Убей меня позже

Он понял это не сразу. Весь оставшийся день Тирон не думал ни о чем. Он попросту провалился во мрак без сновидений и мыслей. Мысли пришли на утро. Его накрыло. Сначала началось удушье. Рот хватал воздух, и тот поступал в легкие, но Тирон не чувствовал – казалось, задыхался. После к вдохам добавились хрипы. А дальше начался вой. Со слезами вырывалось все: отчаяние, отвращение, всепоглощающая ненависть к себе и Астариону. Он давился, кричал, комкал подушку в дрожащих пальцах. Причитаний не было. Все слова заменил вой. Он орал до хрипоты. Рыдал так, что горло саднило. Временами оседал на пол и просто выл, уткнувшись лбом в колени. Это не был вой по ушедшей любви. Он кричал от унизительного чувства того, каким идиотом оказался. Гейл не трогал. Он просто был. Иногда перед Тироном оказывался стакан воды. Иной раз на плечах оседало одеяло. В другие дни юноша, возможно, сказал бы спасибо, но теперь он молчал. А следующий день принес тишину. Не снаружи – снаружи как раз всё было по-прежнему. Машины шуршали за окном. У соседей наверху кто-то вечно двигал стул. На кухне капал кран, который Гейл обещал починить еще месяц назад и так и не починил. Мир не замер. Мир не заметил. А Тирон тут же учуял перемены. Эмоции не утихли и не стали слабее. Они исчезли. Юноша лежал, глядя в потолок, по которому ползал странного вида жучок. Забавный. Или нет. Он не знал. Ничего не отзывалось. На задворках сознания остались лишь отвращение и презрение, тупые, как боль после свежего синяка. — Ты как? — Спросил Гейл, когда Тирон вошел в кухню. Он подумал, а после выдал: — Нормально. Более наглой лжи было не придумать, но ответ вышел на автомате. Тирон не ел – не в наказание. Просто не хотелось. Вкус хлеба был как пластик. От сладкого чая начинало мутить. К вечеру он впихнул в себя тарелку овсянки, а через час его вывернуло прямо на кровать. В следующие дни его предало тело. Руки дергались сами по себе, плечи вздрагивали. Пытаясь встать, Тирон понимал, что ноги сводит аж до дрожи. Каждое движение напоминало рывок, лишний и неловкий. А затем пришел психоз. По ночам его трогали чужие пальцы – холодные, тонкие, точно как у Астариона. Иногда во сне он чувствовал, как кто-то наклоняется слишком близко, и просыпался с таким рывком, будто его выдернули из воды. Сквозь дрему чувствовались касания на спине, плечах, на шее. Кожа там становилась грязной, а утро в этих местах красовались россыпи красных точек. Лопнули капилляры. Во сне Тирон чесал кожу с неистовой силой. — Что с твоей спиной? Гейл замер позади, когда юноша, добрел до ванной, чтоб умыться. Тирон повернулся к зеркалу. Поверх веснушек краснели длинные расчесы. Во сне он разодрал спину от фантомных прикосновений. — Зачем ты так? — Не знаю. Гейл проводил его долгим взглядом. Он стал смотреть на Тирона слишком часто, и взгляды эти были изучающими, но болезненными. В один из дней, когда Тирон лежал, сжавшись на диване, и позволил Гейлу сидеть рядом, тот аккуратно произнес: — Тирон. Ты понимаешь, к чему все идет? Юноша неопределенно дернул плечом. — Все… Начинается снова, — добавил Гейл. — Наверное. Слово прозвучало ровно. Голый факт без эмоций. На плечо легла рука – ровно туда, где саднили расчесы. Голос Гейла звучал почти как шелест. — Ты готов вернуть лечение? Пойми, так будет лучше. Тирон не пытался понять. Ровно так же, как там, в номере отеля полтора года назад. В ответ на молчание Гейл просто остался рядом. Он оставался рядом каждый день. Это не было чем-то новым – скорее чем-то, что раньше не требовало внимания. Никакой суеты, никаких лишних движений, а просто немое, но ощутимое присутствие. Тирон ждал, что Гейл начнет что-то объяснять. Про стресс. Про откат. Про посттравматическое состояние. Но тот молчал. Это был его особый талант – сидеть рядом и молчать так, что хотелось или нахамить, или рассказать всё. Тирон обычно выбирал первое. Сейчас не хотелось ни того, ни другого. — Тебе не холодно? — А? Юноша не сразу понял, что вопрос адресован ему. — Не холодно? Из окна сквозит. По комнате и вправду крался холодок. Юноша кивнул, и Гейл молча прикрыл окно. На «спасибо» он не ответил. Это было странно. Раньше он обязательно сказал