Убей меня позже

Река внизу текла лениво. Ей было плевать на все: на мир, на существ и на то, какие трагедии они себе придумали. Вода – она такая. Течет, куда пожелает, неудержимая ничем. Иногда по реке проплывал мусор или опавшие листья. Их Астарион тоже запечатлел. С ними пейзаж казался живее. Он сидел у парапета, разложив подле все необходимое. Порядок в вещах был почти церемониальным: кисти по толщине, салфетка под палитрой. Ему нравилось, когда все было выверено до мелочей. Если разложить кисти правильно, кругом хотя бы на пару часов становилось меньше хаоса. На холсте расплылось небо – зеленоватое, с дымкой облаков. Небо всегда получалось мрачным. Его цвет напоминал заживающий синяк. Синяки тоже могут быть красивыми, если смотреть на них не как на источник боли. Астарион макнул кисть в краску. А ведь Тирон просил нарисовать картину. Кошку. Он просил кошку. — Ну нарисуй, — нудил юноша, — вон, смотри, у подъезда две сидят. Ну красиво же! Этот полуэльф почему-то очень их любил. А он не нарисовал. Вместо кошки на холсте растекалась зелень и синева – небо, вода и тонущий во мгле город. Тот, в котором теперь растворился Тирон. Он не убивался по нему. Правда – не убивался. Первые дни это имя откликалось странной щекоткой под ребрами. Вспоминать было тяжело. Однако эльф напоминал себе: так было нужно. После этих слов тяжесть опускалась на дно, ощущалась меньше, но продолжала давить. Астарион не сидел на берегу с тоской, не кусал губу, не выискивал в толпе медные волосы. Он думал о том, что сделал все правильно. Что выбрал привычное. Что вернулся туда, где правила были хотя бы понятны. Он ткнул кистью в синий. Капля упала на палитру. Пусть картель и ад, но это – ад известный, а в известности он давно научился жить. Быть живым – это все, что было важно. На полотне простерлась линия. Провода. На них – стражи порядка – сидели черные вороны. Астарион мазал их долго и упрямо, хотя сам видел: выходит дрянь. Было понятно, что он должен жить. Не хочет, не жаждет – а просто должен, лишь потому, что умирать страшно. Непонятно было лишь одно: почему он еще жив? Это было вопреки. Ложь Касадору была слишком топорной. Тогда, неделю назад, стоя на складе с телом Брука и утирая кровь со щеки, Астарион потерял связь с миром. Мозг не понимал, что нужно делать. Он не понял этого, даже будучи в картеле. — Мой мальчик… На тебе нет лица. Астарион вовсе не понимал, какое у него выражение лица. Он просто смотрел себе под ноги, не ощущая ничего, кроме дрожи в коленях. — Должно быть, этот шаг дался нелегко. Но я надеюсь, что ты послушался меня? Эльф не ответил. Слова доходили с запозданием. — Астарион. Некультурно молчать, когда к тебе обращаются. Он должен был говорить – уверенно, твердо, ровно как умел, однако во рту было так сухо, что стало больно. А самым жутким было то, что он не знал, что должен был сказать. — Скажи мне: Дитрих мертв? Вот оно что. Сказать, что мертв? Только Тирон был живее всех живых – лишь потому, что он не смог нажать на крючок. Астарион не успел подумать. — Да. Я убил его. Глаза напротив просияли. — Мое милое, покорное дитё. Расскажи, — он улыбнулся, — как это было? Эльф мог бы придумать лучше, но в голове было пусто. Он вернулся в картель, как возвращаются домой после аварии: механически, не понимая, что руки дрожат. — Мы заманили его на заброшенные склады. Но он, должно быть, что-то заподозрил. Он подобрался незаметно, и я… Признаюсь, я не успел среагировать. Касадор приподнял бровь. Эльф продолжил: — Он выбил пистолет. Началась потасовка. Он схватил его быстрее, чем я, и Брут… Тирон выстрелил в него. На секунду