A world without you

Ненависть – это высшая, объективная форма страха. Ненависть – следствие страха, ведь сначала мы боимся, а уж потом ненавидим. Ребёнок, который боится темноты, повзрослев, темноту ненавидит.

– Сирил Конноли.

Генерал Гэшу Линь был хладнокровным человеком. Безжалостным в бою, беспощадным в принятии решений, его боялись как друзья, так и враги. Так и должно быть. Он всегда гордился тем, что ему было всё равно, пока другие, особенно один добросердечный человек, падали духом под гнётом войны. Так почему же… почему он сидит здесь, беспокойный и мрачный, посреди ночи на окраине Цзиньчжоу, в том самом месте, куда поклялся себе никогда не возвращаться? Генерал Гэшу Линь никогда не скорбел. Генерал Гэшу никогда не заботился о своих солдатах, считая их не более чем простым инструментом. Если бы он беспокоился о них, они не смогли бы одержать победу над Оватраксом. При воспоминании о битве у него болезненно сжалось сердце. Его мгновенно захлестнула волна отвращения, как только он осознал, что делает. Почему он проявляет такую слабость? Он боролся десять долгих лет и никогда не сдавался – и уж точно не станет делать этого сейчас. Особенно не из-за… Прежде чем в его сознании возникло лицо, которое он меньше всего хотел бы сейчас видеть, он попытался отвлечься на то, что хорошо было знакомо. Алкоголь. Нет, он не был пьяницей, хотя кое-кто всегда так говорил. Или, по крайней мере, не был. Но в последние несколько недель он заметил, что его карманы всё больше пустеют; пугающее отсутствие денег, которые должны были быть там. В его комнате не было пустых бутылок. Во всяком случае, не было видно. …Больше некому было проверять, что у него под кроватью. Гэшу Линь должен был почувствовать себя счастливее от этого факта, но вместо этого ощутил лишь горечь. Рисовое вино обожгло его горло. Цзиянь ненавидел выпивать. Он называл это «тревожным саморазрушительным поведением» и спрашивал, не хочет ли он обратиться к психологу. – Ха, саморазрушение… Гэшу Линь поднёс прохладную бутылку к губам. Они пощипывали. Губы стали потрескавшимися – следы долгих прогулок по пустыне. Он не стал объяснять магистрату причину своего отсутствия. Да и почему он должен? Им никогда не было дела до его существования, когда он спасал их задницы, так почему же теперь он должен плясать под их дудку? Генерала Гэшу Линя невозможно было контролировать. И всё же одному человеку это удавалось делать. Гэшу Линь злобно посмотрел на бутылку и сделал особенно большой глоток. Просто назло ему. Он никогда не нуждался в ворчливой матери, которая ещё и младше него. Множество раз он кричал на Цзияня, чтобы тот отвязался, оставил его в покое и жил своей жизнью. Цзиянь всегда кивал и оставлял его в одиночестве. Только чтобы вернуться на следующий день, его улыбка была всё такой же яркой, будто ничего не произошло. Он складывал бутылки прямо перед дверью и садился на кровать с понимающей ухмылкой. Гэшу Линь выпрыгнул из окна прямо перед ним. Он никогда не забудет ошарашенное выражение лица Цзияня. Забавно. Почему он вспомнил об этом? Эти инциденты были бесполезным стёбом, унесённым войной, чтобы быть забытыми и похороненными под прахом его братьев по оружию. Всё же… он не мог не задаваться вопросами. Почему Цзиянь продолжал упорствовать? Почему он волновался о его привычках? Он не должен был этого делать, Гэшу Линь говорил ему об этом несколько раз. Но тот всё равно настаивал. Почему для кого-то вроде него… Он сделал ещё один быстрый глоток, но на этот раз поспешность стала ошибкой. Он почти сразу же поперхнулся, жалко закашлявшись. Обычно в это время холодная рука легла бы на его плечо, нежно поглаживая спину. Может быть, он бы даже осмелился придержать его волосы. – Ох, теперь мои волосы спутались… ты не должен был их держать, Цзи… Слова встали у него поперёк горла. Его глаза расширились, когда холодная волна гнева захлестнула его. Он не имел права произносить это имя. Этот сопляк был мёртв. Разочарованный, он ударил себя кулаком в грудь, как раз в то место, где уже были синяки, ожидающие