Убей меня позже

Смешно. И чуточку презренно. Рыжик влюбился, точно слепой котенок. Надо же. Какой наивный. Астарион не подозревал, что все произойдет так быстро. От приторности комплиментов до сих пор сводило скулы. Хотелось сплюнуть. Слишком гадко. Эльф привык к собственной фальши, но от чего-то в этот раз было особенно гнусно. Улицы пустели, но за спиной тянулся длинный шлейф огней, превращая город в неоновую реку. Астарион поднял воротник. Не терпелось попасть домой. Но вдруг – звонок. Звонкая трель смешалось с гулом трассы. На экране вспыхнуло: «Касадор», и холодные пальцы еще сильнее заледенели. — Да, хозяин. На том конце трубки прозвучало ласковое: — Мой мальчик. Задерживаться после свиданий – дурная привычка. — Мы закончили лишь недавно, — начал было эльф, но тут же осекся. Касадор никогда не терпел оправданий. — Любопытно. Так некрасиво утаивать новости, которые пробуждают мой интерес. Жду тебя в кабинете. И лучше поторопись. Раздались гудки: резко, без прощаний. Астарион сжал зубы. Все, о чем он мечтал – теплая ванна и вечер с книгой – стало таким далеким. Вместо этого его ждал картель, холод цехов и пронизывающий взгляд Касадора. Эльф не здоровался ни с кем – ни с орком на КПП, ни с курьером у входа. Каблуки глухо отстукивали по асфальту. Как только он вошел, в нос ударил едкий запах. Эльф скривился. Интересно, эти отребья проводили хоть день без шмали? Он шел быстро. Думал: чем быстрее, тем лучше. Нужно доложить все четко, без замешек, и наконец-то отправиться домой. Астарион так глубоко погрузился в мысли, что, когда скрипнула дверь, не удержался и вздрогнул. А когда эльф обернулся, мурашки на спине стали ощутимей. По полу расползлись три длинные тени. — А кто это в таком виде пожаловал? Пиджак, шарфик. Прям модель с обложки! Ленни. Барни. И Грег. Его личные демоны, делающие ад еще более кромешным. — Прохладно, — не поворачиваясь, отозвался Астарион. Трое преградили путь, но он отпихнул одного плечом, за что тут же получил язвительный смешок в спину. — А-а, прохладно ему! Парни, подогреем эльфика? От сального смеха задрожали руки. Не люди, а настоящая скотина. Причмокивают точно, как свиньи, пожирающие помои. — Ну куда же ты, красавчик? Астарион оскалился. — Я не собираюсь тратить на вас время. У меня встреча с Касадором. — С Касадо-ором, — передразнил Ленни, ища поддержки. Товарищи загоготали. — Думаешь, раз босс тебя ценит, можешь нос задирать? Да ты ж не больше чем шлюха. А шлюхам надо выполнять свою работу. Стиснулись зубы. Едкое ругательство не заставило обернуться. Но заставила рука – тяжелая, шершавая – что крепко вцепилась в ткань пиджака. По спине тут же прошелся холод. — Не трогай меня. — Глянь, глянь, как злится, да? А руки трясутся. Боится. — Боится, — повторил Грег. — Скажи, страшно? Воздуха не хватило, но это был не страх. Это был ледяной ужас. Те же слова. Тот же смех. Все повторялось из раза в раз. Астарион дернулся, но Ленни не отстал. Резким движением он рванул эльфа назад, и тот почувствовал, как спина прижимается к массивной грудной клетке, и голос проворковал в самое ухо: — А страшно было, когда я тя в подсобке зажимал? Помнишь, а? Ладонь по-собственнически опустилась Астариону на живот. Кожу обожгло. Эльф дернулся, как от огня. Он не видел, что творилось рядом: отпрянул, и на пол с грохотом полетели коробки. По бетону рассыпались пробирки и колбы, и звон их смешался с диким ржачем. — Ну че ты, блядь, как девчонка? Астарион не понял, в какой момент начал пятиться. Волосы растрепались. Перекосились