на галстук-бабочку в зеленую крапинку. — Это чудо, что ты пошла с ним на второе свидание. Ух ты. Подумать только, само мое существование было под угрозой из-за галстука-бабочки. — Слава богу, что этого не произошло. — Холли перегнулась через коробку, которую следовало выбросить, и нежно поцеловала Лео. Лео что-то промурлыкала ей в губы. Открытая привязанность, которую проявляла к ней Холли, была как постоянный луч солнца, освещавший ее дни. — Итак, — сказала Лео, когда Холли повернулась к своей стопке, — куда это положить? — Она повесила галстук-бабочку на коробку с вещами, которые нужно выбросить. — Не смей! — Ее мать постучала по коробке справа от себя. — Это сохранить. Лео игриво застонала и потянулась к ящику стола, чтобы продолжить разбирать вещи отца. Возможно, из-за того, что большая часть его вещей была связана с музыкой, в ее голове крутились ноты, складываясь в обрывки мелодии. Прежде чем она успела решить, готова ли она слушать или ей следует прогнать эту мелодию тряхнув головой, зазвонил ее мобильный телефон, заглушив мелодию в голове. Она достала телефон из кармана и взглянула на дисплей. Это был ее менеджер. Она гадала, когда же он позвонит и что она скажет, когда он позвонит. — Простите. — Она перевела взгляд с матери на Холли. — Я должна ответить. Это Сол. — Конечно, — с улыбкой сказала ее мать. — Я тоже немного отвлекусь, чтобы убедиться, что галстук-бабочка оказался в нужной коробке. Лео усмехнулась, передала галстук-бабочку и ответила на звонок. — Привет, Сол. — Привет, Дженна. Как дела? Как странно. На мгновение она даже не поняла, что он обращается к ней. Уже шесть недель она не была Дженной. — С каждым днем становится немного лучше, — сказала она, глядя на свою мать, которая нежно провела пальцами по галстуку-бабочке, прежде чем положить его в коробку с памятными вещами. — Это здорово. Послушай, я не хочу показаться бестактным, но…когда ты возвращаешься домой? Домой… Этот термин, казалось, больше не подходил к Нью-Йорку. Но тогда где же ее дом? Это же не мог быть Фэйр-Оукс, не так ли? Она так упорно боролась за то, чтобы сбежать из него. Она вышла из комнаты отца и закрыла за собой дверь, чтобы мать не услышала. — Я пока не знаю. Прошло всего две недели. — Но тебя не было шесть недель. Это целая жизнь в музыкальной индустрии, и ты это знаешь. — Да, я знаю, но я не могу просто уехать. Мне все еще нужно уладить кое-какие дела здесь. Например, уладить дела со страховой, уладить финансовые вопросы и разобрать его вещи. — Я пришлю кого-нибудь, кто этим займется, — сказал Сол. — Ни о чем не беспокойся. Я найму лучшего финансового консультанта во всем… — Нет, Сол. — Лео прошлась по кухне и обратно. — Нет. Это не та проблема, которую можно решить деньгами. — Именно это Холли сказала ей в тот первый день, и она была права. — Моей матери не нужен финансовый консультант. Ей нужна ее дочь. Было слышно, как Сол скрипит зубами. — Сколько еще? — наконец выдавил он. — Я не знаю. Неделю… месяц… Я правда не знаю. Горе не подчиняется расписанию, понимаешь? — Я знаю об этом. Пожалуйста, не считай меня бессердечным, Дженна, но ты здесь тоже нужна. У тебя есть обязательства. «Честно говоря, они и в подметки не годятся тем обязательствам, которые есть у меня здесь». — Если быть честной, то в Фэйр-Оукс ее удерживали не только обязательства. Была еще Холли. Сол раздраженно вздохнул. — Я посмотрю, что можно сделать, чтобы задержать их еще ненадолго. Но в какой-то момент тебе придется вернуться. — Я знаю. Спасибо, Сол. — Она повесила трубку. Когда она сделала шаг в сторону комнаты отца, в дверях стояла ее мать. По выражению ее лица было ясно, что она слышала по крайней мере часть телефонного разговора. — Мама… — Ничего страшного, если