следующего наказания. Удар получился сильным, сильнее, чем многие могли бы выдержать. Но его тело онемело, как и всегда. Раздражённый собой, он зажмурился и ударил снова. Ничего. Он царапал ногтями по руке. Ничего. Он попытался ещё раз. Кровь медленно стекала по покрытой шрамами коже. Но он не почувствовал ни тепла, ни влаги. Только боль, бесконечная, мучительная и, о, такая бесполезная боль, терзающая его сердце, словно стервятник, раздирающий свою жертву на части. Звук пощёчины эхом разнёсся в ночи. Он почувствовал, как щека слегка покалывает. Это было не так уж и сильно, но ему пришлось смириться с этим. Он знал, что всё это бесполезно. Удар, порез, пощёчина – как будто эти вещи могут что-то изменить. Они не могут. Он пробовал вещи и гораздо хуже, но боль всё равно оставалась. Когда он впервые встретил Цзияня, то не увидел в нём ничего, кроме глупого мальчишки, слишком наивного для реальности, слишком добродушного для войны – и слишком честного для своего же блага. Он невзлюбил его, как только встретил. Да и как могло быть иначе? Этот избалованный человек, ха, ни один ребёнок не подошёл бы под воплощение «защищённого», наивного всезнайки, который просто хотел поиграть в героя, больше, чем он. Или так он думал? И тогда Цзиянь влепил ему пощёчину. Перед его людьми, собравшимися в лазарете после особо тяжёлого сражения. Гэшу Линь даже не может вспомнить, почему этот щенок так разозлился. Вероятно, из-за «жертв, которых можно было избежать» или что-то в этом роде. Впрочем, это не имеет значения. Тогда Гэшу Линь был очень, очень близок к тому, чтобы превратить его в пепел здесь и сейчас. Он бы мог это сделать, и довольно легко, потому что его люди не посмели бы выдать его. Возвращение праха солдат их семьям не было редкостью. Гэшу наказывал других и за меньшее. Но, как ни странно, в тот день в нём что-то надломилось. Возможно, дело было в свирепом взгляде золотистых глаз, которые обычно были добрыми и снисходительными. Это перемена…она раздражала его. Это всё равно что отклеивать наклейку от письма, просто чтобы посмотреть, что под ней. То же было и с Цзиянем – с того самого момента Гэшу Линь желал залезть ему под кожу. Он жаждал разгадать эту странную загадку человека, который называл себя военным медиком, но при этом возвращался на каждый новый спарринг, какую бы травму он ни получил на предыдущем. Это не имело смысла. И каким-то образом это сделало всё ещё более интригующим. Со временем они стали проводить всё больше и больше времени вместе. Спарринги, подтрунивания, споры – что бы не потребовалось, чтобы залезть к нему под кожу, Гэшу Линь делал это. Поначалу Цзиянь казался сбитым с толку таким его поведением, и Гэшу почувствовал облегчение – этого и следовало ожидать. Если бы так продолжилось и дальше, всё было бы просто. Он бы понял Цзияня и в конце концов ему бы это надоело. Так и должно было продолжаться. Губы Цзияня, прижавшиеся к его губам, не входили в планы. Это не было тем удовольствием, которое он испытывал, когда он погружался в хрупкое тело другого. Или радостью, от которой у него мутилось в голове, когда он вызывал эти милые звуки, издаваемые сдержанным в остальном медиком. Звуки, которые больше никто не слышал. Только он. Только он. Глаза Гэшу Линя расширились, когда он почувствовал знакомую тупую боль в нижней части тела. Медленно повернувшись, он оглядел себя и замер, почувствовав, как ненависть к себе накатывает с новой силой. Блять, он так жалок. Он судорожно отхлебнул из бутылки ещё. Или, скорее, попытался. Но его встретил только воздух, пока маленькая капля не упала ему на подбородок. Она стекла вниз по горлу, оставляя за собой липкий след. Гэшу было на это плевать. Да и некому было переживать. Мир затих, когда он, шатаясь, поднял бутылку. В отражении он увидел своё лицо. Что такого Цзиянь увидел в этом лице, что заставило его согласиться переспать с ним? Гэшу Линь знал, что он не уродлив, но и не красавец, особенно с этими впалыми щеками и запавшими глазами. А вот его характер – совсем другое дело. Цзиянь с удовольствием порассуждал