Проклятие поместья Малфой

Глава 6. Появление в Кинкардиншире прошло с едва уловимым хлопком, характерным для портключей. Пыльная улица, вымощенная булыжником, встретила её вечерней прохладой. Легкий ветерок играл с подолом её плаща, разнося запахи моря, старой древесины и что-то ещё — еле заметное, но тревожное. Маленький городок располагался на утесе высокой горы. Сложно было назвать его городом, скорее он выглядел как, огромная усадьба или поселение. Домишек было не много, но все они выглядели очень опрятно и ухоженно. По улице, на которой я стояла не было ни одного брошенного или развалившегося дома. Мощенные камнем улицы тоже выглядели чистыми, видимо Блэкхилы очень заботились о жителях своего графства. Несмотря на приятный вид, погода нагоняла грусть. Тяжелые тучи затягивали небо, океан шумел, разбивая огронмые волны о скалистый берег. Городок казался вымершим, но не потому, что был пуст — наоборот, окна домов светились, за шторами мелькали силуэты. Просто все словно прятались, боялись показываться лишний раз. Она сделала несколько шагов вперёд и огляделась. На вывеске ближайшей лавки значилось: «Холлоу и сыновья. Рыба и специи». Магазин был уже закрыт, но за углом, у деревянной скамейки, сидел старик в вязаном берете и курил трубку. — Простите, — вежливо обратилась к нему я. — Не подскажете, как пройти к поместью Блэкхилл? Старик поднял на неё мутноватые глаза, в которых, однако, теплилась острота ума. — Ах вы туда… — протянул он, затягиваясь дымом. — Раньше каждый знал, где оно. Гордость Кинкардиншира. Светлое было место. А теперь… Он замолчал и замер, будто не решался продолжать. — Меня пригласил мистер Блэкхилл , — добавила я. — Мне нужно к нему по делу. — По делу, значит… — Он кивнул. — Тогда идите по Главной до старой церкви, потом сверните направо. Увидите вон тот мёртвый дуб — там и начинается их земля. Только будьте осторожны, мисс. Не все возвращаются такими, какими были. Гермиона поблагодарила старика и пошла по указаниям. Но по пути ей встретилось ещё несколько жителей — женщина с корзиной яблок, мальчишка с собакой и хозяйка чайной лавки. Каждый говорил, будто нехотя, но всё равно рассказывали. — Там раньше свадьбы играли. Бель — дочка хозяина — старые прабабки про нее сказки рассказывали — такая красавица была, песни писали про неё. Всё в белом ходила, как ангел… — делилась женщина. — А потом? — его откровенность меня заинтересовала. — Потом погасло всё. Сначала из сада птицы исчезли. Потом слуги ушли. А теперь и семья будто не та, в черном все. Потом… будто кто-то шторы задёрнул. Всё стало темнее. Птицы улетели. Из окон — только тени. Дом не развалился, нет… но стал каким-то… слишком живым. Смотришь на него — а он смотрит в ответ. Мальчишка с собакой прошептал: — Мы с ребятами бросали туда камни — они не долетали. Будто воздух плотный. А один раз фонарь у дороги сам погас, когда я имя госпожи вслух назвал. Собака с тех пор туда даже не смотрит. А в чайной лавке седая хозяйка произнесла: — Всё это, конечно, глупости. Сказки для туристов. Но я, знаете ли, муку теперь только днём закупаю. Чтобы до вечера назад быть. Там в окнах… будто ждут кого-то. Но не вас. И уж точно не меня. Когда я подошла к границе поместья, увидела тот самый мёртвый дуб. От него веяло холодом, хотя вечер не был тёплый, но тот холод был потусторонний, леденящий. Дальше начиналась земля Блэкхилл. Особняк возвышался на холме, словно вытесанный из ночи: высокий, угловатый, с острыми башенками и окнами, похожими на глаза. Обветшавший, но по-своему величественный, он выглядел как что-то живое и недовольное. Он стоял почти на краю обрыва а из окон наверняка открывался вид на бескрайние просторы океана. Раньше это место было добрым. Теперь оно помнит, что такое свет, но выбирает тень. Пройдя мимо мёртвого дуба — чёрного, словно обугленного, он стоял, накренившись в сторону дороги, будто предупреждая: не входи, мурашки пробежали по всему телу. Тропинка, ведущая к поместью, когда-то, возможно, была ухоженной. Сейчас