в комнате стало очень тихо. Даже борзая перестала шевелить ушами. Касадор медленно опустил взгляд на свои руки. На одной из них красовался огромный перстень. Он провел по нему пальцем прежде, чем спросить: — Мальчишка оказался проворнее, чем ты думал? Настолько, что убил лучшего из моих приближенных? — Да, — выдавил Астарион. — Все случилось быстро. — И что же было дальше? С этого мига ложь стала бессвязной. Он врал, как школьник у доски, не зная, как оправдаться за невыученный урок. — Убив Брута, Тирон замешкался. Этого хватило, чтобы я напал. Я обезоружил его, завязалась драка. Там… Было зеркало. Оно разбилось, и Тирон поранил меня осколком. А я… Вонзил один ему в сонную артерию. Даже вспоминать это было стыдно – как детское оправдание, выдуманное на ходу. Он ведь видел лицо Касадора, когда говорил. Видел этот медленный, липкий взгляд, который ел кожу, будто сразу решал, где резать, если ложь окажется слишком тупой. Рассказ был плох, потому что должен был окропиться кровью. Кровь должна была доказать, что Астарион не струсил. Что он не позволил Тирону уйти. А он позволил. В ответ на собственную ложь Астарион фыркнул бы – как тут повестись? Слишком много дыр. Слишком много швов, наспех стянутых дрожащими пальцами. Касадор тоже не должен был поверить. Он подошел неспешно. Порез на щеке успел покрыться коркой, но все еще саднил. Когда по нему провели ногтем, Астарион шикнул. — Вот как. Значит, наш легендарный рыжий котик, Тирон Дитрих, оставлен на складах на растерзание крысам. Лицо напротив было жутким. Хотелось закрыть глаза. Но эльф смотрел. Тело окостенело настолько, что было неспособно даже отвести взгляд. — Ты уверен, что он мертв? Сердце дернулось. Вот оно. Сейчас. — Да. — Хорошо. Хорошо. Вот так просто? Где-то капнула вода. Капля звякнула так громко, что Астарион вздрогнул. Он моргнул – может, это сон? Моргнул еще раз – Касадор продолжал стоять напротив. Это не было сном. Это было явью, в которую было невозможно поверить. — Молодец, Астарион, — добавил Касадор в подтверждение его мыслей, — ты возвращаешься в строй. Эльф кивнул. — Однако, из-за тебя я потерял своего приближенного. Постарайся больше не допустить такого. Мне это не к лицу. Он кивнул еще раз. В тот день он вышел из кабинета на негнущихся ногах, с комом в горле, который грозил оборваться в истерику, которая не находит выхода наружу. Так возвращается помилованный с эшафота – тот, кого смерть уже держала за руки. Спустя неделю ступор ушел, но, тревога продолжала коварно шептать на ухо, и Астарион ежился, сидя у реки перед старым мольбертом. Он так и не смог поверить, что выбрался сухим. Однако дышал, рисовал, смотрел на хмурый Балдур. Значит, Касадор и вправду поверил. А Тирон... Думать о Тироне было бессмысленно. Жизнь Астариона стоила предательства. Определенно ведь стоила. Он знал: так было нужно. От воды пахло тиной. Откуда-то веяло уличной едой, сладкой ватой и чьими-то духами. А дома как всегда пахло лавандой, и от мыслей о ней сделалось не по себе. С недавних пор Астарион невзлюбил свою квартиру. В ней он прошел все: панички, истерики, апатию, боль. Однако именно сейчас находиться в ней стало тревожно. Он оставил картину прямо там, возле парапета. Балдур жужжал, жители плыли. Витрины отражали бесконечные лица, и Астарион поймал себя на том, что вглядывался в стекла. Он не искал Тирона. Не искал Касадора. Он выхватывал собственное лицо, проверяя: не слишком ли приметный? В последние дни он боялся выделяться. — Хлеб! Свежий хлеб! Мягчайший из всех в Балдуре! Мальчишка в картузе зазывал прохожих. На улице резко запахло сладким, сначала