Убей меня позже

Щелчок двери был абсолютно ужасен – оглушительно громкий, резкий, режущий слух. И неважно было, заходишь ты внутрь или выходишь наружу. Ноги дрожали в обоих случаях. Астарион не знал, как держался, когда подкашивались колени. Впрочем, сейчас это было неважно. В голове стучала лишь одна мысль: беги. Прочь и как можно скорее. Сегодня Касадор был особенно зол. Эльф не знал, что стало причиной. Ошибка варщиков? Медлительность курьеров? Зачем гадать, если даже муха, севшая на ботинок, могла вызвать злобу? Неважно, кто виноват. Закон картеля был прост и понятен: страдает тот, кто первым подвернется. Сегодня первым был именно Астарион. Он понял все, как только переступил порог. В кабинете стоял душок, а на лакированном столе, отражаясь в глади, белела полоска. Астарион сглотнул. Он знал, что Касадор употреблял в двух случаях: когда настроение было на высоте, и когда оно пробивало дно. По одному лишь взгляду на босса все стало понятно. Касадор говорил быстро и сухо, словно переставлял фигуры на шахматной доске. А Астарион чувствовал себя самой тщедушной фигурой, трясущейся перед ликом могучего ферзя – он пешка, загнанная в угол. Пешка? Это полезная фигура. Вот только именно ее чаще других приносят в жертву для выгодных ходов. Касадор молчал, медленно раскачивая в пальцах хрустальный бокал. Его молчание было хуже криков. Крича, он отходил быстро. А если молчание затягивалось, это значило одно: криков будет недостаточно. — И это все? — Нужно время. Он слишком осторожен, — попытался оправдаться Астарион, о чем тут же пожалел. Резкий звук заставил вжать голову в плечи. Бокал со звоном грохнулся на стол. — Мой мальчик… Ты общался с ним уже восемь дней. Время? Касадор поднялся, но не сдвинулся с места. Замер. Вместе с ним замер Астарион. Этот звенящий голос был… Таким нежным. Излишне нежным. За нежностью Касадора чаще всего шла боль. — У меня нет времени на твои жеманные ухаживания! Ты хочешь, чтобы этот щенок добрался и до нас?! Да как ты смеешь заикаться про какое-то «время»?! Визгливый тон – почти фальцет – и ноты эти окутали вены льдом. Но еще холоднее стало от пронзительного звона, разнесшегося по кабинету. Прокатившись по столу, бокал с грохотом упал на паркет и разлетелся на осколки. За ним грохнули шаги. И прежде, чем Касадор оказался перед лицом, Астарион отметил, как один из осколков блеснул в руке садиста. Замах. Эльф зажмурился, готовясь к боли. В щеку? В грудь? В глаз? Никуда. Ничего не произошло. Медленно, молясь, чтобы это было страшным сном, Астарион открыл глаза. Касадор не исчез. Он был здесь, из плоти и крови – не эфемерный призрак из ночных кошмаров. И осколок был тут же, сверкающий, настоящий, наставленный острием прямо ему в лицо. — Я не буду резать это прелестное личико лишь потому, что оно еще пригодится. Я очень надеюсь, что оно пригодится. Слышишь ты меня, Астарион? И как он умудрялся вложить в это имя столько презрения? Из его уст оно звучало сродни обзывательству. Астарион кивнул. Осколок оказался в опасной близости от подбородка. Он выскочил из кабинета быстрее, чем того требовал этикет. Дверь захлопнулась, словно клацнула клыками. Бесконечный коридор – бархат, паркет, тусклый свет, и всему этому нет предела. Эльф перешел на бег, лишь бы поскорее сбежать отсюда. Впереди – цеха с тошнотворным запахом химозы. Но позади – истинный ад, обличенный не в огненные преисподние, а в просторный пышущий роскошью кабинет. «Домой. Просто домой». Цеха встретили глухим омерзительным «чавк». Этот звук заставил остановиться. По полу растекалась лужа, набежавшая из ржавых труб, а к ней примешалось что-то густое, черное, и липло к ногам, словно желало удержать. Должно быть, машинное масло. Астарион брезгливо дернул ботинком. Стены давили. Сырой бетон будто сдвигался ближе, захлопывался. Эльф спешил, стараясь скорее вынырнуть из мрака, но коридоры издевались, все петляя, петляя и петляя. Поворот направо, за ним – еще один. За годы работы Астарион научился