Убей меня позже

Первый круг ада развернулся незаметно. С попытки суицида неделя тянулась долго. Астарион существовал, а картель жил вокруг. Он сжимался, пульсировал, дышал, а эльф больше не сопротивлялся. Он понял, что петля стала печатью – она закрыла выход с завода имени Кетерика Торма. Первые дни Астарион думал – вот он, предел. Последний круг в этой адской круговерти. Он ошибался. Все только начиналось. И начиналось с мелочей. За обедом кто-то замолчал, когда он сел за стол. Астарион не понял, кто, но шепот точно сделался глуше. В коридоре два молодых курьера отступили на шаг, пропуская эльфа. Он прошел чинно, отточенным шагом, но внутри все сжалось от того, как взгляды прожигали ему затылок. Потом было еще. Химик у лестницы. Логист в цехах. Даже парень, которого Астарион вовсе не знал по имени – и тот смотрел слишком уж пристально. «Паранойя», — отметил эльф про себя. После Тирона он стал нервнее. После лжи – еще более. Он убеждал себя в этом, но стены кругом продолжали шептаться. Когда он шел, картель замирал. Казалось, все чего-то ожидали. На второй день странности приобрели форму и лицо. Касадор позвал его к себе. Дверь кабинета открылась без скрипа, и от этого по предплечьям пробежался холодок. В тот день он пробегал от всего подряд. Все казалось слишком странным. Лампа на столе горела вполсилы, выхватывая из темноты бутылку с янтарным алкоголем, хрустальный стакан и тонкие, как у скелета, пальцы, перебирающие бумаги. — Дитя мое. Присядь. Мужчина гостеприимно указал на стул. Эльф замер там, где стоял всегда. Он никогда не садился. Его не приглашали. — Ты выглядишь лучше, — продолжил Касадор, окидывая его взглядом. — Я рад, что возвращение в строй пошло тебе на пользу. Он ухмыльнулся и махнул на стул, потому что Астарион не рискнул садиться. Ручка в пальцах подмигнула рубином. Касадор всегда любил инкрустацию. — Знаешь… Потеря Брута так меня печалит. Он был очень ценным кадром. Астарион не ответил, только чуть приподнял подбородок. Он знал, что лучше молчать, пока не зададут вопрос. В хрустальной пиале рыжели мандарины: Касадор всегда неровно к ним дышал. Астарион же за десять лет возненавидел их запах сильнее, чем вонь гноя, крови или горящей шмали. Эта цитрусовая нотка преследовала его с самого начала. Сверкнули перстни. Эльф наблюдал, как сгибаются суставы на длинных пальцах. Вот Касадор берет фрукт. Сейчас швырнет с приказом: «Почисти». Астарион терпеть не мог чистить мандарины. После них кожа всегда становилась желтой. И тут воздух наполнил резкий кислый запах. Шкурка треснула. Касадор сам почистил мандарин. В эти дни все было слишком странно. — Я тут подумал, — он разделил дольки, — что мне нужен новый помощник. У тебя есть кто-нибудь на примете? — Не мне судить, кто достоин этой чести. Касадор рассмеялся. Ответ ему понравился. — Скромность, мальчик мой, тебя не красит. Такому, как ты, нужна амбициозность. Он взял несколько долек и положил на стол перед Астарионом. Тот замер, словно перед ним лежал не мандарин, а яд в чистом виде. Сок аппетитно поблескивал на пленке, но брать фрукт вовсе не хотелось. Не в этих стенах. Касадор никогда не позволял себе доброты. — Почему бы тебе не занять его место? Астарион даже не сразу понял, что они прозвучали на самом деле. А когда понял, внутри ничего не шевельнулось, кроме тупого, липкого страха. Мандарин остался нетронут. Сок растекся по столу, но эльф попросту не мог пошевелиться. — Моя правая рука. Ближе ко мне. Ближе к принятию решений. — Это честь, — выдохнул Астарион. — Все верно. И ты ее достоин. Касадор поднялся, и эльф вздрогнул от лязга стула. Он смотрел в пол, на краем глаза видел, как фигура обогнула стол, исчезла за спиной, и рука, холодная, сухая, по-отечески легла на плечо. Глаза косились на руку, надеясь, молясь, что она исчезнет, но