слабо, потом сильнее и сильнее. Теплый, густой запах теста, сахара, корицы. Пацан залихватски размахивал буклетом. Астарион фыркнул и обогнул горлопана, однако тот не оценил выходки и вновь вырос перед эльфом. Буклет ткнулся ему в грудь. Астарион посмотрел на него, потом на мальчишку. — У нас сегодня скидки на выпечку! — улыбка пацана была щербатой, — заходите, не пожалеете! — Абсолютно непозволительно тыкать в грудь незнакомцам буклетом с каким-то заурядным хлебом, — шикнул Астарион, но буклет все же взял. Нарисованные на нем кругляши булок и вправду выглядели аппетитно. Булочная была в паре шагов: небольшая, с мутным стеклом, на котором изнутри проступали силуэты. Над дверью – вывеска с чуть потрескавшейся краской. Желтый свет лился на улицу, разрезая ее серость. Это было ненужно. Он не хотел есть. Не хотел сидеть. Не хотел ничего. Но ноги двинулись. Просто потому, что стоять было хуже. Маффины, круассаны, багеты, кренделя – от обилия выпечки разбегались глаза. У витрины глухо гудел народ, споря о том, какая начинка для до́натов вкуснее. Эльф даже не глянул в их сторону. Он кивнул на неприметную краюху хлеба. Наплевать, что покупать – главное быть дома как можно позже. Продавщица улыбнулась. Зашуршал крафт пакет. Толпа гундела, машины сигналили, но что-то было по-странному не так. Астарион почувствовал неладное еще до того, как успел обернуться. — Кого я вижу? Его схватили за плечо. Рывок был столь резким, что кошелек выпал из рук. Эльф отшатнулся. На него смотрели знакомые глаза, и в них искрилась настоящая ярость. Перед ним стоял Гейл. — Хлеб покупаешь, да? И как тебе кусок в горло лезет? Астарион открыл рот, но мужчина был быстрее. Схватив за грудки, он рванул эльфа так, что их лица почти столкнулись. Вблизи его глаза были еще безумнее. — Не смей, — прошипел он, — не смей открывать рот. Покупатели расступились. Кто-то вскрикнул, но слов было не разобрать. Кровь в ушах застучала так громко, что звуки мира стали глухими. — Ты выстрелил… Выстрелил в него! — Я не выстрелил, — огрызнулся Астарион, за что тут же получил встряску. — Ты нажал на крючок и прекрасно это знаешь! И тебе плевать, да? Конечно, тебе всегда было плевать! Знаешь, что с ним сейчас? — Гейл сжал зубы, глубоко вдохнув. — Параноидальный, дерганный, загнанный. И все это – из-за тебя! Палец больно ткнул в грудину. Астарион дернулся, но кулаки на воротнике не дали отстраниться. Спина эльфа была прямой, подбородок – гордо поднятым, но глаза упорно избегали взгляда. Он смотрел куда угодно – на окружающих, на витрины, на крошки хлеба на столе – лишь бы не в эти чернющие расширенные зрачки. — Посмотри на меня! Астарион не подчинился. — Посмотри! Его встряхнули ещё раз, но эльф не дернулся. Тело отчего-то сделалось послушным. Он поднял глаза. Гейла было не узнать. На виске вздулась вена. Грудь вздымалась и опадала. Прежде Астарион видел его в гневе, но не мог подумать, что его гнев может быть столь сильным. Оказалось, раннее эльф не давал ему повода. — Знаешь, что самое отвратительное? — тихо сказал мужчина. — Не то, что ты предал. А то, что ты позволил ему поверить! Слова легли точно, без возможности увернуться. — Он не был твоей жертвой. Он был тем, кто тебя любил. А ты… — Он отпустил воротник так же резко, как схватил, — оказался хуже, чем я подозревал. Повисла тишина. Продавщица уставилась на кассовый аппарат, и палец замер над кнопкой «оплатить». Кто-то в очереди нервно кашлянул. — Не думай, что сможешь жить спокойно, Астарион, — Гейл отряхнулся, будто испачкался в грязи, — заявление уже в полиции. Жди, когда тебя скрутят за одним из углов. Он оставил