лацканы. От маски аристократа не осталось и следа. Он боялся. По-настоящему. — Я сказал: н-не трогай! Однако Ленни сделал шаг. За ним — еще один. После этого все произошло слишком быстро. Астарион метнулся, но рука преградила путь. На горле тут же сомкнулись тиски чужой ладони. Как тряпичную куклу, эльфа впечатали в стену, и рожа Ленни сделалась самодовольней. — Не люблю я вот эти выебоны. Его кожа была жаркой, липкой от пота. Но хуже всего были его глаза. Почти черные из-за зрачков, они смотрели впритык, и в них не было ничего, кроме тупой животной жажды. Пахло травой, потом и чем-то кислым. Астарион почувствовал, как пустеет голова. Он знал: сознание отключалось. Лишь бы не было Ленни. Лишь бы не было боли. Лишь бы он не ощущал себя грязным телом. И, когда вздернули водолазку, в почти опустевшей голове вдруг проблеснуло: нет. Не сейчас. Не снова. Эльф не понял, как это произошло. Ленни навалился. Слышалось дыхание, шорохи и томный шепот. А затем дернулась рука. Астарион не понял — чья. Все кругом смешалось в неясный ком. Только было слышно, как хрипло вскрикнул Ленни. Брызнуло горячим. Лишь опустив взгляд, Астарион понял: это была его рука. Водолазка быстро пропитывалась кровью. Не своей — чужой. Из брюшины Ленни торчала рукоять кинжала. Астарион не помнил, как выдернул оружие. Не помнил, что кинулся бежать. Помнил только, как глухо гремело сердце, а чужая кровь постепенно застывала. Он был в панике, но это не было панической атакой. В приступах он не помнил ничего, кроме жуткого страха смерти. Сейчас он помнил слишком отчетливо: он ранил. И хрипы Ленни до сих пор раздавались в ушах. Он опомнился, лишь когда уперся лбом в дверь Касадора. Было тихо. Даже капли из труб звучали оглушительно. Он доложил коротко и по фактам: расположил, влюбил, втерся в доверие. Касадор улыбался и выглядел довольно. Так смотрят на пса, который послушно приносит мячик. Он смерил эльфа взглядом, сухо спросил: «Устал?» На ответный кивок Касадор улыбнулся и указал на дверь. На сегодня он был свободен. И, выходя, Астарион чувствовал, как за ним тянется шлейф из крови. Водолазка прилипла к телу. И тогда на смену ужасу пришло настоящее отвращение. Скорее бы помыться и стереть с себя это грязное чувство. А в следующий миг щеку пронзила боль. Тяжелый кулак почти сломал скулу. Астарион согнулся, но не закрыл глаза. Перед взором стояли две пары ног. — Блядина! А ну иди сюда! Ему не дали передышки. Толчок опрокинул на бетон, и бок пронзила боль. Засаднили ребра. — Ты убил его! Слышишь, да?! Чтобы подняться, хватило секунды, но ее было мало для того, чтобы увернуться от захвата. Астариона прижали к стене, и Барни визгливо вскрикнул: — Окочурился Ленни. Понимаешь?! Всю подсобку кровью засрал! И это ты сделал! Ты! Алые глаза широко распахнулись. Ленни умер? Нет, он издох. Как крыса, сгнившая в водостоке. Астарион сжал кулаки, и невесть откуда возникли силы вздернуть подбородок. Собственный голос показался чужеродным. — Это была самозащита. — Самозащита, — Барни сплюнул. — Ты за нее ответишь. Понял, да? В темноте что-то сверкнуло. С ужасом эльф понял, что к щеку поднесли стилет. — Говорят, шлюхам шрамы к лицу. Показывают, что бывалые. Астарион фыркнул, гордо, презрительно, а внутри все дрожало и сворачивалось в узел. — Испортишь лучшее личико в арсенале Касадора? Поверь, он такое не простит. — Верно стелешь. Но кто сказал, что это будет лицо? — На твоей тушке есть места, которые Касадор не увидит. Они переглянулись, и в груди оборвалось. Астарион вжался в стену, чувствуя