её почти не видно под мхом и сухими листьями. Высокая кованая арка, украшенная завитками и ржавчиной, приветствовала её скрипом, который разнёсся в тишине, как вздох. На табличке, криво висящей на одной петле, едва можно было разобрать: Black Hill Manor— написано старинным выцветшим шрифтом, в котором "a"походила на глаз с ресницами. За воротами начинался сад. Когда-то — великолепный. Теперь — прекрасен своей запущенностью. Клумбы заросли полевыми цветами и ядовито-чёрными розами, распустившимися вразнобой. Их лепестки были бархатистыми, но местами изъедены, как будто кто-то их жевал. Вдоль дорожки — ржавые фигуры садовых гномов, у некоторых отсутствовали головы. Один держал в руках подсолнух, который поворачивался за мной пока я шла. Возможно, что у меня разыгралось воображение, но я решила не проверять. Пруд в центре сада был мутным и заросшим, но чётко отражал облака, которых не было на небе. Утонувшая качеля скрипела прямо в воде, а по краю камней сидели мокрые вороны, совершенно неподвижные, как статуи. Деревья вдоль аллеи склонялись к дорожке, ветви сплетались в арку, не пропуская свет. Сбоку виднелась теплица — вся в паутине, внутри смутно угадывались странные силуэты, похожие на растения с глазами. Один куст, будто ощутив мой взгляд, затрепетал — и стих. Чем ближе я подходила к особняку, тем плотнее становился воздух. Ветер стих. Запах — земли, прелых листьев, пепла и чего-то приторно-сладкого — настойчиво держался в ноздрях. Особняк Блэкхилл был словно вырезан из готического сна: высокая крыша с башенками, острые шпили, окна, похожие на щели в черепе. Лестница, ведущая ко входу, была покрыта ковром из опавших тёмно-синих листьев. Каменные горгульи по бокам наблюдали за ней с надменной настороженностью. На дубовой двери, тяжёлой и тёмной, не было звонка. Только старая железная ручка в форме змеи. Гермиона протянула руку, и змея, казалось, чуть шевельнулась, прежде чем поддалась. Дверь открылась сама. Воздух внутри был тёплым. И… будто знал, кто вошёл. Дверь медленно распахнулась внутрь, издав глубокий, скрипучий звук, словно дом расправил плечи после долгой тишины. Я переступила порог. Первым, моим ощущением был тёплый, плотный воздух, будто наполненный ароматом палёного дерева, свечного воска и старых книг, закрытых слишком давно. Темнота внутри была мягкой, не кромешной — всюду тлели источники света: настенные бра, подсвечники, лампы под витражными абажурами. Но свет вёл себя странно — он не рассеивал тени, а только очерчивал их. Пол был выложен чёрно-белой плиткой, потрескавшейся местами, будто под ней когда-то происходили ссоры, слишком яркие, чтобы дом забыл. Над головой — лестница в два пролёта, массивная, с перилами из тёмного дерева. На стенах портреты: все Блэкхиллы. На одних — торжественные и бледные, на других — странно размытые, будто краска поплыла от дождя, которого не было. Один портрет — молодой женщины с закрытыми глазами — вдруг чуть наклонил голову в мою сторону, когда я прошла мимо. Сдержав вскрик, сделала вид, что не заметила. И тогда появился он. — Вы всё-таки приехали, мисс Грейнджер, — раздался голос сверху, глубокий, глухой, как из-под земли. Я быстро вскинула голову. На верхней площадке лестницы стоял мистер Джеф Блэкхилл — но уже не тот, кто приходил ко мне. Он всё ещё был высоким и статным, в тёмном сюртуке, как и прежде, но лицо... лицо стало другим. Чёрты остались — но в них поселилось что-то твёрдое, застывшее, как лёд под пеплом. Глаза, прежде живые, внимательные, теперь были тяжёлыми, угрюмыми, будто всё человеческое в нём было тщательно выскоблено и спрятано где-то глубоко. — Мистер Блэкхилл? — тихо прошептала я, поднимаясь на первую ступень. — Это вы... Вы сами просили меня приехать. Когда вы приходили, вы говорили, что дом меняется. Что семья… что вы теряете их. Он не отвечал сразу, лишь смотрел. И в этом взгляде мелькнуло мгновение узнавания — тень чего-то, что было до. — Да, — наконец произнёс он. — Было время. Я звал вас, да. Было дело… кажется. Он прикрыл