его наедине с упавшим кошельком, удивленной толпой и звоном в ушах. Дверь хлопнула слишком громко. Вокруг продолжало пахнуть хлебом и деревом, но Астарион не обращал внимания на запахи. Чувства атрофировались. В голове до сих пор гудело. Не от крика – нет. От тишины после него. Он вывалился на улицу, оставив хлеб прямо на прилавке. Пропахший бензином воздух охладил лицо. Астарион замер под ближайший деревом, уткнувшись спиной в шершавую кору. Дышалось тяжело. Сердце билось гулко. И тут эльф понял то, чего не понял в моменте. Он не сопротивлялся. Он – гордый, надменный и артистичный циник – не смог выдавить и слова. Астарион замер, глядя как как поток существ плывет дальше по своему течению, но не различая ни единого лица. Он подчинялся Касадору, потому что боялся. Подчинялся системе, потому что в ней жил. А там, в булочной, перед ним стоял всего-навсего Гейл, этот простецкий занудный до дрожи простофиля. А он не придумал, что сказать в ответ. Следующая мысль вызвала тошноту. Гейл был прав. Эльф убеждал себя, что Тирон справится. Он ведь, как кошка, а кошки всегда приземляются на четыре лапы. Он забудет – точно, забудет. Такие, как он, умеют идти дальше. А слова Гейла ударили под дых: параноидальный, дерганный, загнанный. Астарион действительно не узнал бы в нем прежнего рыжика. Он сломил его. Изощренно – как умел лучше всего. Это было не впервой. Он делал это много раз. Но в этот раз жертвой оказался тот, кто позволил Астариону быть любимым. Об этом он старался забыть. Гейл сумел любезно напомнить. Пальцы сжались так, что ногти впились в мясо. Боль была слабой, но вполне реальной. Она помогла удержаться в моменте. «Заявление уже в полиции». Астарион обернулся, будто боялся, что за ним уже идут, но улица встретила лишь потоком лиц. Эльф поспешил раствориться в его массе. Тирон… Он же не мог написать заявление? Нет, только не этот влюбленный полуэльф, что смотрел на него, как на восьмое чудо света. Он не мог, но… Тот Тирон, что был до складов, сделал бы все, чтоб защитить Астариона. Тот Тирон, что убегал со складов, сделал бы все, чтобы защитить от него себя. Эльф сглотнул. Толпа. Слишком много существ. Слишком близко. Слишком тесно. Он открыт – слишком. Опасно. Каждое лицо казалось угрозой. Каждый взгляд – оценивающим. Если заявление действительно подано… Додумывать дальше было ненужно. Дальше было нужно бежать. Немедля, Астарион рванулся в метро – нужно домой, как ни крути – но тут же замер на полушаге. Тирон знал, где он живет. Квартира больше не была его крепостью. Полиция могла превратить ее в ловушку. Куда тогда? Картель. Место, где никого никогда не находят. Астарион зажмурился. Это было не решением. Это было необходимостью. На проходной его узнали без вопросов. — К Касадору? — Глупейший вопрос, — фыркнул Астарион, хоть голос дрожал, — по-твоему, я могу направляться к кому-то еще? Охранник цокнул, но открыл ворота. Тем не менее, путь лежал вовсе не к Касадору. Петляя, сырой коридор сменился лоском дерева и пыльным ароматом. Полумрак, бархат. Вот оно, крыло для приближенных – покои, где можно зашториться от внешнего мира. Войдя в комнату, Астарион выдохнул. Он не жил здесь с момента, как ему поручили Тирона. Внутри все осталось неизменным: та же кровать, те же шторы и маленькое окошко со стальными решетками. Он лег, не раздевшись. Одеяло было удивительно холодным. Захотелось сжаться. Астарион понял – не от холода, а от тревоги. От чего-то стены давили сильнее, и дышалось в них сложнее и болезненней. Картель дышал гнетущей тишиной. Не той, что бывает ночью, когда все спят. Эта тишина была другой – натянутой, как