бы что-нибудь в ответ. Кивнул бы. Улыбнулся в конце концов. А сейчас – ничего, но в этом «ничего» было больше поддержки, чем в десятке любых слов. Тирон лежал и смотрел, как переплетаются нити в пледе, в который он уткнулся лицом. За все это время Гейл так плотно вплелся в его жизнь. Точно как эти нити. И сколько дней он провел с ним бок о бок? Тирон мельком посмотрел на профиль, за года ставший таким знакомым. Вот складочка у носа. Вот несколько светлых прядей, напоминающих седину. Они были с ним всегда, даже в тот день, когда они встретились впервые. Кажется, за это время Гейл не изменился. Разве что тогда он был более наивным. Тогда он… Тирон прикрыл глаза. Как же оно было тогда, почти два года назад? Юноша помнил все очень четко. Пианино было расстроено. Нижние клавиши гудели, верхние звенели слишком резко, но это всё равно было лучше, чем тишина. Отель опостылел, но Тирон все еще не находил сил выходить на улицу. Его прибежищем стал холл внизу. Пианино было белым, с чуть полупленной краской. Девушка на ресепшене махнула рукой: старая рухлядь, не больше чем декор. А Тирон решил попробовать. Инструмент нашел с ним общий язык. Он играл. Регулярно. Иной раз постояльцы слушали, но он играл для себя, не обращая внимания на чужие взгляды. Играл, пока в один день за спиной не раздался учтивый кашель. — Можно сказать, что музыка звучит вдвое приятней, когда играет тот, кто прежде не имел сил. Гейл стоял поодаль, будто боялся нарушить границы. Тирон хмыкнул. С тех пор, как он дал адрес отеля, этот странный тип наведывался под предлогом того, чтобы «проверить состояние». Врач, все-таки, еще и слишком ответственный. — Так и будешь смотреть? — Если тебе это не мешает. — Мешает, — соврал Тирон, — мой талант не терпит пристальных взглядов. Гейл усмехнулся. — Давай рассмотрим это, как пристальный взгляд на пациента. Я пришел спросить, как ты. — Жив, как видишь. Так было множество раз. Он приходил. Сидел. Иногда говорил про погоду, про учебу и какую-то ерунду. Было плевать, но Тирон не прогонял. Почему – не знал. Прицепился – и ладно уж. Всяко лучше, чем существовать в полной тишине. На таблетки Тирон не возлагал надежд. Он пропускал приемы, потому что не верил. Было наплевать, что лечение сбоит. В его понимании оно не работало. А Гейл всегда был рядом, контролировал, приказывал, давил, где надо. Его терпению можно было завидовать. Он доставал блистеры, протягивал, хмурился. — Сегодня примешь при мне. — Я не ребёнок. — Я знаю. Но иногда ты забываешь принимать. Поэтому сегодня пей при мне. Тирон пил, но не верил до конца. Однако спустя три месяца он стал выглядеть иначе. Юноша перестал узнавать себя, и впервые за года не в плохом ключе этого понятия. Сначала в зеркале: взгляд чище, меньше серости на коже. Потом – в движениях. Он стал двигаться быстрее, не тащиться, а ходить. Потом – в голосе. В нём появилась интонация, лёгкая, почти забытая. Однажды утром он проснулся и понял, что хочет встать. Первым делом он постригся. Медные патлы отросли ниже плеч. Барбер спросил, не жалко ли длину, и Тирон фыркнул – было б о чем плакать. Состригли почти все. Видеть себя так было непривычно, но Тирон испытал странное облегчение. Кто же в зеркале? Прежний Тирон? Юноша улыбнулся чуть надменной улыбкой. А вместе с улыбкой к нему начала возвращаться хитрость. В общагу к Гейлу он пришел без предупреждения, но с заведомо выдуманным планом. Там пахло щами, дошираком и дешманским освежителем воздуха. Юноша постучал. Когда дверь открылась, петли скрипнули так визгливо, будто их не смазывали с момента постройки здания. Тирон скептично приподнял бровь. — Новый образ? — Гейл улыбнулся. — Тебе идет. Тирон без церемоний опустился на кровать. Та скрипнула. Общага вся состояла из звуков: скрипы, стуки, хлопанье дверьми. Он не понимал, как Гейл существовал в этом мире хаоса. — Все общаги так плачевны? — Нет, — отозвался мужчина, возвращаясь к столу, что был сплошь и поперек завален бумагами, — нам просто повезло. — А что, ты много общаг видал? — Что поделать, не всем дано жить в номерах люкс, как тебе. Тон звучал тоскливо. Как ни крути, а это было правдой. Тирон в кашемире с тонким запахом парфюма всегда