бы о нём. Он издал дрожащий смешок. Предполагалось, что это будет издевательская усмешка, но в ней не было обычной привычной насмешки – неужели Цзиянь забрал её с собой, когда уходил? Он отшвырнул бутылку со всей силы, на которую только был способен. Вдалеке послышался звук, как она разбилась вдребезги о камни утёса. Разбилась, как и последние воспоминания об их общей жизни. Иногда он задумывается о том, как бы поступил Цзиянь на его месте? Стал бы оплакивать его? Может быть, рыдал и скорбел бы от горя? Гэшу Линь не знал, что и думать об этом образе. Возлюбленный был бы рад, если бы его вторая половинка скучала по нему. Но Гэшу Линь не был возлюбленным. Никогда им не был. Но ему было чертовски интересно, видел ли его таким Цзиянь. Конечно же нет, верно? Гэшу Линь ясно высказал свою точку зрения. На самом деле, много, много раз. Да, они множество раз спали вместе, но это была чисто физическая близость, не более чем несколько прикосновений между незнакомцами. И всё же… иногда он замечал странное выражение на лице Цзияня, особенно когда он уходил после того, как они заканчивали. Цзиянь ничего не говорил, но почему-то этот взгляд пугал его. Да, пугал – великий Генерал Полуночных рейнджеров испугался не чёртова Оватракса, а двух золотых глаз. Как смешно. Цзиянь выглядел таким красивым, когда он лежал, растянувшись на кровати, после того как его так старательно взяли. Но эта иллюзия рассеялась, как только он попытался дотянуться до него. Однажды ему всё же удалось схватить Гэшу Линя за запястье. Он никогда не забудет потрясённого лица Цзияня, когда он обжёг его. Но он должен был знать. В конце концов, Гэшу предупреждал его. Несколько раз. Этот сопляк был либо слишком рассеянным, либо слишком упрямым, чтобы признать его отказ, слишком наивным, чтобы понять, что тот дерьмовый человек и ещё более дерьмовый любовник. Нет, он никогда не был возлюбленным этого идиота. А Цзиянь всё продолжал играть с огнём. Пока тот не сжёг его. Но Гэшу Линь не позволил бы играть с собой. Нет, его вполне устраивало жить в мире, где нет этих проклятых глаз, смотрящих на него так, как никогда прежде. Он был совершенно не против проводить ночи тренируясь в одиночестве – Цзиянь не был хорошим партнёром по тренировкам. Ему ни разу не удалось победить его, он был слаб! Даже после всех его усилий! Он был абсолютно не против, чтобы его лечил какой-нибудь другой медик. Войдя в лазарет, он не обратил внимания на знакомый хвост лазурных волос. Три дня назад Dreadmane умудрился укусить его ногу. Он прижёг рану, игнорируя голос поблизости, упрекающий его за то, что он снова портит ткань. Что он собирался сделать? Остановить его?! Хах. Хорошо, что иллюзии не материальны. Он не возражал против того, чтобы возвращаться ночью в свою комнату. И он определённо не проходил мимо комнаты Цзияня каждый раз, хотя в этом не было необходимости. …Вчера они попытались вынести мебель. Гэшу Линь едва не устроил геноцид прямо на месте. В итоге он громко заявил, что хочет сменить обстановку, и перенёс свой кабинет в комнату Цзияня. Конечно, только из-за более лучшего вида из окна. Ночной воздух ощущался холоднее, чем обычно. Он попытался взглянуть на небо, но всё было расплывчато. С тяжёлым вздохом он на мгновение прикрыл глаза. Его сердце дрогнуло, когда в мыслях промелькнуло воспоминание. Цзиянь любил стоять у открытого окна в своей комнате. На его лице всегда была эта лёгкая, нежная улыбка, пока он наслаждался прохладным ночным ветром пустыни. Это было идеальное место для Гэшу Линя, чтобы он мог обнять его со спины – самая удобная позиция для того, чтобы поймать его и взять так, как ему хотелось. …Его люди предложили перенести его мебель в новый кабинет. Но как только кресло коснулось пола, нарушив хрупкую гармонию его этой, о такой унылой, комнаты, он приказал им съебать. Он не спал в своей постели несколько недель. Но кровать Цзияня медленно теряет свой запах, и не знал, что делать, что попробовать, чтобы она пахла им ещё немного дольше и– Следующая пощёчина была гораздо сильнее предыдущей, и он