струна. В ней всегда что-то происходило, даже если никто не говорил. Даже если коридоры пустовали. Астарион приподнялся, уперся локтями в колени. Вот она. Безопасность. Впервые за долгие годы она не была привычной. Неделя в картеле была серой и вязкой, как машинное масло в его сырых коридорах. Каждое утро начиналось под копирку: свет, запах пыли и шаги за стеной. Астарион ел, когда был голоден. Спал, когда тело падало без сил. Он существовал ровно настолько, насколько требовалось. Ровно так, как было всегда. Его не искали, не трогали без надобности. Даже Касадор, с которым он иногда сталкивался в коридорах, смотрел без интереса. Лишь один раз он спросил, что привело эльфа в пристанище, на что Астарион сухо ответил: так правильней. Все будто бы встало на свои места. Но в то же время совершенно не сходилось. Раньше это место было клеткой, но понятной. Удушающей – да. Жестокой – безусловно. Однако в ней действовали законы, которые были знакомы до корки. Его тело знало, как в них существовать. Теперь же стены будто приблизились. — Я правда думал, что хочу уехать. Я много где жил и не хотел бы этого лишаться. Балдур хорош, но стабильность – это стагнация. — Необычное мнение, ведь многие стремятся именно к стабильности. — Ну, да. Но это не для меня. Мне интереснее менять обстановку. Голос Тирона звучал слишком отчетливо. Астарион открыл глаза. Все тот же потолок, те же блестки пыли в лучах света, тот же шорох бархата. Никакого Тирона. Слава богу – никакого. Астарион вскочил. Пальцы зацепили волосы, оттянули их назад. Мысли нужно пресекать. Они были лишними. Ненужными. Опасными. Он здесь. Все в порядке. Остальное неважно. В первые дни ему было тревожно. Он чувствовал, что обстановка вокруг причудливо искривилась. Непривычно. Непонятно. Будто смотришь на отражение через кривое зеркало. Через пару дней стало по-другому. Не тревожно уже. Тревога растворилась где-то по дороге. Осталась вязкая, тягучая пустота. Как будто изнутри вычерпали всё лишнее и не вернули ничего взамен. Через неделю за ним пришли. Касадор сидел за столом, лениво листая папку. — У меня для тебя небольшая работа, — сказал он, не поднимая взгляда. — Ничего сложного. На один вечер. Эльф не ответил. Он стоял прямо, сцепив руки за спиной, в позе, отточенной годами. — Мой бывший партнер, — продолжил Касадор, — решил, что может составить мне конкуренцию. Я не люблю подобные выходки. И знаешь, что удачно? Его жена – девчонка распутного характера, падкая на любую симпатичную мордашку. Нужны фотографии. Для шантажа. Ты знаешь, что делать. Астарион прекрасно знал. Комната в отеле была чужой. Теплее, чем его, в картеле. С запахом духов. С приглушённым светом. С мягкой мебелью, в которую тело проваливалось глубже, чем нужно. Женщина говорила. Он слушал – и не слышал. Улыбался там, где нужно. Смотрел столько, сколько требовалось. Маска работала привычно. Это не было мерзко. Не было приятно. Это было никак – и в то же время как всегда. Движения выверенные. Голос – мягкий. Интонации – томительные. Он делал всё так, как делал сотни раз. Но в один момент, когда тело под ним выгнулось, прильнув к груди обжигающим теплом, эльф замер. Он не помнил Тирона. Не помнил влюбленности. Тело помнило другое. Не веснушки, не карие радужки, не волосы. Нежность без обязательств. Касание без выгоды. Умение видеть в нем больше, чем тело. Астарион отогнал воспоминание, но оно засело где-то в самых костях. Тело оторопело. Оторопь оставалась вплоть до картеля. Он помыл руки. Вода текла. Пальцы блестели чистой кожей, будто он только что не выполнял свою работу. Вышел, сел на кровать. Все