холод металла, и вокруг не осталось ничего, кроме темноты, двух жутких рож и тонкого стилета. Мир сжался до точки – блестящей, как зрачки. Должно быть, он визжал, ведь голос после этого был сорван напрочь. Астарион не думал, что способен на такое. Он был в аду, и если ад состоит из девяти кругов, в ту ночь его вели по всем. Его держали. Он вырывался – должно быть, вырывался. Синяки на плечах повторяли форму чужих пальцев. Было холодно. Холод поглощал. Это продлилось до первого прикосновения. Стилет вонзился в мясо без колебаний. Он не просто пронзил тело – он разорвал его изнутри, превратив плоть в оголенный нерв. Эльф думал, что его зарежут. Надеялся — лишь бы так. Но вместо того, чтоб вогнать лезвие глубже, им повели между лопаток, и спину прожгло огненной дугой. Он задыхался – и мир окрасился в белый. Не в красный, не в чёрный, а в ослепительно-белый, как лампа на допросе. В белизне звуки густели, и мир плыл, как горизонт в адском зное. Он пытался найти опору в памяти, в ненависти, в образах далеких лиц – но боль стирала все подчистую. Не оставалось ни мыслей, ни прошлого, ни будущего. А стилет все вонзался и вонзался, раздирая спину на множество кусков, и по щекам текла горячая влага. Его бросили, как ненужный хлам. Отпустили, и он рухнул на пол, не в силах смягчить падение. Звук шагов сливался с гулом в ушах, и вокруг стоял лишь один тошнотворный запах – собственной крови. Он лежал, уткнувшись лицом в пыль, и до сих пор не верил. Встать? Тело не слушалось. Он оттолкнулся локтем, и по спине разлилось пламя, вырвав сдавленный крик. Эльф вновь уткнулся в пыль, и первой мыслью было одно: он ничтожность. Надменность распалась, обнажив его: дрожащее, испачканное в грязи существо, брошенное в темном углу цеха. И, когда-то аристократ, а теперь — избитая собака, он пополз к хозяину. К единственному, кто мог… Успокоить? Защитить? Он не знал. Но разве это важно? Это был акт капитуляции, не скрывающий ничтожность. Он смог подняться, но мир кругом плыл. Эльф чудом добрался до двери, толкнул плечом – и рухнул внутрь. Касадор у окна неспешно повернулся. На секунду в комнате стало тихо: слышно было, как где-то капает вода. — Мой… Мальчик, — звучало мягко, почти певуче, — как ты выглядишь… Фраза вырвала из горла унизительный всхлип. — Они… Он-ни… Астарион попытался расправиться, но спина горела. Хрипло дыша, он опустился на колени. — Это они… Это… — Тише, тише. Каблуки прозвучали, как метроном. Так же ровно на пол падали капли крови. Касадор постоял с секунду, затем опустился, и пальцы легонько приподняли лицо эльфа за подбородок. — Посмотри на меня. Астарион не поднял взгляд. Он вложил лицо в его ладонь и закрыл глаза. Пес пришел просить защиты. — Кто это сделал? Эльф выдавил имена. Рука не дрогнула, но было слышно, как Касадор выдохнул чуть громче. До этого мягкий голос вдруг сделался стальным. — Не волнуйся, мой мальчик. Они будут наказаны. — К-как… — Ты их больше не увидишь. Астарион не понял, о чём шла речь. Дошло внезапно, но облегчения не было. Вместо этого он ощутил зудящую пустоту. Касадор встал. Шаг. За ним – еще. Он обошел эльфа, и взгляд его уперся в искромсанную спину. Астарион не видел – он почувствовал кожей. — Безмозглые отродья, — процедил хозяин, — испортили такое чудо природы… Кожи коснулись без предупреждения. Сперва палец петлял между разрезов, аккуратно, почти не касаясь. Но вдруг – вспышка. Касадор, не дрогнув, провел подушечкой по одной из ран, чуть надавив. Астарион взвизгнул от боли. — Мой бедный, бедный мальчик. Касадор