ты уедешь обратно. — Голос ее матери был мягким, но в то же время в нем чувствовалась твердость, которая показывала, насколько серьезно она это говорила. — Я знаю, что ты и так уже слишком долго отсутствуешь. — Я нужна тебе здесь, — сказала Лео. Мать похлопала ее по руке. — Со мной все будет в порядке. Холли и весь город присмотрят за мной. Верно? — Она оглянулась. Холли подошла к ней и положила обе руки ей на плечи в молчаливом жесте поддержки. Она кивнула, но не посмотрела Лео в глаза. — Может быть, — сказала Лео немного хрипловатым голосом, — мне тоже нужно побыть здесь ради себя самой. Улыбка озарила лицо матери, и Холли посмотрела на Лео впервые с тех пор, как начался разговор о ее отъезде. Удивительно, сколько тепла могли излучать эти голубые глаза. Лео поймала на себе этот нежный взгляд. — Тогда оставайся, — сказала ее мать. — Я всегда рада видеть тебя дома, сколько бы времени это не заняло. Холли что-то прошептала себе под нос. Это было «я тоже»? Ее мать вытерла слезы, прежде чем обернуться. — Давайте, девочки, — бросила она через плечо. — Давайте вернемся к работе. Лео последовала за ней в комнату отца и продолжила перебирать оставшиеся вещи в ящике. Сначала она подумала, что он засунул галстук-бабочку в верхний ящик стола и забыл о нем Но потом достала программки его первых концертов, порванную скрипичную струну, свадебную фотографию ее бабушки и дедушки и билеты в кино, которое ее родители смотрели вместе более тридцати пяти лет назад. В то время как все остальные вещи ее отца были практичными — одежда, книги, ноты и аккуратно разложенные банковские выписки — в этом ящике, очевидно, хранились вещи, имеющие сентиментальную ценность. Кто знал, что ее отец был склонен к ностальгии? Она аккуратно сложила все в коробку «Сохранить». Последним предметом, который остался в ящике на самом дне, был какой-то фотоальбом. Она вытащила его. На нем не было ни года выпуска, ни какой-либо другой надписи. Она открыла его на первой странице. Ни одной фотографии. Вместо этого … Она ахнула. На нее смотрела зернистая черно-белая фотография ее самой — или, скорее, Дженны Блейк. Ее отец, очевидно, вырезал короткую газетную заметку о ее самом первом концерте после отъезда их Фейр-Оукс. Заголовок гласил: «Девушка из нашего города выступает на разогреве у нью-йоркской группы Reckless. Затаив дыхание, она переворачивала страницы одну за другой. В альбоме отражены все этапы ее карьеры — ее первые попытки пробиться в мире музыки, выступления на фестивалях и у открытых микрофонов, рецензии на ее дебютный альбом, фотография, на которой она держит свою первую премию Грэмми, ее фотография на обложке журнала Rolling Stone и мнение музыкального критика о ее первом сингле номер один, в котором ее отец особо выделил слова «великолепный контроль дыхания» и «безупречная техника». Он даже нашел короткий пресс-релиз, в котором сообщалось, что она подписала контракт с лейблом Clio Records. Холли подошла к ней и тронула за локоть. — Что случилось? Ты вдруг резко побледнела. Лео не могла вымолвить ни слова, поэтому просто протянула альбом. Холли взяла его и пролистала. К ним присоединилась мать Лео, и они вместе просмотрели коллекцию Дженны Блейк, созданную ее отцом. После того, как она изучила каждую страницу во второй раз, Лео, наконец, обрела дар речи. — Ты знала об этом? Ее мать покачала головой. — Я понятия не имела. Я никогда даже не упоминала о твоей карьере в доме, потому что всегда думала… — Да, я тоже. Я думала, что была для него полным разочарованием. — Это не так. — Холли легонько постучала по альбому. — Вот доказательство. Он гордился тобой и всем, чего ты достигла. Лео все еще смотрела на страницы, которые расплывались у нее перед глазами. Почему