контрастировал с бедно выглядящим Гейлом. И он пользовался этим. Разница в достатке была рычагом. — Слушай, — юноша закинул ногу на ногу. — А ты не думал, что можно жить… Получше? Гейл слегка нахмурился. — Жить, конечно, можно. Вопрос в возможностях, коими я пока не располагаю. — Да-а, плохо, когда финансы не позволяют. Я рад, что у меня нет такой проблемы. — Ты пришел, чтобы хвастаться богатством? Раздался смех. Тирон знал, что он делал любую беседу легче. Если б пришел хвастаться, на лице бы не сияла заискивающая улыбка. Все было куда проще. Ему надоело жить в отеле. — Я пришел сделать предложение. Балдур богат на съемные квартиры, и мне кажется, одна из них тоскует по жильцу. А может, и по двум. — Ты на что ты намекаешь? — Ну смотри, — Тирон по-кошачьи прошествовал к столу, на котором и устроился, отодвинув тетради, — ты вроде нормальный. Я тоже. Почему бы не снять квартиру? Он говорил это так, будто делал одолжение. Будто идея пришла в голову случайно, а не была продумана заранее. Гейл напрягся. — Ты предлагаешь съехаться? Я… Не знаю. Это серьезно. — Что серьезного? — Тирон махнул рукой. — Ты ж не замуж выходишь! Мужчина колебался. Карандаш нервно вертелся в пальцах. Следующие слова дались ему с трудом: он явно не хотел говорить это вслух. — У меня недостаточно финансов, Тирон. Вот оно. Юноша ждал именно этого. — Не беспокойся. Я плачý. С тебя требуется лишь, — он начал загибать пальцы, — готовка, уборка и скрашивание моего существования. — Звучит как афера или содержание. Я не хочу участвовать ни в том, ни в другом. — Ты и не будешь. Ты можешь отплатить мне… Одной маленькой вещью. «Маленькая вещь» включала в себя оформление договора, который Тирон по неожиданным причинам не мог оформить на себя. Вторым условием было смирение с тем, что юноша – мошенник. — О боги, из всех возможных профессий ты оказался именно мошенником. С твоим умом! С твоими талантами! Ты правда не мог выбрать путь получше? — Мошенничество, — повел плечом Тирон, — это отдельный вид таланта. Правильно говоришь: я умный. А туда берут только таких. Они спорили. Спорили долго. Гейл роптал, ругался, но Тирон был стеной. Он привык слушать охи и ахи в свой адрес. В конце концов, Гейл сдался. Квартиру нашли быстро. Спальный райончик со старыми панельками – такими, коих в Балдуре было не сосчитать. Тирон выбрал ее не из-за уюта, а из-за безликости. В таких местах не запоминают лица. Гейл нервничал. Это было заметно с первого просмотра. Он ходил из комнаты в комнату, заглядывал под раковину, проверял напор воды и считал розетки. Тирон же спокойно сидел на подоконнике. Он присутствовал при договоре, но представился другом. Мол, группа поддержки. Хозяин глянул с подозрением, но не задал вопросов. — Ну? — спросил юноша, когда дверь, наконец, закрылась. — Жить можно? — Можно, — осторожно ответил Гейл. — Если ты уверен. — Я всегда уверен. Это у меня такая проблема. Первые недели прошли ровно. Гейл оказался приятным сожителем. Они не делили кухню. Не спорили из-за душа. Гейл вставал рано, тихо собирался, уходил. Возвращался позже, приносил еду, иногда книги, которые распихивал по столам и полкам. Тирон жил иначе. Он выходил, когда хотел. Возвращался, когда удобно. Иногда ночевал дома, иногда – нет. Деньги шли. Афер хватало. Он снова чувствовал себя в потоке. Чувствовал себя живым. Почти. Ровно до момента, как его настиг откат. Очередной. Юноша устал считать, сколько раз меняли схему. Иногда он злился. Иногда исчезал в себе. А Гейл все это время оставался рядом как ответственный врач, а отчасти – как друг, иногда слишком внимательный и слишком близкий. Это не укрылось от внимания юноши. Гейл готовил. Убирал. Помнил, что Тирон не любит, когда трогают его вещи. Тирон же платил: за квартиру, за продукты, за редкие ужины вне дома. Он делал это легко, почти играючи, иногда бросая: — Не парься, не обеднею. Гейл напрягался, но принимал. Благодарил. Тирон запоминал и это тоже. Он изучал, как делал со всеми – без эмоций, с холодным интересом. Подстраивался не из признательности, а ради «вклада в будущее». Убеждать в своей прелестности было любимым делом. А спустя месяц Тирон что-то в квартире сместилось. Незаметно, будто все