отстранился. Однако вместо того, чтобы отойти, он шагнул ближе, и рука вдруг опустилась на серебристую макушку . Он надавил, и голова, и без того склоненная к полу, опустилась ниже. Унизительно. Стыдно. Впрочем, куда хуже? И тут, словно в утешение, пальцы сжали кудри и потрепали за ушами. Хороший пес. Послушный и жалкий. — Тебе нужно отдохнуть. Ты измучен и разбит. Отправляйся домой. Раны затянутся за пару дней. Астарион вздрогнул. Пару… Дней? Он не видел, что творилось на спине, но боль – должно быть, самая сильная в его жизни – говорила, что счет шел не на дни, а на недели. Впервые за все время эльф поднял взгляд. Его встретили глаза – грустные, нет спору. Ну куда важнее было выражение в их глубине. В них не было ни капли сострадания. — П-пару д-дней? Наконец, Касадор отступил и подошел к окну, куда уставился в задумчивости. Лицо – чуть вздернуто, руки – за спиной. Он был спокоен – не по-людски спокоен, и от этого к горлу подкатил комок. — Я понимаю: ты в шоке, тебе больно и ты страдаешь. И я вхожу в твое положение, дитя мое. Но и ты войди в мое. Разве мы можем остановить все, что делаем, на больший срок? Особенно теперь, когда наш рыжий бес влюбился? Астарион смотрел не мигая, и на секунду даже боль отступила. «Разве мы можем?» А разве может... Он? Разве может он со спиной, растерзанной в клочья, натягивать маску цинизма? Разве может он, втоптанный в грязь, смотреть на мир свысока? Суть слова «отдохни» врезалась в мозг, как лезвие ножа. Здесь не было заботы. Это была отсрочка. И тогда Астарион впервые за несколько лет почувствовал, как в присутствии Касадора рушится последняя часть достоинства. Долго – может, уже несколько лет – он не позволял этого при других. «Долго» продлилось до сегодняшнего дня. По его по лицу побежали слезы. — Я… Я н-не… Н-не… — Говори громче, Астарион. Я не люблю, когда ты мямлишь. — Я не смогу! Касадор повернулся, и бровь приподнялась. — Прошу прощения? — Я не смогу! Я не готов! — Ты просто устал. Нужно отдохнуть и… — НЕТ! — Астарион не представлял, откуда взялось столько дерзости. — Я НЕ ПОЙДУ! Тишина была звенящей. Касадор смотрел не отрываясь, а Астарион не видел ничего. Комната подернулась пеленой из-за застлавших глаза слез. Цокнули каблуки. Послышался шипящий звук, и комнату наполнил аромат табака. Касадор спокойно закурил. Астарион чувствовал, как плечи бьет крупная дрожь. — Пожалуйста… Я сделаю все, что угодно… — Все, что угодно? — Повторил Касадор. Эльф кивнул. — Тогда делай то, что должен. Слезы текли сами по себе. Не осталось ни ярости, ни страха, ни отчаяния. Лишь ледяная, бездонная пустота. Руки разжались. Эльф молча закрыл глаза. Ему не принадлежало даже собственное отчаяние. И теперь он сидел здесь, на полу, в роскошном кабинете, такой грязный, жалкий, и знал: сколько бы дней он не оказывался в этом месте, сегодня был самый ничтожный раз. Он сидел, и за окном просигналила машина. А внутри – пустота. В ней звук клаксона разлетелся эхом. Как в сыром цеху. Прямо как крики, когда резали спину. Эльф поднял взгляд. Касадор дымил сигарой. Астарион понял: все будет так, как он сказал. Обидчиков не станет. А сам он по прошествии двух дней будет улыбаться, сидя в кафе, название которого даже не запомнит. В этих стенах все происходит так, как говорит Касадор. Когда он встал, ноги дрожали. Эльф оглянулся в последний раз. Алые портьеры. Мраморный стол, кипы бумаг. Астролябия, пресс-папье и винтажная пепельница. Все как всегда – и завтра будет так же. Через неделю. Через месяц. Через год. А на полу – темный