мог только надеяться, что ему не придётся столкнуться завтра со своими людьми. Может быть, он мог бы сказать, что провалился в одну из многочисленных дыр в надземном мире и упал лицом в пещеру. Они не так умны, как Цзиянь. Он бы просто посмеялся над этим, тепло улыбнулся, а потом бы спросил о настоящей причине. Сказал бы ему Гэшу Линь? Он знал, что ответом будет «нет». Должно было быть «нет». Тыква на его поясе была тяжелее, чем когда-либо. Вчера он попытался выбросить её. Прямо в реку, чтобы никогда больше не видеть. Почему бы и нет? Хотя там было множество сушёных трав и различных бутыльков, конечно же, исписанных неизвестными человечеству письменами (за один исключением), толку от них не было. Тот, кто знал, как их использовать, был мёртв. Гэшу Линь должен был сказать его матери, что она была у него. Чтобы у неё осталась хотя бы последнее воспоминание о любимом сыне, которого она потеряла слишком рано. Возможно, это удержало бы её от принятия слишком большого количества опиоидов. Но тыква всё ещё была при нём, поблескивая в лунном свете после того, как он её почистил. Это была поистине глупая вещь. Гэшу Линь презирал это. И всё же его одежда была ещё немного влажной по краям от прыжка в реку. Толпа на мосту ахнула, когда увидела, как знаменитый Генерал Полуночных рейнджеров перелезает через перила, промокший, словно жалкая шавка. А разве он не был таким? Смешной, глупый пёс, который возвращает любимую палку, которая не имеет никакой ценности?! Эта тыква… ничего для него не значит. Ничего не значит. Действительно… она… Гэшу Линь издал разочарованный стон и схватил её с пояса. Словно истощённый странник в пустыне, он прижал тыкву ко лбу. Её поверхность была прохладной и гладкой. Совсем как кожа Цзияня. Никто не услышал звука, который он издал после этого. Генерал Полуночных рейнджеров не плакал. И уж тем более не рыдал. Не за себя. Ни за кого. Неужели это небесная кара за все слёзы, пролитые Цзиянем из-за него? Гэшу Линь не слишком разбирался в эмоциях, но и слепым он не был. Юношеское восхищение Цзияня им не заняло много времени. На смену ему пришло нечто очень и очень странное. Загадка, которую Гэшу Линь не может разгадать и по сей день. Он заставил Цзияня плакать. Не раз, не два, нет, он даже не может сосчитать, сколько раз он видел, как тот плачет. Иногда в лазарете, иногда на поле боя рядом с тем, кто в этот раз пал смертью храбрых. Иногда на тренировочной площадке ранним утром, когда он думал, что за ним никто не наблюдает. Гэшу Линь всегда наблюдал за его тренировками. Конечно же только для того, чтобы оценить его прогресс. Не потому, что… Нет. Их отношения были не более чем отношениями генерала и его очень раздражающего ученика. Эти минуты молчания, их разговоры допоздна, то, как Цзиянь прижимался к нему… всё это ничего не значило. Он всё ещё мог чувствовать пальцы Цзияня, переплетённые с его собственными. Они всегда были холодными. Как и он весь. Гэшу Линь часто задавался вопросом, не было ли то же самое с Цзиянем. Жаждал ли он тепла Гэшу Линя? Было ли это причиной, по которой он всегда стремился к его прикосновению, как мотылёк к огню? Гэшу Линь предупреждал его, что он пожалеет о том, что желает его. Но Цзиянь, как глупый и упрямый мотылёк, бросился прямо в пламя. Приступ тошноты захлестнул его, когда перед его мысленным взором промелькнули образы окровавленных рук. Он столько раз видел Цзияня в крови. Но всегда она была чужой. Его руки всегда были поразительно похожи на кубики льда… но когда он сжимал их достаточно крепко, то всегда чувствовал пульс, быстрый, но ровный. Эти руки никогда не сидели на месте, они всегда творили чудеса, к чему бы не прикоснулись. Он никогда не забудет, как слабая рука Цзияня проскользнула сквозь его пальцы. Конечно же, он поймал её! Гэшу Линь никогда бы не отпустил его руку. …Но Цзиянь отпустил. – Почему…– с горечью прохрипел он, уставившись на луг перед собой, и привкус гнева застыл у него на языке. – Зачем ты сделал это? С ума сошёл? Цзиянь всегда гордился тем, что был таким рациональным и сообразительным