он никогда не говорил ей об этом? Почему позволил ей предположить, что он был разочарован в ней все эти годы? Она, вероятно, никогда не получит ответа на эти вопросы, и это причиняло боль, как заноза, впившаяся ей в кожу. Словно почувствовав это, Холли начала гладить ее по предплечью, а затем и по плечу. Она неуверенно улыбнулась Холли. То, что она нашла альбом, все равно было хорошим знаком. Она провела пальцами по открытой странице, а затем закрыла альбом. Но когда она положила его в коробку для «хранения», ее мать вытащила его обратно. — Нет. Ему тут не место. — Нет? Ее мать покачала головой и сунула альбом ей в руки. — Он принадлежит тебе. Внезапная волна горя и радости поднялась из глубины души Лео и вылилась наружу в виде слез. Она прижала альбом к груди, как будто это могло сдержать поток эмоций. Мать и Холли утешали ее. Через секунду Лео перестала пытаться взять себя в руки и просто дала волю слезам. Когда они наконец высохли, она высморкалась. Ух ты. Она думала, что больше не будет оплакивать отца, но почувствовала странное облегчение. — Давайте на сегодня закончим, — сказала ее мать. — Я бы не отказалась от супа из печеного картофеля и сэндвича с беконом, салатом и томатом. — Хочешь приготовить? Сейчас? — Нет. Я хочу пригласить двух моих любимых девочек… женщин на обед в закусочную «У Рут» Лео уставилась на нее. Последние две недели ее мать не хотела выходить из дома. Очевидно, она была готова снова отправиться в мир, и к ней вернулся аппетит. Возможно, для нее это тоже стало освобождением. — А как насчет папарацци? — спросила Лео. Некоторые из них все еще были в городе, хотя и не осмеливались подходить слишком близко. Если они и делали какие-то снимки, то только с помощью телеобъективов. Ее мать пожала плечами. — Я не думаю, что фотография, на которой три женщины обедают, — это то, что им нужно. Вероятно, их больше интересуют споры о наследстве, запои из-за горя или внезапное появление незаконнорожденных братьев и сестер. Лео удивленно посмотрела на нее. — С каких это пор ты стала экспертом по таблоидам? На щеках матери появился легкий румянец. — Ну, я, может, и не составляла альбом, как твой отец, но я тоже следила за твоей карьерой. У Лео пересохло во рту. — Ты это делала? Ее мать кивнула. — Ну что, пойдем? Лео осторожно отложила альбом и кивнула. Ее мама взяла Лео под правую руку, а Холли — под левую и потащила их к двери. Лео бросила взгляд через плечо на альбом, прежде чем позволить увести себя из дома.

***

Несколько дней спустя Лео нарезала авокадо для сэндвича ЛГБТА — нового любимого обеда Холли — и вдруг поняла, что напевает что-то себе под нос. В ее голове крутилась какая-то мелодия. Она остановилась и склонила голову набок, прислушиваясь. Песня показалась ей странно знакомой. На мгновение ей показалось, что это баллада, которую она недавно слышала по радио. Нет. Это была неуловимая мелодия, которая всплыла у нее в голове несколько дней назад, как это часто случалось в прошлом, когда она еще писала свою собственную музыку. Теперь она была готова открыться мелодии и эмоциям, которые она вызывала. Она отложила нож, вытерла руки кухонным полотенцем и бросилась наверх, все время напевая мелодию, чтобы не забыть ее. Последние шесть недель гитара так и лежала нетронутой в ее старой комнате, но сейчас пальцы Лео так и чесались взять ее. Боже, как чудесно было вернуть это чувство! Она опустилась на колени перед своим потрепанным футляром, который стоял в углу комнаты, подальше от посторонних глаз. Она осторожно достала гитару и дотронулась до того места, где облупилась краска вокруг резонаторного отверстия. Это была не та гитара, которую она использовала на концертах. Это была ее самая первая гитара. Отец купил