кругом подвинули на сантиметр. Однако Тирон заметил. Он всегда замечал то, что было выгодно. Сначала были мелочи. Гейл начал задерживать взгляд дольше, чем нужно. Тирон это поймал сразу. Потом пошли жесты. Он стал чаще стоять ближе, не вплотную, но на границе. Расстояние было ровно таким, чтобы можно было чувствовать тепло. К этому моменту уже созрели планы, но Тирон не спешил. Всегда нужно удостоверяться. Кружка чая оставила на столе влажную печать. Юноша вытер ее ладонью, и тут рядом раздался вздох. — Друг мой, ты мог бы не марать ладони. На кухне тряпка, я бы вытер. Тирон медленно поднял взгляд. — Ты всегда такой внимательный? Гейл не отодвинулся. — Не всегда. — А когда? — Когда… Это важно. Тирон наклонил голову и улыбнулся этой привычной лукавой улыбкой. — Я важен? Гейл не ответил сразу, и этого было достаточно. В один из дней юноша решил изведать пределы. — Что читаешь? Строки о кризисе идентичности не представляли интереса – Тирон спрашивал лишь для виду. — Эрик Хомбургер Эриксон, — отчеканил Гейл. — Ты со своим чтением совсем скапустишься. Хоть бы подеградировал немного. — Деградация мозга – процесс необратимый, — Гейл фыркнул, но в уголках рта скользнула улыбка. Тирон прошел к дивану и по-барски развалился, закинув ногу на спинку. Свет играл фигурой за столом золотыми контурами. Юноша не отводил глаз. — Знаешь, карьера – это хорошо, но ты не думал разнообразить свою жизнь? — Например? — Ну-у, не знаю... Друзей там найти. Или девушку. Тут последовала пауза – та самая, что ставится сугубо для эффекта. Гейл не повернулся, но было видно, что спина его сделалась прямее. — Не думаю, что сейчас нуждаюсь в отношениях. Отношения – это труд, а на него у меня нет времени. — Понимаю, да. Но, может, хотя бы развлечься иногда хочется? — Отношения – это не развлечение. — А я не про отношения, — Тирон осклабился, — я о более плотских вещах. Послышалось шуршание. Мужчина сел в пол-оборота. На лице – улыбка, одна бровь приподнята в немом вопросе. Никакого смущения. Замечательно – значит, можно давить дальше. — Развлечься, как ты говоришь, может и хочется, но я, увы, не тот, кто ищет партнеров на одну ночь. — А если партнер не на одну ночь? — Такого еще поискать надо. — А если, — Тирон склонил голову, чуть задержав дыхание, — если уже нашел? Эффект последовал незамедлительно. Лицо Гейла застыло, и взгляд слишком цепко вцепился в глаза Тирона. Те же смотрели игриво и насмешливо. Эксперимент перешел в активную фазу. — Ты к чему это клонишь? — Ты не думал… Что мы могли бы переспать? Мужчина замер. Карандаш, что все это время крутился в пальцах, застыл, не завершив кульбит. Тирон наблюдал с холодным любопытством. — Что? Гейл надеялся, что ослышался. Юноша развеял все надежды. — Ну, чисто по-дружески. Без обязательств. Ты симпатичный. Да и я, скажем прямо, не урод. Почему бы и… — Нет. Слово отрезало, как ножом. Тирон моргнул. Не потому, что удивился – скорее потому, что отметил результат. — Почему? — Потому что это несерьезно. А я так не умею. Тирон кивнул. Он не настаивал. Целью была сама ситуация, а результатом – не ночь вместе, а этот самый красноречивый взгляд. С того вечера он начал смотреть на Гейла иначе. Тот больше не был соседом, врачом или фоном. Теперь он был кладезю возможностей. Тирон стал внимательнее: чаще касался, чаще хвалил. Он знал, что играет грязно, но это не имело значения. Важно было то, что он видел чувства, что зарождались неумолимо. Гейл был рядом. Гейл оставался. Гейл принимал его таким, какой он есть, и это было самым выгодным положением из возможных. Однако даже это не могло уберечь от отката. Теперь они приходили резко, будто кто-то выдёргивал провод, и всё, что держалось на этом слабом токе, начинало искрить. Тирон не знал подходящего слова. Даже «заебало» было слишком мягким. А он заебался – вправду, по-настоящему, и самой изматывающей была ненависть к себе. Когда лечение давало сбой, юноша превращался в истинную истеричку. Он всегда контролирующий эмоции, огрызался, шипел и орал без повода. Понимал: это таблетки, но легче не становилось. — Я принимаю таблетки четвертый месяц и снова чувствую себя как в начале лечения! Стены давили. Тирон мерил кухню