проходить этот жуткий лабиринт. Вот только вместо желанного света, пробивающегося из-под ворот, его встретила глухая стена. Он попятился от нее, как от прокаженной. Свернул не туда? Ничего, он ведь найдет выход. Однако сердце от чего-то застучало быстрее, заставляя легкие сбиваться на каждом вдохе. Цех встретил сыро, в молчаливом забвении. И тут, где-то за толщей складских шкафов, что-то с гулом опрокинулось. Крик комом застрял в груди. Астарион не ожидал, что так испугается столь обыденного звука. Он дернулся к двери, но передумал. Метнулся назад, и снова дал попятную. Перед глазами лихорадочно мелькали провалы ходов. Где выход? Он не знал, почему паниковал так сильно. Не знал, почему страх заставлял теряться в пространстве. Не знал до тех пор, пока легкие не свело, выбив последние частицы кислорода, а сердце не пропустило удар, чтобы зайтись в бешеном ритме. Сейчас он умрет. С этой мыслью Астарион вцепился в ржавую трубу, и она со скрипом накренилась. Под лязг металла и собственные хрипы он рухнул на пол. Холодно. Мокро. И страшно. Воздуха не хватало, а горло сжали удавкой. Ладони тряслись, как в припадке. Собственный голос прозвучал надломлено и жалко, когда эльф выдохнул в потолок: — Только н-не сейчас… Но тело не слушалось. Астарион не был уверен в том, что до сих пор жив, ведь это больше походило на горячечный сон. Но он жил: дышал, как собака, и сердце билось так звонко, что сомнений не оставалось: это был не сон. Это была явь, с которой он сталкивался на протяжении долгих лет. Паническая атака была его верной спутницей. Он забился в щель между ржавыми станками, туда, где было темнее всего и пахло гнилью. Наплевать. Здесь он мог исчезнуть, став тенью, чтобы никто не видел его страх. Первая атака настигла его восемь лет назад. И с тех пор – снова и снова. Только тогда, восемь лет назад, он надеялся, что это пройдет. Что это слабость, усталость, случайность. Теперь же надежды не оставалось. Каждый раз, когда невидимые пальцы сжимали глотку, словно старуха с косой стояла прямо перед ним, он закрывал глаза и умолял, чтобы все прошло. И все для того, чтобы оно повторилось вновь. Металл вокруг переставал давить, но холод и запахи оставались прежними. Астарион медленно, почти инстинктивно, стал замечать детали – ржавые отверстия в станках, трещины на трубах, сколы краски. Сначала взгляд ловил хаотичные пятна, а затем он начал считать дырки, вырисовывающиеся в металле. Один. Два. Три. Примерно на счет «восемь» воздух, наконец, смог прорваться в грудь. Восемь. Сегодня это число преследовало с завидным упрямством. Восемь лет назад ему было восемнадцать – пора, когда жизнь открывает множество дверей, а солнце светит особенно ярко. Для Астариона в восемнадцать солнце погасло. Он помнил, как на него смотрел Касадор – по-собственнически, как нумизмат – на редкую монету. В первый день его новой жизни в картеле царило запустение и разруха. С тех пор здание изрядно обветшало и загрязнилось. А вот ужас остался прежним. Тогда он стоял в темной комнате без окон, жалкий, тщедушный, обняв себя руками, словно силился стать меньше. А вокруг пахло порохом, металлом и от чего-то – мандаринами. Этот запах он запомнил на долгие годы. Позже выяснилось, что это был любимый фрукт Касадора. — Твои родители были несговорчивыми. Очень жаль. Талантливые эльфы. Астарион молчал, сжав зубы до боли. Он все еще не верил, что их больше нет. — Но я ведь не злодей. Я понимаю, что ты попал под горячую руку. Это случайность. Несправедливость. И я готов это исправить. Он напоминал летучую мышь, свисающую с ветки вниз головой – такая же точеная вытянутая фигура. Полы плаща, как кожаные крылья. Астарион отвернулся, не в силах поднять взгляд. — Но сперва мне нужно знать, есть ли кто-то, кто может стать проблемой. Кто-то, кто будет мстить за маму с папой? Брат? Сестра? — Я один. Фраза иголкой кольнула грудь. — Тогда, может, кто-то близкий? Астарион судорожно сглотнул. Да. Он знал ответ. Его детство было