человеком. Если спросить Гэшу Линя, то это была полная чушь. Этот сопляк… рациональный? Ха, глупость какая. Любой здравомыслящий человек не осмелился бы встречаться с ним взглядом дольше нескольких секунд. Чёрт, да ни один разумный человек не стал бы вступать в ряды Полуночных рейнджеров! Ещё и добровольно! Гэшу Линь не мог понять, как такой перспективный молодой врач, как Цзиянь, мог поддаться заблуждению, что сможет каким-то образом одолеть Плач. – Генерал, вы прокладываете нам путь. Пока ваше Форте освещает этот мир, мы будем побеждать. Разве вы не говорили это сами? Да. Да, он говорил это, множество раз, если быть точным, в этих тупых речах, которые ему приказывала произносить магистрат. Но говорить что-то и верить в это – совершенно разное. Кто в здравом уме поверит в такую идеалистическую чушь? Это была война, война против древних Богов, ни меньше. Конечно, Гэшу Линь всегда утверждал, что они победят, и в глубине души поклялся себе не погибнуть, не справившись хотя бы с одним из главных врагов. Но Цзиянь поднял это утверждение на новый уровень. Он восхищался им, словно каким-то потусторонним существом. Честно говоря, часто ему становилось дурно от того, насколько увлечённым тот казался им. Поначалу он старался не замечать его сверкающих глаз, отталкивал его, когда тот приближался к нему, словно маленький щенок, виляющий хвостом, чтобы привлечь к себе внимание. Когда он успел ослабеть? Он смутно помнил их первый поцелуй. Он родился из сдерживаемого разочарования, выплеснувшегося в жарком споре поздним вечером. Был особенно жаркий летний день, и Гэшу Линь до сих пор помнил вкус пота на своих губах. За свою жизнь Гэшу Линь перецеловал немало женщин, и все они были лишь для того, чтобы выпустить пар. Но ни у одной из них не было такого вкуса, как у Цзияня. До этого дня он не был уверен, чем этот мальчишка околдовал его. Но тот первый поцелуй… он стал началом зависимости, постыдного поступка, вызванного исключительно похотью, а не чувствами, по крайней мере, когда дело касалось Гэшу Линя. Он надеялся, что с Цзиянем будет то же самое. Что его попытки соблазнить, большинство из которых были достаточно эффективными – проклятье его лучезарной улыбки и красивое тело, слишком подтянутое для обычного врача, – были вызваны лишь подростковыми гормонами. Ведь кто может желать такого, как он? Однажды он спросил Цзияня, не спит ли тот с ним просто потому, что это даёт ему возможность похвастаться, что он переспал с генералом. Он редко видел Цзияня таким обиженным. И тот посмел игнорировать его целую неделю. До сих пор Гэшу не знал, почему. Вопрос был вполне логичным, и на него следовало сразу же ответить «да». Даже если Цзияню стыдно было признаться в своём нездоровом удовольствии, которое он получает от того, что его трахает генерал, то, конечно, робкий кивок был бы возможен, верно? Какая угодно реакция, а он надулся… Другого логичного способа объяснить их ночные встречи не существовало. Поначалу они были короткими, мимолётными мгновениями, просто способом выпустить пар. Он не заботился об удовольствии Цзияня и никогда не хотел этого. Гэшу Линь всегда был реалистом. Его характер был слишком испорчен, чтобы быть желанным. Романтический партнёр? Ха, нелепость. Такие, как он, дышат только кровью, а не именем другого человека. Особенно не Цзиянем. Это отродье… хоть он и ненавидел его больше всего на свете, он не мог отрицать, что тот был тем, кого многие назвали бы идеальным партнёром. Добрый, красивый, остроумный – с ним просто приятно находится рядом. В другое время люди просто презирали бы Гэшу Линя за то, что он так пристально смотрит на Цзияня. Поэтому ответ на вопрос, почему Цзиянь всё это время потакал ему, не обращая внимания на побои, насмешки, чистый сарказм, который он извергал в самые тяжёлые моменты, был очевиден. Гэшу Линь был тем, кого можно было покорить, подчинённым, которым Цзиянь мог с гордостью похвастаться, что приручил его. Гэшу был уверен в этом. Даже если Цзиянь никогда в этом не признавался. Ему и не нужно было этого делать. Генерал