шагами. — Нахуя мне это все, если оно не помогает?! — Увы, друг мой, — на плечо легла рука, — лечение бывает тяжким. Однако оно рано или поздно приносит результат. Тирон вывернулся. — Четыре месяца! Таблетки действуют через месяц. Максимум – два! Но не четыре, блядь! — Такое бывает, если болезнь носит тяжелый характер. Юноша не слушал. Зачем? Он слышал это множество раз. В кружку полился кипяток. Руки дрожали. Ложка ударилась о стенку с неприятным звоном, и он скривился. Всё раздражало. — Да блядь! Ложка звякнула о стол. Бросившись в прихожую, Тирон на ходу схватил куртку и уже брякнул ключами, как за спиной раздалось: — Куда ты? — Если я останусь дома, меня разорвет. Мне нужно быть хоть где-то. Я… Я не знаю! Хоть в клубе. Пойду в ближайший. — Сейчас? — мужчина нахмурился. — Тирон, ты же… — Я знаю! Знаю, знаю! Не начинай. Всё, давай, ночью приду. Но не успел Тирон сделать и шагу, как послышалась возня. Гейл наспех завязал ботинки и вышел на лестницу следом за юношей. — В таком случае я пойду с тобой. — Это еще зачем? Тирон смотрел на него зло, почти с ненавистью. Тащиться в клуб с этим брюзгой – последнее, что входило в планы. Однако Гейл уже щелкнул замком и первым пошел вниз по лестнице. Юноша сжал зубы. Будь он проклят. Но плевать. Главное – не быть дома. Клуб был переполнен. Было шумно, липко от тел и пахло спиртягой. Музыка била в грудь, заставляя сердце подстраиваться под ритм, и лица в свете стробоскопов казались нереальными. Тирон сразу понял: хуже не стало. Но и лучше – тоже нет. Он облокотился о барную стойку, где две гитьянки распивали сет шотов. Красные, зеленые, синие – они били по глазам своей ядовитой яркостью. Юноша склонил голову. Алкоголь и таблетки – дурная идея. Однако в чем смысл, если таблетки не работают? Он был рационалистом, но в этот миг сил думать не осталось. Хотелось поддаться течению и плыть – а дальше будь, что будет. — Эй, уважаемый, — Тирон щелкнул пальцами, привлекая внимание бармена, — будь добр, сделай сетик шотов. — «Голливуд», «Пристегни ремни» или «Катрина»? — Без разницы, на твой вкус. Он отвернулся ровно для того, чтобы встретить злостный взгляд. — Ты что делаешь? — Прошипел Гейл. — Тебе нельзя пить на таблетках! Не изменившись в лице, Тирон соединил четыре пальца с большим, без слов предложив другу заткнуться. Когда на стойку поставили шесть шотов, Гейл не отлипал от его правого плеча. Ну право, ангел. — Тирон, я серьезно! — Ладно, — тот развернулся, — скажи мне, я умру? — Нет, но… — Ну вот и все. С этими словами он опрокинул первый шот. Спирт обжег глотку, заставив скривиться. Язык успел позабыть этот вкус. Гейл вздохнул, закрыв глаза рукой, и пробубнил что-то о больших сожалениях. Вместо ответа в рот отправился новый шот. Алкоголь показался не таким уж и крепким, вкус – сладковатым и по-своему приятным. На третьем шоте Тирон вошел в раж. Мир поплыл незаметно, но уверенно. Ноги сами по себе сделались легче. Тирон хихикал, болтая с эльфийкой с бокалом мартини. В пылу беседы он не отказался хлебнуть и его. Музыка стала громче, свет – мягче. Он цеплялся за тела, стены и стойки – за все, что подворачивалось под руку. Ходить стало сложно, но юноша не сдавался. Он шел к своей цели – сам не зная куда, но в один миг сыграла злую шутку. Споткнувшись, он едва не растянулся на полу. Не упал. Чужие руки сжали очень крепко. — Мать твою, Тирон, — прошипели на ухо. На него обеспокоенно смотрел Гейл. — О-о, вот это сервис! Тирон выпрямился, но тут же снова пошатнулся. Ладони сами собой вцепились в спину Гейла. Тело повисло, прижавшись всей массой, но юноша не возражал. Чужое тепло приятно убаюкивало. — Ты пьяный вусмерть. — А ты такой серьезный. Знаешь, мне нравится, когда ты злишься. — Тирон, — голос Гейла стал жестче. — Прекрати. Едва ли Тирон был способен услышать. Сознание плыло, а в голове крутилось одно: холодно. Ближайшим источником тепла был Гейл, и Тирон прижался к нему плотнее. — Ну я же нравлюсь тебе, — пробормотал он, утыкаясь лбом в плечо. — Я же вижу. Чего ты ломаешься? Что, трахнуть меня так сложно? Спина под ладонями заметно напряглась. — Ты не в себе. — А ты слишком в себе, — мурлыкнул Тирон. — Расслабься. Мы же друзья. Тирон