Проклятие и надежда

Некоторое время они сидели так: Сал неловко перебирал струны, Ларри поправлял его пальцы. — Знаешь, — вдруг сказал Сал, садясь и опираясь локтями на колени, — ты слишком сильно держишься за эту гитару. Как будто без неё ты… никто. Ларри усмехнулся, не поднимая глаз. — Ну, может, так и есть. Это последнее, что у меня от родителей осталось. Я никому её не даю. Сал взглянул на Ларри живыми. и довольно печальными глазами. — не боишься что сломаю? — сразу в окно полетишь, чувак. Минута молчания, а потом хохот двоих парней разливался по всей комнате. так странно, так... по живому в мёртвых стенах тишины. — господи, ну до убийства то не опускайся, ты же не Тревис, в конце то концов. Но Ларри чуть поднапрягся, вспоминая старого друга, но не переставая улыбаться. В какой-то момент Сал, не глядя, сказал: — Ты упоминал, что раньше дружил с Трэвисом. Серьёзно? Ларри криво усмехнулся и сел на край своей кровати, потянувшись за сигаретами. — Да. Было дело. Как только я поступил в интернат. Мы тогда оба были… ну, такими, знаешь, отбитыми. Он дрался со всеми подряд, а я вечно вляпывался в истории. Сначала было даже весело. Но потом он… — Ларри помолчал, прикурил и выпустил дым. — Он всегда был жёстким, но раньше в нём хотя бы что-то живое было...Человечное. А потом… стал уёбком. Всё больше силы, всё меньше голова на плечах работала. Люди для него — расходный материал для развлечений. Сал слушал молча, пальцами трогая струну за струной. — И ты ушёл? — Ну, можно и так сказать. Я просто понял, что дальше будет только хуже. Но, если честно… — Ларри сжал сигарету в пальцах. — Иногда я думаю, что я виноват. Что бросил его, и вот теперь он такой. Сал чуть вскинул голову. — Ты не обязан тащить на себе чужое говно. — Легко тебе говорить, — усмехнулся Ларри. — А вот когда ты с человеком бок о бок столько лет, а потом он превращается в монстра — это не так просто. Сал посмотрел на него дольше, чем обычно, и наконец опустил глаза. — Я знаю, каково это. Когда кто-то меняется, и ты ничего не можешь сделать. Они снова замолчали. Только гитара на коленях Сала отзывалась редкими звуками, да в комнате витал сигаретный дым. — Чёрт, — сказал вдруг Ларри, смягчая тон. — Я никогда бы не подумал, что пущу кого-то к своей гитаре. Ты, походу, особенный. Сал слегка фыркнул, но уголки его губ дрогнули. — Или ты просто расслабился. — Ага. Только никому не говори, — усмехнулся Ларри и чуть толкнул его плечом. На секунду в этой тихой, прокуренной комнате стало так, будто они единственные люди в мире.

***

Комната 402 погрузилась в полумрак. Только свет фонаря с улицы просачивался сквозь шторы, разрезая тьму на тусклые полосы. Ларри уже улёгся, но не спал — слушал тишину, как будто ждал, что Сал снова скажет что-то. И он сказал. — Помнишь, я говорил… что знаю, каково это? — голос Сала был тихим, будто он боялся, что слова обернутся чем-то более тяжёлым, если произнести их громче. Ларри повернулся на бок, глядя на силуэт соседа. — Ну. Сал замолчал на несколько секунд, затем всё же продолжил: — Мама умерла, когда мне было четыре. Мы были на пикнике, я был... Глупым ребёнком, я очень любил животных, и увидел брошенного всеми щенка. Ну... Из далека мне так показалось. Оказалось, что это был просто бешеный пёс... Псина, которая убила мать, которая защищала своего ребёнка. Потом травмы, заражение крови, сердце... Оно не выдержало скорее не из-за травм...А из-за того, что она увидела на моём лице. Скорее... На его остатках. — Сал сдержал ком в горле, сглатывая и продолжая говорить, пока Ларри молча смотрел в пустоту. — И после этого отец… он просто… — Парень сжал одеяло в пальцах. — Я видел, как он меняется, как будто гаснет изнутри. Сначала пытался держаться ради меня. А потом… депрессия. Такая, что он даже не вставал. Он был рядом, но как будто его уже не существовало. Ларри нахмурился, чувствуя, как в груди неприятно защемило. — Чувак… — Знаешь, — перебил Сал, не давая ему договорить, — хуже всего было понимать, что я не могу ничего сделать. Я маленький, он взрослый. Я просто смотрел, как он ломается, и всё. И в конце концов он… решил не мучить ни себя, ни меня. Отправил меня сюда. В комнате повисло молчание. Ларри не знал, что сказать. В голове вертелось много слов — глупых, банальных, но ни одно не казалось подходящим. Сал продолжил сам, сдавленно: — И, может, я его понимаю. Может, и правда лучше так. Но иногда… я думаю, что он просто сдался. Что я оказался не стоящим того, чтобы бороться. Ларри резко поднялся, сел на своей кровати. — Эй, нет. Не вздумай так думать, ясно? Это не про тебя было. Это его война, его слом. Ты здесь вообще ни при чём. Сал усмехнулся коротко и горько, словно сам себе. — Ты говоришь так, будто знаешь лучше. — Может, и не знаю. Но, блин, я точно знаю одно: ты не был причиной. — Ларри провёл рукой по лицу, нервно. — Иногда люди просто… проваливаются в омут. И мы никак не можем их вытянуть. Сал замолчал, только его дыхание слышалось в темноте. Потом тихо сказал: — Именно. И вот это самое худшее — что не можешь ничего сделать. Они снова замолчали, но теперь пауза была другой — не пустой, а наполненной чем-то тёплым и тягучим. Ларри вдруг протянул руку через узкий промежуток между кроватями и коснулся локтя Сала. — Я, может, и не знаю как правильно, но… мы же договаривались, помнишь? — ты мне скажешь. Понял? Сал чуть повернул голову, его глаза сверкнули в полумраке. Он не ответил сразу, потом только коротко кивнул. И Ларри впервые за долгое время почувствовал, что ему не больнее всех на свете. Есть судьбы людей, требующих сочувствия. И сейчас, он хочет быть рядом.