Проклятие и надежда

Выходной. Для большинства учеников интерната это было чем-то вроде передышки, возможностью выдохнуть и хотя бы на время забыть о строгом распорядке. Для Сала же — это был повод тревожиться. Стены 402-й комнаты он уже начал воспринимать как крепость: узкая форточка, привычные шумы коридора, даже неловкие диалоги с Ларри — всё это стало чем-то вроде щита. А за пределами… там слишком много всего. Ларри, наоборот, был в своей стихии. Он почти силком вытащил Сала наружу, подхватив за рукав: — Давай, чувак, тебе надо хотя бы раз в неделю видеть что-то кроме серых стен и моей рожи. Сал только пробурчал что-то невнятное, но пошёл. На улице было прохладно, воздух отдавал сыростью и дымом от чьих-то костров. И странным образом это казалось живым. Они шли по узкой улочке рядом с интернатом, мимо редких прохожих. Ларри болтал что-то о музыке, о том, что видел в журнале анонс нового альбома любимой группы, а Сал слушал вполуха, больше всматриваясь в окружающее. Всё было слишком открытым, слишком громким. И вдруг… лай. Где-то впереди, за углом, маленькая дворовая собака залаяла на них, звонко и резко. Она даже не приблизилась, просто отбежала к забору, но для Сала мир в одну секунду сузился до этого звука. Он застыл, сердце сжалось, перед глазами мелькнули вспышки воспоминаний — белые клыки, рваная боль, крики. Он сделал шаг назад, едва не натолкнувшись на Ларри. Воздуха не хватало, горло сжало так, что невозможно было вдохнуть. — Эй, — Ларри быстро заметил его состояние и развернулся. — Чувак, спокойно. Она не подойдёт. Видишь? — он указал рукой, где пёс уже стоял, прижав хвост, и гавкал на расстоянии. Сал судорожно вдохнул, но вместо слов вырвался только сиплый звук. Протез под маской казался тяжёлым, будто давил на кожу. В груди всё горело страхом. Ларри приблизился, встал прямо перед ним, закрывая обзор на собаку собой. Его ладони легли на плечи Сала, мягко, но уверенно. — Смотри на меня. Не туда, на меня. Всё, спокойно. Я рядом. Сал медленно перевёл взгляд на него. В глазах стояли слёзы, от которых маска будто стала теснее. Он чувствовал себя униженным, сломанным. Но Ларри не усмехался и не задавал лишних вопросов. — Дыши, слышишь? Вот так. — Ларри нарочно шумно вдохнул и выдохнул, показывая пример. — Вдох. Выдох. Чувак, ты справишься. Несколько секунд казались вечностью. Но постепенно дыхание Сала выровнялось, руки перестали дрожать так сильно. Собака уже убежала, а у него всё ещё тряслись колени. — Извини, — прохрипел он наконец. — Я… я не могу. Ларри покачал головой. — Нечего извиняться. Серьёзно. Ты просто… ты пережил слишком много. Любой бы сорвался. Сал отвёл взгляд, пытаясь скрыть, как сильно он чувствует себя слабым. Но Ларри слегка сжал его плечо и добавил: — Зато теперь я знаю, что тебе нужно. Если мы будем выходить — я всегда буду рядом. Никто, и ничего, не подойдёт. В этих словах не было пафоса. Только уверенность. Та самая, которой Салу всегда не хватало. Они двинулись дальше, но теперь Ларри шёл ближе, так что их локти иногда задевали друг друга. И впервые за долгое время Сал чувствовал: он не один на этой улице. К вечеру они вернулись в интернат. Сал был выжат, будто его гоняли на тренировке — ноги ватные, внутри пусто, а в голове всё ещё стоял лай. Ларри пару раз пробовал завести разговор, но Сал отвечал односложно. Всё бы, возможно, улеглось, если бы не Трэвис. Он будто ждал у входа. На лице ухмылка — та самая, от которой хотелось развернуться и уйти обратно. — О, гляньте-ка, кто у нас тут. Салли-Кромсали и его телохранитель. — Трэвис подался вперёд, прищурился, и вдруг гавкнул. Резко, громко, противно. Компания вокруг засмеялась. Смех хлестнул по ушам, как удар. — Ты б видел, Ларри, как твой дружок труханул. Собака на него тявкнула — а он чуть в штаны не наложил! — выкрикнул кто-то из парней рядом. — А может, наложил, — добавил Трэвис. — Проверим? Сал почувствовал, как земля уходит из-под ног. В горле снова встал ком, как днём. Всё внутри дрожало от того, что его страх стал чужой игрушкой. Он хотел отвернуться, уйти, исчезнуть, но ноги не двигались. — Отвали, Трэвис, — тихо сказал Ларри, но в голосе слышалось беспокойство. — Ого, защитник нашёлся. Что, тебе теперь нравится нянчить этого урода? Или, может… — ухмылка стала ещё шире, — тебе просто нравится Салли? Толпа взорвалась ржанием. Сал сжал зубы так сильно, что заболела челюсть. Его руки дрожали, и казалось, что протез на лице горит, словно вот-вот расплавится. Внутри у него всё закричало: да, я урод, да, я слабый, и пусть лучше они видят дрожащие колени, чем увидят настоящее лицо. Ларри шагнул вперёд, так близко, что оказался нос к носу с Трэвисом. — Ещё раз гавкнешь — я сделаю так, что жрать будешь через трубочку. Понял? Смех в толпе осёкся, остались только хмыки. Трэвис сделал вид, что его это не задело, но уже отступал, кивнув: — Ладно, расслабься, герой. Не ори, а то Салли тут снова инфаркт словит. Они ушли, оставив воздух густым от напряжения. Сал стоял молча. Горло жгло, дыхание сбивалось, а в груди будто сжималась пружина. Он повернулся и быстро пошёл к лестнице. Ларри догнал его на пролёте: — Эй, не слушай этих уродов. — А что мне делать? — сорвался Сал. — Что мне, блядь, делать, Ларри? Я всегда буду для них чудовищем. Или жалким куском мяса, который трясётся от псины. Голос его сорвался на крик, и он сам испугался этой резкости. Тело дрожало, глаза жгло от слёз. Он чувствовал, что ещё чуть-чуть — и сорвётся окончательно. Ларри молчал. Просто встал рядом, так близко, что их плечи соприкоснулись. Никаких слов — только молчаливое присутствие. Салу казалось, что от этого ещё больнее: он не знал, заслуживает ли вообще этой защиты.