поднял ладонь. Коснулся воротника Гейла. Пальцы не сразу нашли ткань. Гейл перехватил запястье, сжав его почти до боли. Юноша вырвал руку. Он не знал почему, зачем и как. Он просто поднял голову. Лицо Гейла оказалось слишком близко. Он не знал – он просто подался вперед и примкнул губами к его губам. А затем грохнул хлопок. Мгновенный. Острый. Болезненный. Пощечина прилетела незамедлительно. Удар был таким, что голова мотнулась в сторону. Тирон налетел на кого-то позади. — Т-ты… Слова не выдавились. Держа руку на щеке, юноша глянул на Гейла почти трезво. Гейл смотрел прямо, широко распахнутыми глазами. А в них… Никогда прежде Тирон не видел такой смеси злобы и испуга. Юноша моргнул, а в следующий миг его схватили за предплечье. Гейл выволок его на улицу, не проронив ни слова. Он проблевался прямо в такси. Благо, мужчина подсунул невесть откуда взятый пакет. Должно быть, перед поездкой они зашли в магазин. Тирон не помнил. На это намекнула бутылка воды, которую выплеснули прямо в лицо, как только они вышли из автомобиля. — Ну, приходишь в себя? Плюясь, юноша попробовал собрать мысли воедино. Таблетки. Клуб. Шоты. Гейл и… Блядь. Может, мозг придумал этот эпизод? Нет. Взгляд Гейла рядом был слишком говорящим. Он не помнил, как они поднялись в квартиру. Помнил только, как его усадили на диван и накрыли пледом. — Спи, — тихо сказал Гейл. — Поговорим завтра. Тирон что-то пробормотал в ответ и провалился в сон, не думая о том, что ему будет стыдно. Утро было пришло с солнцем и болью. Это было жалко, грязно и бессильно. Тирон проснулся не сразу. Он открывал глаза, но тут же проваливался обратно в дрему. Оставаться в сознании было невыносимо. Когда он, наконец, проснулся, первым, что почувствовал, был запах. Пот, рвота и что-то лекарственное. Во рту стоял мерзкий привкус соли. Поза стоя оказалась настоящим испытанием. Колени дрожали. Юноша постоял, прислушиваясь к телу, и лишь спустя пару минут побрёл в сторону кухни. Он успел выйти в коридор, но замер, глядя в проем арки. Там, за кухонным столом, сидел тот, кого видеть хотелось меньше всего. Тирон развернулся, но Гейл успел заметить. Не оставалось ничего, кроме как пойти навстречу. — Живой? Тирон кивнул. Тарелку супа поставили молча. Также молча принесли стакан воды. Юноша понял, что боится поднять взгляд. Это было странно. В таких ситуациях он отшучивался либо делал вид, что ничего не произошло. Сейчас ни один из вариантов не казался уместным. Гейл пил чай. Тирон молча ел. На стене тихо щёлкали часы, и за окном кто-то хлопнул дверью подъезда. — Ну? Ничего не хочешь сказать? Ложка звякнула о край тарелки. Он не знал, что сказать. — А что ты хочешь услышать? Гейл прищурился. — Например, зачем ты это сделал. Тирон опустил взгляд в тарелку. В бульоне плавали мелкие кусочки моркови. Один из них медленно крутился, пока не ткнулся в край. — Я… Был не в порядке. Ты это знаешь. — Знаю, — Гейл кивнул, — а еще я знаю, что ты полез ко мне. И у меня присутствует смутное ощущение, что это было неслучайно. — Я… Тирон запнулся. Гейл дал время для ответа, но не услышав его, продолжил. — Не забывай, что я психотерапевт, и я знаком с паттернами поведения. Ты – самоуверенный, нарциссичный и эксцентричный. Такие любят играть с другими. Ты думаешь, что ты можешь играть со мной? Плечи вздрогнули. Юноша смотрел в тарелку широко распахнутыми глазами. — Я не вещь, Тирон. Со мной играть не надо. Внутри сжалось нечто липкое и холодное. Он ожидал многого – нравоучений, обиды, криков, но разбор его нутра ударил ниже пояса. Нужно было оправдаться. — Я не собирался поступать так именно с тобой! Просто это… Мой привычный способ существования. Я так привык. — Привык лобызать других без спроса? — Съязвил Гейл. — Интересный способ существования. Отодвинув чашку, он встал. — Я не жду от тебя извинений и не собираюсь устраивать драму. Но давай расставим границы. Так больше не будет. Ни по пьяни, ни в порыве, ни по-дружески. Я этого не приемлю. Тирон кивнул. Не потому, что заставили: он просто не мог спорить. Обычно такие вещи его не трогали. Люди обижались, уходили, оставались – он умел с этим работать. Здесь же что-то пошло не так. Ему стало мерзко. — Я уйду