Гэшу Линь не нуждался в подтверждении от простого военного медика. По крайней мере, Гешу Линь смеялся последним. Теперь этот мальчишка больше не мог его контролировать. Пока не мог. В каждом вздохе, в каждом моргании, Цзиянь был рядом, спокойно наблюдал за ним, как и всегда. Даже когда он просыпался и смотрелся в зеркало, Цзиянь был там и улыбался ему. Или нет. Это были худшие дни. Когда он тренировался, тень Цзияня ждала его, сражаясь с ним как ни в чём не бывало. Пока клеймор не прошёл сквозь его тело и не ударился о землю. Он попытался сбежать от него и, конечно же, прибег к тому средству, которое знал лучше всего, – к войне. Но даже в бою не проходило и минуты, как тень Цзияня появлялась на периферии. Большую часть времени он подбадривал его. Но когда он смотрел на него, эта прекрасная улыбка всегда сходила, обнажая окровавленное лицо, отчаянно ищущее последние глотки воздуха, только чтобы извергнуть ещё больше крови. Изредка бывали хорошие дни, когда иллюзия оставалась нормальной. Это были редкие моменты счастья, когда он мог обернуться после битвы со своей обычной самоуверенной ухмылкой, чтобы его встретило взволнованное «Генерал!» и улыбка ярче солнца. Теперь этого солнца не было. Он сжёг его в пепел. Но Гэшу Линь никогда не винил себя, нет, если бы он это делал, то давно сломался бы под давлением руководства армией в столь нестабильные времена. Он не стал бы предаваться страданиям только потому, что потерял одного медика. Скольких из них он потерял за последние несколько лет? Триста? Может быть, даже пять сотен? Ещё ни один не имел значения. …Пока это не произошло. Гэшу Линь застонал от досады, зарывшись лицом в ладони. Образы всё ещё преследуют его. А эти звуки… он близок к тому, чтобы прокричать молитву Стражам, которым он ещё ни разу не молился, только лишь бы они остановились. Его голос, его тихие возбуждённые вздохи, его смех – яркий, свободный и тёплый. Он звал его по имени множество раз в день. Даже ночью он слышал шёпот. Пока он не переходил в страдальческий плач. Однажды он чуть не поджёг базу, лишь бы это прекратилось. Посмеялся бы Цзиянь над его жалким состоянием? При этой мысли он ожидал, что почувствует обычную ярость, как и всегда, когда кто-то смотрел на него свысока, но вместо этого в его сердце была пустота. И в нём появилась странная уверенность, что Цзиянь, его Цзиянь, не сделал бы чего-то подобного. Этот сопляк был слишком увлечён им. О, с ним было так легко. Всего лишь быстрый комплимент, и это могло сгладить любую ситуацию. Цзиянь выглядел так очаровательно, когда Гэшу Линь хвалил его. Конечно, он использовал эту слабость в своих интересах. Он бы никогда не упустил такого шанса. Только обретя власть над людьми, контролируя их, он смог достичь своих целей. Цзиянь был всего лишь один из таких людей. Инструментом. Отвергнутым по самой благородной причине – ради жизни своего генерала. …Но этот инструмент действовал сам по себе. Гэшу Линь не приказывал ему жертвовать собой. И это оставило во рту неприятный привкус. Именно он приказал Цзияню оставаться в тылу, чтобы защищать бойцов и медиков. Его Форте лучше всего подходило для этой задачи. Но это было не так. С самого начала было понятно, что они не увидятся до конца битвы. Пока Оватракс не будет повержен, а мир не освободится от Плача. Гэшу Линь не рассчитывал выжить в этом сражении. Да и, честно говоря, не хотел. Что должен был делать человек в таком спокойном мире? Все говорили о будущем, о «надеждах» и «мечтах». Чушь какая. Мир топил его в счастье, а он ничего не мог поделать, кроме как ждать своего спасения. В эти дни Цзиянь бы с удовольствием побродил по улицам Цзиньчжоу. Он бегал бы от ларька к ларьку, показывал на различные растения, умоляя купить их для дальнейшего изучения. Гэшу Линь никогда не понимал, почему этот сопляк вообще спрашивал у него разрешения. Это были его деньги и его комната. Он просто время от времени навещал её, как гость, приходящий по делам, и ничего более. Он всегда уходил до того, как Цзиянь просыпался. Иногда он оставался чуть дольше, чтобы