было... Странно. Как если бы внутри тебе положили камень, который не мешает, но тянет к земле. Эльф сглотнул, и из горла вырвался хриплый всхлип. Он зажал рот, словно не ожидал от себя подобного. Однако ладонь не была способна сдержать отвращение к миру и тому, что он потерял в нем свое место. Он вернулся туда, где должно быть «нормально». А «нормально» больше не существовало. Ад принял его, а он не знал, как в нём функционировать. Тут пусто. Снова. Он опустил голову и вдруг понял. Это и есть проблема. Раньше «пусто» было нормой. Теперь – нет. Теперь он знал, что бывает иначе. Астарион не заметил, как случайно ослабил пальцы. Телефон выскользнул, шлепнулся на пол и отскочил под самую середину кровати. Эльф просунул руку, но вместо алюминия наткнулся на что-то тонкое, сжал руку. Бумажка. Смятая, чуть липкая. Надпись гласила: «Млечный путь». Так назывался пломбир, который продавали в центральном парке. Конечно, он помнил. Кристальный блеск воды. Изумрудная трава. Солнце, от которого глаза застилало белым. Вспомнилось то странное состояние, когда сидишь на лавке и не держишь спину ровно, а кто-то рядом смеется, говорит глупости и нет надобности быть актером. Это не грело. Сделалось хуже. Свидетелем того стало отражение. Из зеркало напротив смотрело существо. Эльф. Алые глаза. Кудри цвета лунной пыли. Лицо как раньше. Но во взгляде – ничего. Никакой роли. Никакого «знаю, что делаю». Палец скребнул по щеке, где все ещё саднила корка. Отражение повторило. Он не знал, кого именно видел в зеркале. Он застрял между миров – миром незнакомым, чуждым, но тем где любили, и адом, который не любил, но был знакомым. Худшим в этом было то, что место в каждом из миров он потерял. Бумага липла к ладони. Астарион мог вышвырнуть её. Мог бы, но почему-то не выбросил. Он не дорожил. Просто она была доказательством того, что в жизни существовало что-то кроме коридоров, и напоминанием о том, что это «что-то» он убил. По потолку ползла маленькая точка. Жучок. Интересно, какой? Коровка? Может, мушка? Астарион сощурился, и в голову закрался глупый вопрос. А какой ты «жучок»? Он больше не знал. Кто он? Шлюха Касадора. Где он? В своем аду. Это он знал, но ни один из ответов не казался привычным. Картель напоминал чужой город, где жизнь, казалось, течет как везде, но все равно кажется незнакомой. «Если мой ад – всё, что было, и даже он перестал быть домом… Что остаётся?» Бежать? Бороться? Сделать хоть что-то? Смешно. Он не смог. Было страшно. Он боялся всегда. Боялся боли. Касадора. Чужих рук и касаний. Жучок залез в щель, спрятавшись от мира. Трусливый. Прямо как он сам. Он даже побоялся выбрать свободу. Он перевернулся на бок. Пружины под матрасом скрипнули, звук вышел слишком громким. Астарион замер, будто его могли услышать. Кто? Никто. Он закрыл глаза. Что дальше? Этот вопрос не цеплялся ни за что. Эльф всегда знал, что делать. Всегда. Если не знал – делал вид, и этого хватало. Достаточно было сыграть. Подстроиться. Выждать. Сказать правильное. Это было безопасно. Теперь – нет. Он не знал, как жить дальше. И не знал, как не жить. Две мысли встали друг напротив друга. Жить – значит остаться здесь. В этих стенах. В этой роли, которая больше не держится. Умереть – значит… Он не додумал. Тело сжалось само. Резко. Как от удара. Он больше не понимал, какую роль играть. Роль, в которой он предал, закончилась. Роль, в которой он жил иначе, тоже. А ночь все никак не кончалась. Она тянулась, как липкая нить, и никак не хотела оборваться. Думая и поскуливая, как щенок, Астарион не уснул до самого утра. На рассвете, когда глаза начали болеть, а