на пару часов. Если станет хуже – напиши. Дверь щелкнула, и юноша остался наедине с миской супа, тишиной и невесть откуда взявшимся чувством стыда. После того утра жизнь не сломалась и не наладилась. Она стала другой. Гейл не злился. Он оставался собой: рассудительным, спокойным и учтивым соседом. Однако что-то все-таки ушло. Пропала легкость. Пропала отдача. Все стало тихим, едва слышным, как отголосок звука вдали. Он делал то же, что и раньше: готовил, помогал, напоминал о таблетках, которые Тирон теперь принимал без лишних слов. Однако была забота без тепла – почти профессиональная. Как если бы он сознательно отступил на шаг, сохранив форму, но убрав содержание. Тирон это видел и – самое странное – не пытался исправить. Он не провоцировал, не флиртовал, перестал проверять реакции. Он не прозрел. Все было куда прозаичнее. Ему попросту было стыдно. Когда юноша ловил себя на желании продавить, в голове всплывало оно – смесь злости и испуга. Этого оказывалось достаточно, чтобы остановиться. Их незваное затишье тянулось до тех пор, пока в один из вечеров Гейл не сказал, что нужно поговорить. Тогда было пасмурно – не ливень, а тихий, почти мелодичный дождь. Капли на окне хватали отблески огней. Гейл встал именно там – у стекла, за которым мирно дремал город. Свет в гостиной был тусклым и рыжеватым. — Я не хочу, чтобы это выглядело… Как сцена. Я просто устал ходить вокруг да около. Тирон молчал, облокотившись о пианино. Им повезло. В этой квартире в уголке уютно примостился старый инструмент, что, несмотря на возраст, звучал превосходно. В тот день он молчал. Вместе с ним молчал и Тирон. — Ты слишком умный, чтобы не заметить, — продолжил Гейл, всё так же глядя в окно, — и слишком наблюдательный, чтобы не понимать, к чему этот разговор. — К чему? Он не смотрел в сторону мужчины. Наоборот, стараясь оградиться от последующих слов, Тирон отвернулся еще больше, повернувшись к окну спиной. Тем не менее, слова настигли. — Ты знаешь, что я влюблен в тебя. Юноша не дернулся. Не потому, что было плевать, а потому, что он давно это знал. — Я не говорю это, чтобы… — Гейл запнулся, хмыкнул и продолжил, — чтобы ты что-то делал. Это не ультиматум и не просьба. Это факт. И мне надо было его назвать. Кружка звякнула о подоконник. Гейл убрал руки в карманы. Тирон же медленно осел на пол, прислонившись спиной к лакированному дереву. Это не было отчаянием – просто так было уютнее, а уют был нуждой. Гостиная вдруг показалась холодной. — Я должен спросить. Ты можешь ответить взаимностью? Пианино холодило. Тирон прижался к нем затылком. Захотелось пошутить. Обесценить. Уйти в лихое «не драматизируй». Но все это было бы низко. Даже для него. — Нет, — сказал Тирон тихо, без насмешки. — Я знаю. Он сказал это так, будто ставил галочку в мысленном списке: подтвердили. — Ты знал это и все равно спросил? — Да. — И зачем? — Куда правильнее убедиться, признать и жить дальше, чем тратить силы на притворство. Дождь продолжал барабанить по окнам, и звук этот был почти убаюкивающим. — И… Что дальше? — Ничего, — сказал Гейл. — Если ты не хочешь, чтобы что-то было, ничего и не будет. — Тогда зачем ты мне это говоришь? — Тирон не поднял головы. — Чтобы я чувствовал себя виноватым? — Нет, — ответил Гейл сразу. Слишком быстро, будто заранее боялся этого обвинения. — Я говорю, потому что я устал делать вид, что всё нормально. И потому что… — Он чуть замялся, — потому что ты тоже устал. Я вижу. Это было правдой. Их молчание, их дистанция – все оставляло горькое послевкусие. Это было не по их правилам. Ужасно чужеродно. — Я хочу просто оставаться рядом, — сказал Гейл. — Так, как есть. Соседом. Другом. Врачом, если ты позволишь. Я понимаю, что это… Игра в одни ворота. Но я не ребёнок, Тирон. Я это прожую. В этом «прожую» было что-то настолько будничное, что Тирону стало зябко. Как будто речь шла не о человеке, а о работе, которую он просто возьмет и выполнит. — Почему я? — вдруг спросил юноша. Голос вышел глухим. Он попытался добавить иронию, но она получилась горькой. — Ты же умный. С мозгами. С принципами. Не мог найти кого-то получше? Наконец, Гейл повернулся: не полностью, но достаточно, чтобы голос стал ближе. Он