полюбоваться синяками, которые он оставлял на бледной коже другого. Иногда он оставлял ещё несколько, просто чтобы убедиться, что парень помнит, кто его так пометил. Но почему это было так важно? Но было одно исключение. Гэшу Линь не гордился этим и постарался засунуть его в самый дальний угол своего сознания (и потерпел в этом неудачу). Почему он остался в комнате Цзияня в ту ночь, незадолго до того, как они выступили против Оватракса? Он даже проспал там до рассвета, чего никогда не делал, даже когда был один, потому что у него очень чуткий сон. Гэшу Линь с удовольствием списал бы свою минутную слабость на усталость. Но он знал, что это не правда. Он держал Цзияня в своих объятиях и притянул его ещё ближе, когда тот хотел отодвинуться во сне. – Ты мой, – прошептал он. Такие глупые слова… Если бы он мог вернуться в прошлое, то отрезал бы себе язык, чтобы не допустить подобной оплошности. Ему было интересно, услышал ли его Цзиянь. Тот, казалось, крепко спал, но… если да, то это объяснило бы непонятные действия Цзияня в Битве под Полумесяцем. Даже если бы он проследил все шаги, он не смог бы понять, почему Цзиянь попытался связаться с ним. Его позиция была ясна. В тылу, далеко от него. Вдали от опасности. В безопасности. Почему он был не в безопасности?! Что он сделал не так? Сильный дождь создавал иллюзии направо и налево. Невозможно было отличить друга от врага. Как и предполагал Цзиянь. Чёртов умник. Гэшу Линь тоже знал о такой возможности. Но зачем медлить, когда победа так близка? К тому же со всех сторон к ним приближались враги, запасы продовольствия были почти исчерпаны и–

Почему вы пытаетесь найти оправдания своим решениям?

Разве вы не всегда уверены в своих суждениях, Генерал?

Но… Я не решал вопрос о его смерти. Я поместил его как можно дальше от любой возможной опасности и–

И он ослушался тебя.

И поплатился за это. Как вы всегда и говорили.

Гэшу Линь запустил руки в свои волосы, больно дёргая за спутанные пряди. Но эта боль была бесполезна, так как перед его взором снова и снова мелькало окровавленное тело Цзияня. Глубокая рана на его торсе. Он пытался остановить кровотечение, пытался прижечь рану, нанесённую им самим. Но не было и малейшего шанса исправить то, что сделали его руки. Его клеймор стал причиной смерти Цзияня. До его слуха донёсся сдавленный крик, полный страдания и отчаяния. Этот звук был ему незнаком, и на мгновение он задумался, от кого он исходит. Пока не почувствовал, как горят его голосовые связки, а скорбный вопль становился всё громче и громче. Дыши глубже. Как обычно говорил Цзиянь. Глубокий. Вдох. Цзиянь окликнул меня. Предупреждая о приближающейся атаке сзади. Я обернулся и увидел Стража бездны. Разумно было направить в него огненную волну. Каждый бы так поступил. Я не мог знать, что это была иллюзия. Я не мог знать. Я не мог знать. Я НЕ ВИНОВАТ! …Он не чувствовал себя виноватым. В этом не было ни необходимости, ни причин. Цзиянь решил присоединиться к его корпусу, хотя мог бы остаться за стенами Цзиньчжоу, живя своей уютной, защищённой жизнью в клинике своей матери. Цзиянь решил сражаться рядом с ним день за днём, несмотря на свои страдания. Несмотря на то, что Цзиянь много раз предлагал ему уйти. Множество раз. (Роскошь, которую он больше никому не предоставлял). Цзиянь решил отказаться от всех его предложений. Цзиянь решил любить его, вопреки всему. Несмотря на все доводы. Цзиянь решил проигнорировать все его предупреждения о том, что он гонится за мертвецом. И Цзиянь решил отдать свою жизнь за человека, который не поблагодарит его за это. Всё это… ВСЁ ЭТО БЫЛО ЕГО ВЫБОРОМ. Его не должно было волновать произошедшее. Он не был ни виноват, ни ответственен за это. Всё это было на Цзияне. Он был чёртовым Генералом Полуночных рейнджеров! Здесь не было места таким бесполезным чувствам. И всё же… Он оцепенело уставился на Эмортию в своей руке. Я решил посадить этот цветок. – Я ненавижу тебя… – хрипло прошептал Гэшу Линь, осторожно опуская цветок в вырытую им ямку. – …Я пиздецки сильно ненавижу тебя, Цзиянь.