глаза на миг. — Но теперь всё стало… ясно. — Ясно? — мой вопрос прозвучал осторожно. — Вы говорили, будто дом на них влияет. Что вы сами начинаете слышать голоса, видеть сны. Что тьма будто вползает в стены… Он улыбнулся. Но это была не та улыбка — не тёплая, не человеческая. — Мы были глупы. Сопротивлялись. Искали помощь... — Он посмотрел на неё, как будто в первый раз. — Но разве тьма не честнее, мисс Грейнджер? Она не прячется. Она просто приходит. Он наклонил голову. — И за вами она тоже придет, я точно знаю, она уже рядом с вами. Рука на автомате сжала палочку покрепче. Что-то было не так. Очень не так. Но он не атаковал. Просто стоял, словно… предупреждал? О какой тьме он говорит? Не успела я задать все эти вопросы, как он сухим безжизненным голосом произнес:— Проходите, — сухо сказал он. — Ужин ждётсемья тоже. Они хотят... узнать вас поближе. Он повернулся и пошёл по коридору, а свет ламп за ним продолжал гаснуть. Один за другим. Тело не желало подчиняться, замерло на ступеньке. Он всё ещё звал её по имени. Он ещё помнил. Но был ли это он? Я тихо шла по коридору следом за мистером Блэкхиллом, стараясь держать темп, но мои ноги словно тонули в густом, затяжном воздухе. Половицы скрипели с неприятной музыкальностью — будто каждое мое движение вызывало отголосок в самом теле дома. Не эхом, а… вопросом. Ты пришла? Почему так поздно. Поздно. Она мотнула головой, как будто отгоняя наваждение. В голове всплывали воспоминания: мистер Блэкхилл у нее в кабинете, спокойный, вежливый, чуть ироничный, с тёплой чашкой чая и взглядом человека, которому не всё равно. Тогда он говорил: — Этот дом всегда был больше, чем камни и балки. В нём что-то живёт. Но раньше оно спало. Теперь этот человек шёл передо мной, слишком прямой, чужой. На стенах коридора висели часы. Все разные. Настенные, карманные, какие-то, казалось, самодельные. Ни одни не тикали. Только стрелки... двигались назад. Мимо скользнул силуэт — кошка? Тень? Мозг соображал медленно и я не успела разглядеть. Вдруг в одном из зеркал на стене что-то дрогнуло. Ноги сами собой замерли. Во мне никогда не было трусости, но этот особняк внушал чувство страха и обреченности. В отражении не было ни мистера Блэкхилла, ни её самой. Только коридор — пустой, темнее, чем в реальности. И в самом конце — открытая дверь, из которой лился красный, пульсирующий свет. Что-то заставило меня резко обернуться, словно чей-то взгляд брошенный в спину. — Что-то не так? — голос Блэкхилла звучал откуда-то из темноты впереди. — Просто... непривычно, — ответила она и пошла дальше. Наконец, в конце коридора он распахнул тяжёлую дубовую дверь. Запах сразу ударил в лицо — что-то мясное, острое, с пряностями, но с каким-то сладковатым оттенком гниения. Трапезная. Большая, готическая. Потолок терялся в тени. Стены — бархатные портьеры и портреты умерших. Или спящих? Невозможно было понять. Огромный дубовый стол, за которым сидели четверо. Все повернули головы в мою сторону одновременно. Без слов. Без эмоций. Только взгляд. — Моя дочь, Иннис, — сказал Блэкхилл, представляя всех по очереди, — Её муж, Финли. Мой сын Ирвин и его жена, Меррон. Поздоровавшись, я ожидала их реакции. Но они не шевелились. Только глаза. Слишком тихо. Слишком неподвижно. И тут часы в трапезной пробили семь раз. Хотя на стене стрелка стояла на полночь. — Прошу к столу, мисс Грейнджер, — произнёс Финли. Его голос был как звук скрежета, словно кто-то провел ножом по фарфору. — Мы... ждали вас. Окинув взглядом длинный готический стол, взгляд зацепился за подготовленное для меня место. Все взгляды были обращены к мне — внимательные, безмолвные, как у людей, которые не доверяют чужакам, особенно когда те пришли что-то менять. — Мы редко зовём кого-то со стороны, — сказал Финли, наливая себе вина. — Особенно тех, кто приходит с идеей всё… исправить. — Я здесь по просьбе мистера Блэкхилла, — голос выдал мое чувство страха слегка дрогнув. — Он сам обратился в Министерство. Говорил, что в доме происходит нечто