всё равно не смотрел на Тирона. Его взгляд упирался в стену, в темное пятно, куда не попадал свет. — Это странно. Ты эгоистичный, манипулятивный, хитрый, — он усмехнулся, — и ты живёшь, как будто тебе всё позволено. Ты не сидишь и не ждёшь, когда тебе разрешат. С одной стороны это цинично. А с другой… В этом есть что-то непомерно живое. Тирон сглотнул. Это было слишком честно. Он ожидал чего угодно: «ты красивый», «харизматичный», «ты интересный». Но не этого. Гейл взял кружку, сделал глоток и поставил обратно. — Я знаю, кто ты, Тирон. Я не строю иллюзий. Я вижу, как ты используешь других. Как ты уходишь, когда становится неудобно. Как ты улыбаешься не потому, что рад, а потому, что это выгодно. И все равно… Тишина снова стала вязкой. В соседней квартире включили воду. За окном проехала машина, и фары полоснули по стене белым. Тирон почувствовал, как внутри поднимается волна. Не злость. Не страх. Что-то другое. Он не любил, когда ему показывали то, что он не планировал увидеть. — Я просто хотел сказать это вслух, — подытожил Гейл. А Тирон не знал, что с этим делать. Он не хотел быть тем, кого любят вот так – тихо, без права на ответ. — Ладно, — сказал он наконец. Это слово было пустым, но другого не нашлось. — Спасибо, что сказал. Постояв с пол минуты, Гейл направился к выходу. Знал, что Тирону нужно время. Тот отвернулся, но в груди вдруг засвербел неуместный для самого себя вопрос. Он не нашел сил сдержать его. — Гейл? Мужчина обернулся. — Ты правда хочешь остаться вот так, без права на взаимность? Горькая улыбка была лучшим из ответов. Тирон не понял, зачем спросил. А может, понял, но не был готов признаться. Он боялся потерять Гейла. Не возвышенно и не красиво, а потому, что тот удобен и вписан в его жизнь. Рядом с ним было проще держаться на плаву. А если быть честным… За эти месяцы Гейл стал чем-то большим, чем просто соседом. Признать это вслух Тирон не смог бы, но внутри это знание уже существовало. Ему понадобилось полтора года, чтобы окончательно признаться самому себе. В гостиной было сумеречно, хоть день ещё не кончился. За окном бубнил дождь. Тикали часы. Иногда Тара проходила по комнате и, как обычно, делала вид, что ей на всех плевать. А Тирон лежал и глядел в окно, только что закрытое Гейлом, который молчал слишком долго. И тут в горле встал ком. Гейл был прав. Прав про Астариона. Прав про таблетки. Прав про то, что любовь не лечит, если ты болен. Прав про то, что Тирон всегда бежал туда, где было проще. Он променял его. Его – своего единственного по-настоящему преданного друга, который любил, жертвовал, лечил и всегда был рядом. Единственного, кому он действительно был нужен – променял на предателя. В голове всплывали куски прошлого, как плёнка, которую случайно перемотали на начало. Отель. Пианино. Общага. Квартира. Клуб. Разговор. Чужая преданность. Тирон закрыл глаза. На секунду показалось, что сейчас придут пальцы и кожа начнёт зудеть. Но пальцев не было. Был только плед, тяжёлый, тёплый, и чувство, которое он никогда не выносил. Стыд. Он мог бы прожевать. Дождаться. Исправить всё привычно: купить, приготовить, дать денег, быть мягче. Тирон никогда не говорил «прости». Гейл больше не был влюблен. Влюбленность исчезла, оставив тоску. А он все равно оставался рядом – потому что был другом. И это была самая чистая дружба из всех возможных. А Тирон – он был таким мудаком. Дышать стало сложно. Горло засаднило, но он нашел силы позвать: — Гейл? Тот повернулся. — Прости меня. Тирон никогда не говорил «прости», но в этот день оно прозвучало с чуждой ему искренностью. Гейл приподнял бровь. — За что? — За все, — выдохнул юноша, — с самого начала. Мужчина помолчал, затем тихо выдохнул, и в ответ раздалось единственное: — Хорошо. Так они и остались сидеть, утопая в тишине и стуке дождя. Он – мудак, и Гейл, что и оказался ангелом за плечом. Глаза щипало. Уткнувшись в плед, Тирон сделал вид, что дремлет, но в уголке глаза блеснула маленькая капля. Он не привык плакать. Это было не к имиджу. Однако в этот раз по щеке мазнуло влагой. Именно она стала напоминанием о жгучем стыде, который он, должно быть, никогда не сможет покрыть. Даже своим искренним «прости».