мысли не утихли, он поднялся. Встал тихо, как вор, будто мог разбудить стены. Обёртку сунул в карман. Не как память. Как мусор, который почему-то нельзя выбросить. Он шел по инерции. Просто шел, и шаги эхом отлетали от бетона. До складов было ровно пять минут. Воздух там пах картоном, пылью и чем-то старым, как забытая одежда. Линии полок, прикрепленных друг над другом, напомнили ребра на грудине. Сглотнув, Астарион скрылся среди них. Тело колотило, но эльф усилием воли заставлял себя идти дальше. Воля – все, что у него осталось. Нужно было выжать из нее последнее. Дрожащие руки провели по коробкам. Они были гладкими, из податливого картона. От того войлок показался особенно колючим. Веревки здесь всегда были завидными. Эльф остановился, как будто ждал, что кто-то скажет: «Не надо». Никто не сказал. Он пошёл дальше. Он отыскал место в дальнем углу, где мощная балка уходила в темноту. Забросить верёвку с первого раза не получилось. Со второго – тоже. На третий раз она повисла, и он дёрнул изо всех сил. Выдержит. Должна выдержать. Петля была детским развлечением, взятое черт знает откуда. Наверное, они играли в пиратов и вязали морские узлы. Теперь она вышла кривой и безобразной. Впрочем, висельники тоже выглядят безобразно. Ворс царапнул кожу. Ладони потели. Страшно. Боже, страшно. Конечно, страшно. Ты всегда боишься. Он залез на ящик. От веревки на горле тело взбунтовалось. Колени ослабли. Живот скрутило. Грудь сжалась. Он стоял, чувствуя удавку, и не мог сделать ни шагу. Мозг кричал: снимай сейчас же! А из груди доносилось: но подумай, зачем? И по щекам бежали слёзы. Он плакал молча. Это были слезы чистого, животного ужаса перед небытием, смешанные с таким же чистым желанием, чтобы это небытие наступило. Он всхлипнул едва слышно, попытался вдохнуть глубже, но ничего не вышло. Шаг вперед – и всё закончится. Шаг назад – и всё останется. Эльф качнулся. Мышцы свело судорогой от напряжения. Он выдохнул. Резко. И в этот момент опора ушла. Верёвка впилась в горло. Раздался хрип. Мир дернулся, и Астарион впился пальцами в войлок, колясь, но сопротивляясь, прежде чем понял, что… Он ведь не сделал шаг. С ящика его столкнули чужие руки, что теперь приподнимали его над полом. Петля скользнула. Остался ожог. А в следующий миг послышался звук лопающихся волокон, и Астарион со вскриком рухнул на пол. — Аст?! Ты в своём уме?! — голос Петраса дрожал. Его заживо выворачивало наизнанку. Горло горело, и эльф кашлял до хрипоты, держась за шею, пуская слюни и не сдерживая слез, что бежали от натуги. Он не сразу понял, что происходит. — Ты что… Что ты здесь… — Я-то что? Да ниче! Товар забирал. Сказали утром отвезти, а я решил ночью, чтоб без толпы. Слышу шорох, думал крысы, а тут это… Такое… Астарион, давясь кашлем и стыдом, попытался отползти. Его трясло мелкой неконтролируемой дрожью. — Ты… Что ты… Слова не шли, но Петрас их не ждал. Глядя широко распахнутыми глазами, он молчал не больше двух секунд, а после выдал как на духу: — Ты это че… Из-за Тирона что ли убиться решил? Эльф осклабился, но глаз не поднял. — Не из-за него… — Братиш, ну я знаю, грех на душу ты взял, но не надо же сразу так, в петлю! — Это не из-за него! — взвизгнул Астарион с такой яростью, на какую только был способен. Эта ярость была обращена ко всему миру, но в первую очередь – к собственной слабости. — Ну так, а че ж еще? Тирон-то… Ну, парень был ничего, симпатичный, но полег, да. Вот я и подумал… Эти слова звучали так пошло, что перехватило дыхание. Спина припала к стеллажу, холодному, шаткому, и эльф устало опустил голову. — Слушай, ну… Мертвых-то не