поистине достойным. Любящая мать, понимающий отец, любая прихоть, исполненная по щелчку – из этого состояло счастье. Оно имело цвет слоновой кости и пахло изысканным парфюмом. Элитность была планкой, к которой Астарион стремился с юных лет. Но был в его жизни тот, кто вносил в этот пафос яркие цвета и пронзительный запах дыма. Его звали Леонард, но мальчик знал его как «дядю Ленни». И пусть тифлинг не мог затесаться в семью чистокровных эльфов, для Астариона он был самым что ни на есть родным. Ленни был из той породы, чей смех сотрясал стены, а в кармане брюк всегда лежало сладкое. «Не ешь много конфет, сынок. Они портят зубы». Но дядя Ленни не расскажет, так ведь? Он прошел долгий путь: с момента, как Астарион сидел на его плечах, до дня, когда эльф гордо поднял над головой студенческий билет. И каждый раз Астарион неизменно называл его «дядюшка Ленни», а окружающие дивились, откуда в голосе этого циника берется столько теплоты. — Мальчик, ты меня слышишь? Вопрос Касадора вернул из дум в реальность. Мужчина уловил замешку, и взгляд сделался пронзительней. — Ч-что ты сделаешь, если я назову имя? — О, я дам тебе шанс. Шанс? Он отпустит его? Астарион поднял взгляд. Впереди – крылатый кровопийца. Позади – глухая стена. Эльф вжался в нее спиной, но бетон был неподвижен. Папа всегда учил: умей думать о себе. «Ты у себя один, а других кругом много. Учись делать выгодный выбор». В эту минуту не существовало никого, кроме него и Касадора. И дядя Ленни стал невыгодным выбором. — Леонард Ваншейдт. Друг отца. Они вместе работали над делом о картеле. Касадор улыбнулся, как довольный котяра. Рука легла на растрепанные кудри, заставив отпрянуть и больно удариться о бетон. — Ты очень смышлен для своих лет, мальчик. Я обещал дать шанс. Все, что тебе нужно сделать – доказать слова делом. Ты поможешь найти его. Убедишь прийти сюда. Он не откажет тебе, так? Пол стал шатким, как волна. Астариона потянуло вниз и наклонило в сторону. Это было не то, что он ожидал. Он думал… Он… Просто сказать имя и забыть! Но это… — Я н-не могу… Я не… — Можешь. — Отрезал Касадор. — Рядом с тобой будут двое из картеля. На случай, если поступишь глупо. Пуля в затылок прилетит быстрее, чем ты успеешь моргнуть. А с ним мы расправимся и без твоей помощи. Ты понял? Астарион кивнул. Этот кивок стал отправной точкой панических атак. Этому кивку было восемь лет. Восемь лет ада, а в них, как мушки в янтаре – взгляды тех, чьи жизни он угробил в угоду себе. И ярче всех среди них сиял взгляд любимого дяди Ленни. Он привел его быстро и без колебаний. Он просто хотел быть свободным. А что любовь? Даже она прогнулась под всеобъемлющей буквой «Я». Астарион не знал лишь одного. Это не был шанс на свободу. Это был шанс на право сохранить жизнь. Адреналин отступал, сменяясь накатывающим опустошением, и тишину цеха прорезал сдавленный кашель. Черт возьми. Он всегда кашлял после паничек. Почему, даже когда все конается, ему не дают забыться? Астарион чувствовал себя абсолютно опустошенным. Выпотрошенным, будто всё вычистили скребком. Слабость была такой всепоглощающей, что даже мысль о подъеме казалась непосильной. Именно тогда он и услышал их. — А че он сегодня злой такой? Реально что-то в лабе приключилось? — Поверь, ничего смертельного. Без прекурсора остались. — Кого? — Ой, прости, снова я со своими терминами! Нам кислоту задержали на день, а без нее мы синтезировать не можем. — Варить типа? — Да. Сроки перенеслись всего на день, но Касадор разнервничался. Поджав ноги, Астарион отполз в глубь тени, но полоска света продолжала очерчивать мыски. Остаться незамеченным было невозможно. А предстать в слабом свете, тем более – перед ними – немыслимо! Лучше уж сразу похоронить свое достоинство. На секунду, когда эльф поднялся, мир поплыл. Пол опасно приблизился: Астариона покачнуло. Однако, когда двое вышли из-за поворота, их встретила привычная маска холодности – та, которую он научился показывать им каждый день. Они такие