ее после нескольких недель упрашиваний, и это была одна из немногих вещей, которые она взяла с собой, покидая Фэйр-Оукс. Она расположила пальцы в привычном положении. Как только она почувствовала гриф под кончиками пальцев, то поняла, как сильно ей этого не хватало. Сидя на полу, скрестив ноги, она настроила гитару, подобрала последовательность аккордов для вступления, а затем взяла ближайший лист бумаги, чтобы набросать текст подходящий для мелодии. Первые два куплета и припев дались ей с удивительной легкостью, словно она просто писала под диктовку. Если бы сочинение песен всегда было таким, она бы никогда не останавливалась. Некоторое время спустя она остановилась и встряхнула руками. Ее мозоли смягчились после нескольких недель отсутствия игры, и теперь кончики пальцев болели от прикосновения к струнам, но она радовалась этой боли. Казалось, это усилило охватившее ее воодушевление. Она уставилась на исписанные страницы. Из хаоса слов и заметок на бумаге перед ней предстала баллада о любви. Разве не от этого она хотела убежать? Но это была не одна из шаблонных коммерческих песен о любви. Она написала ее не для того, чтобы получить еще один хит номер один, она написала ее, чтобы выразить свои чувства. Эта песня шла прямо от ее сердца. Это поразило ее с такой силой, с какой рок-звезда разбивает свой Les Paul в конце концерта. Она была влюблена в Холли! Ее предложение «никаких обязательств, давай просто наслаждаться обществом друг друга, пока я здесь» было уже не тем, чего она хотела. Она не хотела отказываться от того, что у них было, когда она уедет. Она хотела разделить свою жизнь с Холли. Ручка и бумага выскользнули из ее пальцев. Прошла целая вечность с тех пор, как она в последний раз была по-настоящему влюблена, но даже тогда у нее всегда оставались сомнения в том, любят ли ее саму или ее славу и деньги. С Холли все было по-другому. Каким-то образом они должны были найти способ заставить это работать, даже если она пока не представляла, как именно. На подъездной дорожке хлопнула дверца машины. Лео подняла голову, словно очнувшись от глубокого транса. Это ведь не могла быть Холли, не так ли? Она взглянула на свои наручные часы. Господи, уже был второй час! Ключ, который мать Лео дала Холли, звякнул в замке входной двери. — Лео? Шэрон? — позвала Холли из прихожей. — Надеюсь, вы ничего не готовили. Я принесла пиццу. Лео усмехнулась про себя. Что ж, это было хорошо, так как сэндвичи ЛГБТА лежали наполовину приготовленными на кухонном столе. Она положила гитару на кровать, встала и поспешила вниз, чтобы поприветствовать женщину, в которую была влюблена. Ух ты. Это звучало нереально — и здорово. Она могла только надеяться, что когда она расскажет ей об этом, Холли ответит на ее чувства. Холли остановилась в холле с коробкой теплой пиццы в руках. Наверху со скрипом отворилась дверь, и Лео почти вприпрыжку бросилась к ней. Ее щеки слегка порозовели, а оливково-зеленые глаза, казалось, сияли изнутри. Боже, как приятно было видеть ее такой счастливой, чем бы это ни было вызвано. Холли невольно улыбнулась. — Привет. Чем занималась? — Она перегнулась через коробку с пиццей, чтобы поприветствовать Лео поцелуем. Как всегда, она могла бы потеряться в чувственном прикосновении губ Лео к своим, но на этот раз Лео прервала поцелуй через несколько секунд. — Пойдем со мной. — Она протянула руку ладонью вверх. Холли выпустила коробку с пиццей из рук. Как только она вплела свои пальцы в пальцы Лео, ее потащили к лестнице. — Э-э-э… Пицца остынет — Мы вернемся к ней через минуту. — Лео прошла на кухню, взяла у Холли коробку с пиццей и поставила ее на стол. — Но сначала я должна тебе кое-что показать. — Хорошо. — Холли последовала за ней