вернешь. — Он не мертв. — Что? — Тирон не мертв. Я не убил его. Слова вылетели сами. Петля покачивалась над головой, словно маятник гипнотизера. Астарион не отворачивал от нее лица. Шею жгло, напоминая. — Так ты же… А почему? Губы изогнулись. Ответа не последовало. Петрас замер, и его мозг, работавший небыстро, переваривал информацию. Только потом брови поползли вверх. — Так если он жив, — он почесал затылок, — чё ты убиваться-то собрался? Наконец, эльф заглянул в это честное лицо. Петрас. Ох, наивный Петрас. Как объяснить тому, кто знает лишь два понятия – «жив» и «мертв» – что есть вещи за гранью этих двух? Астарион очень, очень сильно устал. — Ты не поймешь. Петрас молчал ещё мгновение, а потом осторожно, как раненого зверя, потянул эльфа на себя, обхватив тяжёлыми неуклюжими руками. Тот уперся в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но сил не оставалось. — Ну и ладно, — прозвучало где-то над макушкой, — не пойму – и не надо. Только ты это, подумай. Дурацкое это дело – вешаться. Было мерзко. Мерзко и стыдно. Астарион в последний раз попытался извернуться, но сил не осталось, и тело предательски обмякло. Он не сумел даже этого. Не сумел правильно умереть. Когда Петрас аккуратно отстранил Астариона, руки продолжили лежать на плечах. — Пойдем? — коротко бросил он. Астарион не пошевелился. — Ну че ж ты, это… Петрас поднял его почти силой. Астарион пошатнулся, ноги не сразу нашли опору. Пальцы сами потянулись к шее, чтобы проверить, жива цела ли. Под кожей пульсировало. — Не трогай меня! Голос не слушался. Сорвался. Слишком тихо. Слишком неуверенно. Петрас смерил долгим взглядом. — Э-э, нет, братишка. Он попытался помочь: подставить локоть, придержать за плечи, но Астарион из последних сил выпрямил спину и отстранился. Мышцы болели, в голове шумело. А он упорно доказывал, что все в порядке. — Я сам дойду. Не надо следовать за мной, как мамашка. Петрас не ответил, просто сделал шаг вперёд и пошёл рядом: не касаясь, но слишком близко, чтобы игнорировать. В конце концов, он перестал сопротивляться. В этом не было смирения – только усталость, настолько плотная, что заменила собой волю. Его все-таки довели до порога. Петрас остановился, открыл дверь и заглянул внутрь, будто проверял, не прячется ли там что-то кроме кровати и стола. — Ну, если чё… — снова начал он. —Я рядом. Ну, не прям рядом, Но… Ты понял. Эльф кивнул, и дверь закрылась. Шаги делались все тише, пока и вовсе не растворились в тишине. Он сел на кровать. Сиделось недолго. Ноги вновь вынесли в коридор – не с целью, а просто для движения. И тогда он увидел это. По коридору несли картину. Огромная, в позолоченной раме, она тянула двух охранников вниз, и те, пыхтя, силились не дать ей встретиться с полом. Астарион замер, и один из мужчин выругался, требуя прохода. Холст медленно проплыл перед глазами. На нем была борзая, изящная, вытянутая, с напряжёнными мышцами и холодным взглядом. Она будто была готова сорваться с места в любую секунду. Образцовый питомец Касадора. Астарион смотрел, как свет ламп ложится на глянцевую поверхность. Это было красиво. Все в кабинете Касадора было красивым. Неживым, жутким, но по-своему цепляющим. Эта картина идеально впишется в интерьер. Борзая исчезла за поворотом, и коридор снова стал пустым. Астарион постоял ещё немного, развернулся и пошёл обратно. Коридоры приняли его без вопросов. Ад – чужой, а не его – снова сомкнул стены. И тут вдох вышел слишком рваным. Не было боли. Не было сожаления. Но совершенно не к месту в голове мелькнула мысль. Сухая, гулкая, но от чего-то давящая. А ведь он так и не нарисовал кошку.