странное. Что вы все меняетесь. Что это не просто семейная беда — это тьма, впитавшаяся в стены. Что это проклятие вашего рода. Иннис усмехнулась. — О, он и правда так говорил. Пару недель назад он был… другим. Слишком мягким. Слишком добрым. Слишком... человеческим. — А теперь? — ужас понемногу отступал, уступая место любопытству — Теперь он понял суть, — сказал Ирвин. — В этом доме нет места слабости. Мы живём так, как должны. Без иллюзий, без притворства. Я, перевела взгляд на мистера Блэкхилла. Его лицо было застывшим, как у каменной маски, но глаза… В них что-то мелькнуло. Мгновение. Сомнение. Воспоминание? — Мистер Блэкхилл, вы просили меня приехать. Что вы тогда чувствовали? Он поднял на меня глаза. — Я чувствовал, — медленно начал он, — что мой дом умирает. Что люди вокруг меня становятся чужими. Что мы... исчезаем. — И теперь? — мои вопросы были односложными, чтобы не напугать, а мягко подтолкнуть продолжать диалог.. Он сжал челюсть. — Теперь я знаю, что это... не болезнь. Это очищение. От его ответа в сердце растеклась печаль, неужели кто-то мог думать, что во тьме можно найти очищение. — Тогда зачем я здесь? — вложив в голос как можно больше удивления, спросила я. Он не ответил. За него ответила Меррон: — Потому что дом всё ещё сопротивляется. В нём остались трещины, где живёт свет. Он привёл вас сюда. Как спичку — в пороховой погреб. Холод прошёл по спине и мне пришлось откинуться на спинку стула, чтобы не выдать как содрогнулось мое тело. Это был не просто ужин. Это было предупреждение. Внутри у меня всё сжалось. Но мне необходимо было вернуться к диалогу. — Очищение? Вы называете это так? Злобу, холод, безразличие? Ирвин откинулся на спинку стула, сцепив пальцы. — Это ты называешь это злобой. Мы — честностью. Мы больше не прячемся за улыбками. За приличиями. Мы такие, какие есть. — Тьма — это не «честность», — ответила я. — Это отказ. Отказ от чувств, от сострадания. От света. — Свет слепит, — произнесла Меррон. — Но в темноте всё видно яснее. Было понятно, что словами переубедить их мне не удасться. Слишком давно они уже пребывали во тьме. Я повернулась к мистеру Блэкхиллу. — Вы просили о помощи. Я здесь. Позвольте мне сделать то, ради чего приехала. Он смотрел на меня, как будто разглядывал через стекло. Словно я была чем-то забытым, знакомым, но теперь ненужным. — Ты опоздала, — сказал он наконец. — Или, может быть, тьма просто был быстрее. — О чём вы говорите? Меррон поднялась, обойдя стол — плавно, бесшумно, как тень. — У тебя есть сутки. День и ночь. Чтобы выбрать. — Выбрать? — все что я чувствовала лишь отвращение к его словам, ничто и никто не сможет меня заставить принять и полюбить тьму. — Остаться, — сказала Иннис. — Принять то, чем стал наш дом, чем стали мы. И ты тоже станешь такой. Мы впустим тебя. — А если я откажусь? Финли усмехнулся — хищно, безрадостно. — Тогда тьма примет тебя сама. Она не терпит отказа. И не отдаёт тех, кого тронет. — Вы меня пугаете. — это было не совсем правдой. Вместо страха, гнев нарастал постепенно. Никто не мог меня заставить делать что-то против воли, ни люди, ни тем более проклятия - особенно темные. — Надеюсь, — мягко сказала Меррон. — Потому что страх — последний признак того, что ты ещё живая. Ни на такой ответ я рассчитывала поэтому я встала. Слишком медленно, слишком осторожно. Руки сжались в кулаки, но голос остался ровным. — Спасибо за ужин, — произнесла я. — Теперь мне нужно осмотреть дом. — Дом сам осматривает тебя, — прошептал Ирвин. Когда я вышла, двери за моей спиной сами закрылись. Без усилия, беззвучно. Но в этом движении было нечто окончательное, как будто замок повернулся внутри моего собственного сознания. Сутки. Всего лишь сутки, чтобы найти то, что ещё не поглощено. Или быть поглощенной самой. Задачка оказалась непростой, хотя у меня были проклятия и посложнее. Здесь все осложнялось тем, что хозяин поместья тоже был поглощен тьмой и никак не мог мне помочь. Придется действовать самой и начать мне стоило с коридора с портретами.