же, как и всегда: Далирия сжимала в руках то, что, должно быть, было учебником по биохимии. Она никогда не расставалась с ним. Поглощала страницу за другой. Иронично. Она всегда стремилась к познанию живых. Хотела помогать. И именно ее судьба заставила познать их, чтобы убивать. Петрас шел чуть позади, и выражение на его широком, будто вырубленным топором лице с глуповатого вдруг сменилось удивленным. — Аст? Ты че тут торчишь? Астарион выпрямился во весь рост, отбросив со лба выбившуюся прядь. Он открыл рот, готовый отпустить колкость, но его опередил короткий, сдавленный кашель. Далирия подошла ближе. Внимательные, слишком умные для ее возраста глаза смотрели оценивающе. Астарион отвернулся, но это не спасло от короткого: — Опять? Губа приподнялась, придав лицу презрительное выражение. Он ненавидел это. Ненавидел проницательность. Ненавидел эту немую жалость во взгляде. Вот только он знал, что все, на что способен перед лицом этих двоих – корчить гримасы и безобидно фыркать в их сторону. Астарион не мог по-настоящему ненавидеть тех, кого про себя (но вслух – никогда) считал братом и сестрой. — Что «опять»? Не надумывай, дорогуша. Я в полном порядке. В этот раз «дорогуша» прозвучало слишком жалко. — Ты дрожишь. — Здесь, знаешь ли, не курорт с палящим солнцем. И я бы предпочел как можно скорее убраться отсюда, что я и собирался сделать. — А че ты тут делал-то? Ну, конечно. Наивно надеяться, что эта дубина не станет задавать вопросы. — Докладывал Касадору о задании. А теперь, позвольте откланяться, я еду домой. Он попытался пройти мимо, но Далирия преградила путь. Строптивость на ее личике казалась до одури смешной. — Ну что ты на меня так смотришь? — У тебя снова была атака? — Даже если так – что с того? Мне не нужно сочувствие! — Это не сочувствие, братик. Мы просто не хотим оставлять тебя одного. Братик. Слово порождало смех. И почему эти двое увидели в нем старшего брата? Может, потому, что он никогда не показывал им слабость? Астарион делал вид, что не любит подобного. Все эти братско-сестринские отношения – сопли, да и только. Но от чего-то он упорно старался быть сильным. — Пойдем с нами. Заглянем в парк. Ты подышишь воздухом. — Мне не нужен ваш воздух! Мне нужно, чтобы меня оставили в покое! Голос сорвался, и это окончательно вывело из себя. А двое не отстали. Они оставались тут, стоя плечом к плечу. А сил сопротивляться не оставалось. — Не больше получаса, — выдохнул Астарион, направляясь к двери. — Эй, Аст, а почему эти панички вообще происходят? — Сколько лет должно пройти, чтобы ты запомнил: не называй меня «Аст». Коверкать мое аристократическое имя – кощунственно. Это было глупо. Но в то же время в этом было что-то «свое», непоколебимое. Парк у промзоны был не лучше завода – такой же грязный, тусклый, полный запустения и разрухи. Однако воздух тут был свежее. Легкие сжались, требуя кислород. Они уселись на старые качели, и Далирия закурила. Астарион скептично глянул на протянутую пачку. Тонкие, с шоколадом. Гадость, конечно. Сигареты – удел «простолюдинов». Слишком дешево, слишком неэстетично. И все же пальцы медленно потянулись к коробке. Изредка, раз в несколько месяцев, он позволял себе этот грязный способ заглушить стресс. — А че у тебя там с этим, с рыжим? — Петрас прервал молчание, легонько качнувшись на ржавых цепях. — Продвигаешься? — Не лезь туда, что тебя не касается. Твое дело – развозить товар, а не копаться в моих заданиях. — Да я же спросил просто! Интересно ведь! Каков этот рыжий? Крутой, наверное? Я слышал, что он умный типа. Астарион выпустил струйку дыма. Пальцы смяли кончик сигареты. — Крутой? Да он напыщенный позер! Как думаешь, нравится мне целый вечер притворяться, что мне интересны его дешевые остроты и манера смотреть на меня так, будто я десерт, который он вот-вот собирается съесть? — Он че, педик? — с простодушным любопытством протянул Петрас. — О-о, будь он просто педиком! Он думает, что его чарам подвластны все. Играет в