наверх. — Кстати, где твоя мама? — У соседей. Зная ее, можно предположить, что она вернется нескоро. Дом в нашем полном распоряжении. — И пицца. Лео сверкнула улыбкой через ее плечо. — Ты, случайно, не голодна? — Скажем так, я сомневаюсь, что у нас что-то останется. Что бы ты ни хотела мне показать, лучше сделай это побыстрее, иначе я начну есть тебя. — После того, как эти слова были произнесены, ей пришло в голову, насколько сексуально они могут прозвучать для Лео. Иногда, когда она говорила что-то подобное, Лео смотрела на нее таким пристальным взглядом из-под отяжелевших век, словно хотела проглотить ее целиком. Было странно осознавать, что Лео испытывает то, чего Холли никогда не испытывала и не испытает. Ее фантазии, если они у нее и возникали, всегда заканчивались поцелуями. — Не волнуйся, — сказала Лео. — Я просто хочу сыграть тебе кое-что, а потом ты сможешь поесть. Холли остановила их в холле второго этажа. — Сыграть? Ты сыграешь на своей гитаре? Лео кивнула, сияя так, словно она выиграла еще одну «Грэмми». — Да. И не только это. Я работаю над песней. Кажется, моя муза вернулась. — О, Лео. Это замечательно. Они крепко обнялись. Тело Лео, прижатое к ее телу, казалось, вибрировало от возбуждения. Может быть, это тоже было отчасти из-за нервозности, поняла Холли, когда они наконец направились в комнату Лео. Рука, сжимавшая ее, была влажной. — Пожалуйста, учти, что песня недоработана, хорошо? — Лео закрыла за ними дверь. — Пока что у меня есть первые два куплета и припев, но я хочу третий куплет и текст нужно еще немного доработать в паре мест, где я могу переборщить со слогами, так что… Удивительно. За свою карьеру Лео, должно быть, дала тысячу концертов, но сейчас, собираясь исполнить новую песню, которую могла послушать только Холли, она, казалось, нервничала так, словно никогда не выступала перед публикой. Холли поднесла руку Лео к губам и поцеловала ее. — Я уверена, что мне понравится. — Я надеюсь, что так и будет, — прошептала Лео. Она велела Холли сесть на кровать, а затем взяла свою гитару. Холли наклонилась вперед, чтобы полностью сосредоточиться на ней и новой песне. С первых же нот она почувствовала, что эта песня отличается от предыдущего альбома Лео. Это не было отшлифованным произведением, рассчитанным на то, чтобы понравиться массам, это было возвращение к музыкальным корням Лео — мощным, необузданным и полным эмоций. В любое другое время она, возможно, понаблюдала бы за тем, как грациозно двигаются пальцы Лео по инструменту. Но сейчас она не могла отвести взгляда от лица Лео. Выражение ее лица было совершенно открытым и уязвимым, как будто она обнажала всю свою душу, когда пела слова песни, и от ее хриплого, наполненного эмоциями голоса у Холли по всему телу побежали мурашки. То, что раньше было местом, где можно было спрятаться Теперь это место, где можно быть по-настоящему собой. Ориентируясь только по звездам Я наконец-то свободна. Впервые чувствую себя как дома, На крыше. Никакой славы, Никакой игры, Здесь только мы вдвоем, На крыше. Ты слушаешь мои слова и слышишь мою душу. И ты обнимаешь меня всю ночь. С тобой я чувствую себя цельной. Наконец-то все кажется правильным. У Холли перехватило дыхание. Эта песня… она была о них, о том, что Лео чувствовала к ней: о доверии, утешении и, если она не ошибалась, о любви. Ее сердце бешено колотилось о ребра, опережая нежный ритм песни. Когда затихли последние ноты, Лео опустила гитару. Она облизнула губы и медленно подняла глаза, чтобы встретиться взглядом с Холли. — Что ты об этом думаешь? Холли соскользнула с кровати и опустилась на колени перед Лео. Между ними по-прежнему была гитара, но она обняла Лео так крепко, как только могла. — Это прекрасно, — прошептала