след от собственной крови. Хромая, Астарион пошел прочь. В квартире пахло лавандой. А он вонял кровью. Пальто было сброшено прямо на пол. И прежде, чем Астарион успел остановиться, руки сдернули водолазку. Эльф повернулся к зеркалу и уставился на то, во что превратилось собственное тело. Его спину – от лопаток до талии – рассекали круги. Один внутри другого, они уменьшались к центру, и их изгибы пересекали грубые насечки, словно круги пытались пришить к коже стежками. Местами разрезы утопали в плоти на несколько сантиметров. В этих местах кожа сделалась багровой. Спина будто трескалась от крови. Астарион скрючился, и его вырвало на месте. Он стоял, опираясь о колени, и тело трясло от новых спазмов. Рвота осталась на полу. Там же темнела пара капель крови. Он добрался до кровати, упал в нее лицом и лежал так часами. Как выяснилось впоследствии — и все оставшиеся дни. То сон, то явь. То ночь, то день. Эльф не помнил, что происходило. Он просто лежал, а за окном, кажется, лил дождь. А может, светило солнце. Может, это снилось. Все смешалось в сплошную муть. Казалось, его звали. Когда звал Касадор, эльф вздрагивал и открывал глаза. Вместо хозяина его встречала крепость из подушек. Иногда же раздавался иной голос – хриплый, мурлычащий. Астарион думал, что он похож на голос Тирона. Писал ли Тирон? А может, да. Наверное писал. Он ведь не замолкал ни на день. Или это все же снилось? Астарион и забыл, как мерзко пахла кровь. Лишь этот запах заставлял подниматься. Он брал перекись и нещадно лил на раны, взвывал не своим голосом и возвращался назад. Во сне боль ощущалась легче. В холодильнике кисло молоко, и на полу в прихожей запекалась рвота. Никогда в жизни квартира Астариона не выглядела столь ужасно. «Астарион, дитя мое, надеюсь, ты в порядке. Как бы мне ни хотелось дать тебе время, вынужден сообщить, что нужно работать. Завтра компанию тебе составит Шедоухарт на случай, если станет плохо». А он ведь начал думать, что это дурной сон. Сообщение от Касадора вернуло в реальность. Прошло два дня? Шедоухарт на случай, если станет плохо? Смешно. Эта стерва будет следить, чтобы он выполнял работу. Не отдавая себе отчета, Астарион открыл переписку с именем «Тирон». Астарион, [24.05.2017 18:03]: Радость моя, не смей обижаться. Погряз в работе. Но завтра я хоть весь день могу быть твоим Интересно, когда в последний раз он был не чьим-то, а своим? Ответ пришел быстро. Тирон, [24.05.2017 18:05]: Вот это да. Неужели прием у королевы затянулся? На язвительный ответ сил не хватило. К его счастью, Тирон предложил сам: Тирон, [24.05.2017 18:06]: Раз так, давай увидимся завтра. Можем сходить в «Чайный домик». Там нереально вкусные медовики Тирон, [24.05.2017 18:06]: А я о медовике мечтаю уже пару дней Дальше была давно знакомая пьеса. Астарион вымылся впервые за три дня. Тональник замаскировал тени. Облегающая одежда казалось пыткой, и выбор пал на свободную рубашку. Светлая, конечно, что проблематично, но спина была забинтована с особой тщательностью, а значит, следов не будет. В этот день Шедоухарт глядела пристальнее, чем обычно. Знала ведь, – наверняка – но ничего не сказала. Она никогда не говорила. В этот раз Астарион не подтрунивал, а шел молча, позволяя провожать до места встречи. Раз хочет убедиться – пускай. Ему было безразлично. Витрина отражала улицу – дождь, зонты, спешку. А за стеклом – он, притихший, едва живой. Астарион пришел, как и договаривались, выбрал место в конце зала и забился в угол. Пить не хотелось, но он заказал кофе. Просто так – для виду. Тирон появился через десять минут. Он улыбнулся фирменно, хитро, но с неприкрытой лаской, и на душе сделалось тошно. Он был такой живой. Такой беспечный. Интересно, он когда-либо испытывал боль? — Ну привет, дорогуша. Астарион улыбнулся, и резко стало больно. Спину будто прижгли топленым воском. Казалось, организм противился скрывать боль за улыбкой. — Ты сегодня рано. Обычно тебя ждать приходится, — Тирон присел на диван напротив. — Может быть, сегодня особенный день. — Я его в календаре отмечу красным. Он бросил это почти всерьез, и от того фраза прозвучала, как шутка, которой никто не рассмеялся. Они болтали о новинках моды и обновлении гардероба. Обсудили, почему экранизация «Сияния» вышла неудачной. Казалось, все было как всегда. Однако, когда Тирон листал меню, от Астариона не ускользнуло, как он быстро, почти незаметно поднимал глаза. Наблюдал. Сжав зубы, эльф выпрямился. Больно – адски больно. Но боль – не повод показать, что с ним что-то не так. Не снимая улыбки, он проворковал: — Значит, из здешнего меню ты рекомендуешь медовик? — Ага, — бросил Тирон, — тебе взять? И снова – взгляд. Астарион чуть вздернул бровь. — Ты сегодня так тщательно рассматриваешь меня. Любуешься? Юноша не растерялся. — Возможно. Я, может, соскучился. Он улыбался, но глаза были холодными. Именно так выглядят глаза того, кто чует отчетливый запах лжи. Беседа как бы клеилась, но была бутафорской. Астарион понимал, что постоянно теряет нить. Тирон говорил, а он кивал, как болванчик, и стыд от собственной глупости смешивался с болью. Почему так больно? С каждой минутой саднило все сильнее. Стало жарко. Он понял – от спины. А в следующий миг внутри оборвалось. Астарион теснее вжался в спинку дивана. Липкий пот смешивался с густой и слишком жаркой влагой. Его рубашка пропитывалась кровью. А Тирон, как на зло, не отводил взгляд. — Ты… В порядке? Астарион покашлял. — О-о, прошу извинить. Я, видимо, простыл на днях. Знаешь, легкие у меня слабые. Любая простуда – и я страдаю от одышки. — М-м, — протянул Тирон. Несколько секунд он теребил салфетку, а затем, не глядя на эльфа, поднялся и бросил. — Я в туалет на минуту. Астарион кивнул. Он проследил, как Тирон идет в направлении уборной, и, как только тот скрылся за углом, потянулся к лопаткам. Липко. Горячо. Эльф поднял руку и увидел кровь. Нет. Только не сейчас. Не перед десятком лиц, а главное – этим ехидным веснушчатым лицом. Если Тирон увидит… Снова будет жалость — а он ведь и так знает. Он ничтожен. Напоминали сотни раз. Однако сейчас эльфу казалось, что он вновь сожмется на полу, как раздавленный червяк, то в этот раз уже не встанет. Ничтожность – вот и все. Его мысль оборвалась слишком резко. — Что это? Астарион вздрогнул и медленно повернулся. Он не понял, когда Тирон подошел. Тот не пошёл в туалет. Просто сделал круг. Когда заговорил, уже был за спиной. — Т-ты… — Я спросил, что это. Пальцы сжались на коленях. — Ничего серьезного. Не стоит разводить драму. — А на самом деле? — Я просто порезался. — Порезался, — повторил Тирон. — Ага. Понял. Рука схватила молниеносно. Астарион попросту не успел увернуться. В плечо вцепились, и эльф, шипя, извернулся всем телом. — Не смей меня трогать! Ладонь стегнула, но Тирон не отпрянул. Это порождало панику, смешанную с гневом. — Я сказал: не трогай! Убери руки! — Замолчи. Эльф остолбенел. Никогда прежде Тирон не позволял себе разговаривать так. Астарион поднял взгляд. Глаза напротив были сухими, но на лице, плохо скрытый холодностью, был виден… Страх? И голос, обычно