денди, который думает, что весь мир создан для его развлечения. Далирия усмехнулась, взглянув на эльфа, как на глупого ребенка. — Братик, ну ты же сам… По обоим полам. Ты ведь как-то говорил, что… — Это иное! Не смей даже сравнивать! — отрезал Астарион так резко, что Петрас вздрогнул. — Такие, как я, не желают поддаваться пресловутому выбору и упускать половину удовольствия. Это вопрос вкуса и утонченности. А такие, как он…  Да у него просто зудит в одном месте, как у дешевой куртизанки! — Откуда тебе знать? Вы ведь виделись пару раз. — О, поверь мне: я знаю. Не знаю только, за что небеса подкинули мне это рыжее чудовище! Потушив бычок, Далирия повертела его в руках, а затем тише обычного произнесла: — Ох, братик… Я не знаю, за что тебе всё это. Ну, в принципе. Ты, конечно, колкий немного и тот еще сноб, но в остальном… Скрипнули качели. Лицо эльфа исказилось, но он тут же спрятал эмоцию за маской. За что? Наверное, такие как он не должны спрашивать подобное. Может, за то, как он предал дядю Ленни? Не потому, что это был единственный выход, а потому, что так было проще. Может, за то, сколько жизней он загубил, приводя одну жертву за другой? А может, за то, что червоточина была и раньше, задолго до того, как на порог дома ступила нога хозяина? И его накрыло снова. Но не паникой, а памятью. Раз. Он стоит на школьном дворе, отгородившись от шумной толпы сверстников. Невысокий, чрезмерно курчавый, но уже – с непоколебимой верой в свою исключительность. — Астарион! По асфальту шуршит. Опустив взгляд, эльф видит бумажный самолетик и морщится так, будто под ноги вылили помои. — Пошли с нами! — С вами? Ха, мое общество не состоит из оборванцев со двора! Ботинок впечатывает самолетик в асфальт без колебаний. Два. Еще в старших классах он научился использовать внешность как оружие. Девушка с влюбленными глазами пишет стихи. Что-то об алых глазах, луне и прочей дребедени. Иной раз ими завалена вся парта. Он принимает обожание как данность. Флиртует, водит за нос, а однажды, устав от этого, затаскивает в пустую аудиторию. Все происходит быстро, холодно и цинично. Поправляя манжету, он бросает ей, запыхавшейся и счастливой: — Надеюсь, ты понимаешь, что это ничего не значит? То есть, посмотри на себя и посмотри на меня. Не строй иллюзий. Ее глаза стекленеют за миг. А в нем – ни капли сожалений. В этот момент Астарион чувствует пьянящий прилив власти. Три. Кабинет отца с тусклым светом бра. Тихий бархатистый голос: — Законы, сынок, пишутся для не для всех. Их пишут те, у кого есть власть, чтобы контролировать тех, у кого ее нет. Ты всегда должен быть на стороне властных. Должен быть выше остальных. Астарион улыбается и кивает. Взятки, подлог, манипуляции – инструмент на пути к вершине. Он пользуется каждым. Он станет не просто адвокатом. Владельцем фирмы. Депутатом. Тем, кто смотрит свысока, потому что может себе позволить. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Этот список мог продолжаться очень долго. За что? За то. За то, что с самого начала и по сей день он был тем, кто сделает все ради себя. Он снова оказался в парке. Ржавый металл качели под пальцами был ледяным. Далирия и Петрас смотрели на него, ожидая ответа. Астарион оттолкнулся от стойки, выпрямился во весь рост и отряхнул ладони. — Не неси чушь, — голос прозвучал глухо, без привычной язвительности, почти плоским. — Ты ничего не понимаешь. Никто из вас ничего не понимает. И, развернувшись, эльф пошел прочь, оставив их одних в наступающих сумерках. Он шёл, чувствуя на спине растерянные взгляды и тяжелый, неподъемный груз правды, которую он так и не смог произнести вслух. Он не был хорошим. Раньше он пользовался своим телом, как уловкой. Теперь им также пользовались другие. Он унижал и властвовал, а теперь был втоптан в грязь. Все это не было злым роком. Это было наказанием. И встреча с Тироном – тоже. Она – словно зеркало, в котором он видел собственные грехи. Астарион знал это. И это было еще более отвратительно.