она. — Да? Значит, тебе не кажется, что текст песни немного чересчур… ну, не знаю… сентиментальный? Холли решительно покачала головой. — Я люблю ее. — Она набрала полные легкие воздуха. — «Скажи это». — И тебя я тоже люблю. Лео уставилась на нее и моргнула. О Боже! Неужели она неправильно истолковала смысл песни? Она начала убирать руки с плеч Лео. — Черт. Я не должна была…… Песня и выражение твоих глаз…… Я подумала… Лео положила гитару на пол и обняла Холли, останавливая ее отступление. — Нет, нет, не уходи. Я должна была последовать собственному совету и рассказать тебе о своих чувствах несколько дней, черт возьми, недель назад. Но, наверное, я была не готова к этому тогда, и теперь это вылилось в песню. Холли затаила дыхание и посмотрела ей в глаза. — Так ты…? — Я люблю тебя, — сказала Лео, выделяя каждое слово, словно они были частью магического заклинания. Холли охватило головокружение, такое сильное, что она почувствовала слабость. Она бросилась на Лео, повалив их обеих на пол, где они лежали, смеясь, целуясь и шепча эти снова и снова. Сердце Лео учащенно билось под ее рукой, а руки скользили от плеч Холли к бедрам и обратно, как будто ей нужно было прикасаться к ней, чтобы убедиться, что все это происходит на самом деле. — Я знаю, что это довольно быстро, — сказала Лео, когда они остановились, чтобы отдышаться. — Но произошедшее с моим отцом и возвращение домой все как-то ускорило. Все стало каким-то сжатым и напряженным. Как собачьи годы по сравнению с человеческими, понимаешь? — Да, я тоже так думаю. — Холли рассмеялась такому сравнению и убрала прядь волос Лео за ухо. Казалось, что песня Лео открыла пробку, которая сдерживала ее эмоции, и теперь она не могла перестать улыбаться ей. Возможно ли опьянеть от любви? Многое еще предстояло решить, но сейчас она хотела насладиться этим чувством. Только она собралась наклониться и снова поцеловать Лео, как входная дверь со скрипом отворилась, и с лестницы донесся голос Шэрон: — Лео? Холли? Холли прижалась лбом к лбу Лео. — В следующий раз мы пойдем к тебе, — проворчала Лео. — Мы пока не можем оставить твою маму одну в доме. — Но, по правде говоря, ей тоже не терпелось провести больше времени с Лео, только вдвоем. Холли неохотно поднялась на ноги и протянула руку, чтобы Лео тоже поднялась. — Пойдем. Давай разогреем пиццу. Когда они шли к двери, Холли кое-что вспомнила. — Ты так и не сказала мне, как собираешься назвать песню. — Я подумала, может быть, «На крыше». Мне нравится эта строчка в припеве. — Мне нравится. Но разве уже нет песни с таким названием? Лео потерла подбородок. — Черт. Ты права. Как насчет «Песня Холли»? — Э-э… вау… Я… — То, что Лео посвятила ей песню, было настолько особенным, что она не знала, что сказать. Лео внимательно посмотрела на нее. — Если только ты не против сделать наши отношения достоянием общественности. Холли улыбнулась. — Я хочу кричать об этом на весь мир. — Она остановила Лео на верхней площадке лестницы и поцеловала ее. — Кстати, о крышах и припеве… Если ты позволишь своей маме услышать эту песню, она поймет, что на крыше были совсем не белки. Лео рассмеялась. — Я думаю, она уже подозревает, что белки были немного крупнее, чем обычно… совсем немного крупнее. Положив руку себе на бедро, Холли игриво посмотрела на нее. — Ты только что назвала меня толстой? Лео нежно провела рукой по другому бедру Холли. — Нет. Мне нравятся белки именно такими. — Белки во множественном числе? — Белка, в единственном числе, — сказала Лео, и вся игривость исчезла. — Привет, вам обеим. — Ее мать стояла у подножия лестницы. — Что это за разговоры о белках? Они посмотрели друг на друга и рассмеялись, прежде чем спуститься по лестнице. — Ничего, мам. Не обращай внимания.