мурлыкающий, прозвучал чужеродно. — Пошли со мной. За ними следили. Разлетались шепотки. Бариста тифлинг что-то говорил своему напарнику. А Астарион… Просто шел. Он мог вырваться. Мог дать пощечину. Мог упираться, рваться и кричать. Но он шел. Нехотя, с ненавистью ко всем, но не сказав ни слова. Они быстро приближались к уборной. Втолкнув эльфа внутрь, Тирон повернул замок. В тесноте от дыхания становилось душно. Астарион отшатнулся, но уперся в стену, а юноша сделал шаг, сократив и без того ничтожное расстояние. — Покажи. — Если ты думаешь, что будешь держать меня в плену в туалете и это сойдет тебе с рук – ты глубоко ошибаешься! Астарион осклабился. Из зеркала напротив смотрело отражение: взъерошенный, с плохо скрытыми синяками и глазами, что блестели, как у психа. Интересно, у него жар или он правда сходит с ума? — Ты пришел в крови и думал, что я забью? — Не лезь в это… — Астарион. Или ты показываешь мне спину, или я посмотрю сам. Эльф не знал, что этот голос мог звучать так строго. Злобы не было. Была решимость и нечто плохо уловимое, но напоминающее горечь. И тогда впервые за три дня в душе что-то робко шевельнулось. Астарион понял, что наконец-то чувствует что-то кроме тотального «плевать»: черную жгучую ненависть. Он ненавидел себя, Тирона, и весь мир, ведь все они заставляли унижаться. Он так устал доказывать, что не жалок. И все это было так бесполезно. Эльф медленно повернулся. И, когда ткань приподнялась, наполняя воздух запахом железа, с губ Тирона сорвалось тихое: — Блядь… Раньше он не матерился в присутствии Астариона. Больше Тирон не проронил ни слова. Он просто смотрел. Был ужас. Было отвращение. Но хуже всего было понимание, что зародилось в его глазах, когда открылись раны. — Кто это сделал? — Не твое дело. — На работе? — З-заткнись! — Голос сорвался. Приказ прозвучал слабее, чем хотелось. — Ну конечно, я не сомневался… Ты н-не черный финансист, да? Все же Тирон заикнулся. Его голос дрогнул, и это стало спусковым крючком. — Я СКАЗАЛ, ЗАТКНИСЬ! НЕ СМЕЙ КО МНЕ ЛЕЗТЬ! Отшатнулись оба: Астарион с такой силой, что влетел в раковину, Тирон – медленно, отступая шаг за шагом. Глаза жгло, но эльф не позволил себе заплакать. Тирон оперся лбом о зеркало. Так они и стояли – спина к спине, и между ними, в тесном пространстве, витала тяжесть невысказанных слов. — Это… Кто-то обрабатывал? Астарион облокотился о раковину, так, что спина отразилась в зеркале рядом с Тироном. Тот видел все, но было плевать. Зачем скрываться, когда ничтожность выставили напоказ? — Я… Сам обрабатывал. Тирон не обернулся, но Астарион услышал, как он судорожно вдохнул. — От тебя пахнет кровью. «Кровью, да. Я весь в крови» — Так нельзя… Астарион не отвечал вслух. Тирон говорил и, каждый раз не получая ответа, сжимал кулаки так, что белели костяшки. После очередной паузы он обернулся – не выдержал – и тихо, почти сдавленно произнес: — Тебе надо к врачу. — К врачу? Астарион усмехнулся. Абсурдно! Что он скажет? «Добрый вечер. Я проститутка наркобарона и мои коллеги порезали меня в картеле!» — Ну давай, возрази! Скажи еще, что справишься сам или что тебе плевать! Нам нужно в больницу! — Я не поеду. — Почему? Астарион не видел лица юноши, но в голосе того слышалась такая мольба, что видеть было и не нужно. Все же эльф повернулся. Тогда он увидел – это была не жалость. Это был настоящий страх. — Я… — Начал эльф. Пальцы задрожали. — Ты прав, я не финансист. И таким, как я, лучше не показываться в больницах. Тем более в городских. Тирон не задал вопросов. Он опустил взгляд, поднял ногу, переминаясь. Подошва со скрипом оторвалась от пола. Кажется, кто-то разлил газировку. — Я понимаю, — вдруг согласился юноша. — Но оставлять все так нельзя. — И что ты предлагаешь делать? Вопрос походил и на язву, и на просьбу. Тирон снова отвел глаза, и губы его сомкнулись в линию. Когда нервничал, он походил на провинившегося школяра — а он нервничал. В следующий миг Астарион понял, почему. — Я… Живу в получасе езды… Это звучало так неуверенно, что не верилось ушам. Тирон Дитрих, наглый мошенник, в свое время всполошивший криминальный мир, колебался? Карие глаза на секунду закрылись. А далее произошла разительная перемена. Тирон моргнул, выпрямился, как по команде, и с его лица будто сдернули пелену. Затуманенный взгляд сделался четким, и ростом юноша, кажется, стал выше – распрямил плечи и вздернул подбородок. Имя, сорвавшееся с его губ, звучало как рапорт. — Гейл. Астарион не понял. — Гейл работает в НИИ. Некоторые из коллег параллельно работают в больнице. Он мог бы помочь. Анонимно и без вопросов. Эльф нахмурился. Гейл? Занудный брюзга с замашками няньки? Ни за что. — Ты хочешь доверить меня абы кому? — Я хочу, чтоб ты не умер. Повисла тишина. Астарион прикрыл глаза. Спину вновь пронзила боль, но еще сильнее, куда-то под кожу, в самую суть попали слова: чтобы ты не умер. Без нежности, без сочувствия – просто констатация. Протест получился слабым, лишь для факта: — Оставь меня в покое. Он знал: Тирон не подчинится. Тот и вправду покачал головой. Сил спорить не осталось, и Астарион устало выдохнул себе под нос: — Делай что хочешь. Но не смей меня жалеть. Пока Тирон листал номера, эльф смотрел вперед, но ничего не видел. Где-то хлопнула дверь. В соседней комнате открыли кран. Он сел, упершись о стену, и каждое движение отзывалось болью. Было страшно вдохнуть слишком глубоко. Гейл не ответил, и Тирон тихо выругался. Астарион украдкой поднял взгляд. Юноша нервно мерил углы. При остановках нога отбивала неровный ритм. Он был живой, такой неспокойный – слишком чуждый в его полумертвом обществе. Рыжее отребье. Он ворвался в его жизнь, а теперь топчется там, где болит больше всего. Он заставил его раздеться и показать уродство. Он видел унижение и видел бессилие. И это в нем Астарион ненавидел больше всего. Однако сквозь ярость пробивалось и иное. Он видел, чего Тирон не делал: не охал, не причитал, не сыпал пустыми «бедный». В глазах вместо жалости был неприкрытый страх. Он не жалел – он пытался помочь. Пусть неожиданно и неуместно, но он просто брал и делал. И тогда, до него, сжавшегося на полу в общественном туалете когда-то гордого эльфа дошло: он был ничтожен, но впервые его ничтожность не жалели. Когда-то отец сказал: «Слабый превращается в ничтожество, когда начинают излишне жалеть». С тех пор он боялся превратиться в ничтожество. Астарион поднял взгляд. Тирон хмурился. Такие густые брови… Наверняка достались от человека. И шрам этот в уголке рта – интересно, откуда он? Сознание плыло, но впервые за все время Астарион усилием воли зафиксировал его на чужой фигуре. Он неотрывно смотрел на того, кто, возможно, был единственным существом, что принимало слабость за слабость. Звонок заставил обоих вздрогнуть. Тирон взял телефон, где виднелись четыре четких буквы: Гейл. Карие глаза уставились на Астариона. Он выдержал, не отвел взгляд, и впервые за весь вечер понял, что слабому нужен сильный. Иногда, когда сил не остается. Кивок был медленным, но осознанным. Тирон взял трубку. — Алло… Гейл? Нам нужна помощь.