Касадор лишь плотнее сжал пальцы, почти впиваясь в плечевой сустав. И тут он мурлыкнул: — Будет очень печально, если ты умрешь. Астарион моргнул. Выдох вышел громче, чем нужно. — Я… Я вообще-то не планирую умирать. И тут эльф вздрогнул – не потому, что плечо сжали – просто дыхание Касадора прозвучало у уха, когда он наклонился и прошептал: — Ты боишься смерти, Астарион? Тот повернулся. — Смотря чьей. — Своей. Улыбка не исчезла. Касадор смотрел прямо ему в глаза. — Береги себя. Ты мне очень дорог. Его отпустили. Рука исчезла. Голос затих. Просто так. Без удара, без крика, без приказа остаться. От этой легкости стало хуже всего. На третий день он заметил пропажу. Далирия, Петрас – их не было нигде. Сперва эльф списывал это на стечение обстоятельств. После задумался – это было странно. Астарион, [16.07.2017 17:44]: Позволь спросить, куда пропала и ты, и наш недалекий Петрас? Ответ пришел спустя несколько часов. Далирия, [16.07.2017 21:26]: А ты не в курсе? Далирия, [16.07.2017 21:26]: Касадор выделил нам пять дней отгулов Далирия, [16.07.2017 21:26]: Сказал, что в последнее время мы много работали и не мешает отдохнуть Далирия, [16.07.2017 21:26]: Уж не знаю, что за акция щедрости, но не будем же мы отказываться Пальцы дернулись. Какая снисходительность. Это было еще более странно, а может, даже страшно, ведь в картеле никогда не делали подарков. Второй круг ада развернулся неожиданно. На следующий день Астарион пришел в кабинет не по приказу, а по приглашению. Касадор заявил, что нужно обсудить дальнейшие планы. Правая рука – все-таки не шутки. Такие вещи не обсуждаются абы так. На этот раз сесть ему не дали. Астарион стоял посреди комнаты, сложив руки за спиной, но это было лучше, чем сидеть за столом лицом к лицу. Он привык стоять посреди залы – ровно семь шагов от двери и пять до стола Касадора. — Ты бледный. Плохо спал? Касадор стоял напротив, зеркаля его позу. — От счастья. — Вижу, — он улыбнулся снова слишком спокойно. — Ничего не тревожит? Бессонница? Кошмары? Эльф кивнул, но все же вздернул бровь. Это не ускользнуло от внимания. — Не удивляйся, мальчик мой. Я просто хочу удостовериться, что мой будущий помощник в надлежащей форме. Последовала пауза. А после нее раздалось слово: — Разденься. Астарион понял не сразу. — Что? — Разденься, — спокойно повторил Касадор. — Разве это так странно? Странно. Очень. До тошноты. Почему в последние дни все так странно? — Прости, я… Не понимаю необходи… — Астарион, это приказ. Пальцы будто одеревенели. Водолазка соскользнула, и холод лизнул кожу груди, словно мокрый язык, мерзкий и склизкий. Следом за верхом полетели брюки. Астарион замер в белье, но Касадор спокойно качнул головой. Так эльф остался совсем нагим. — Мне нужно убедиться, — Касадор начал ходить вокруг, — что ты в порядке как ментально, так и физически. Особенно после складов. Шаги были неторопливы. Касадор кружил, иногда замирая, иногда склоняя голову. — Какая чистая линия плеч. Какой изгиб спины. Ты всегда был произведением искусства. Пальцы коснулись основания шеи, провели вниз по позвонкам. Не моргая, Астарион смотрел перед собой и старался не дышать. — Столько грации. Контроля. Выверенности. И столько… Шаги стихли. — Столько лжи. Повисла пауза. Палец исчез. Астарион дернулся слишком резко. Касадор больше не улыбался ласково. Улыбка осталась, но стала другой – тонкой, презрительной. Той самой. — Что… — голос подвел, и пришлось начать заново. — О чем ты? — Не надо. — Касадор поморщился. — Теперь – не надо. Это уже даже не интересно. Он подошел к столу, щелкнул портсигаром, но не закурил – лишь крутил сигару в руках, рассматривая так же, как секундами раннее рассматривал Астариона. — Ты в последнее время не замечал подозрительного? Например, что я поверил тебе слишком легко? Астарион стоял, не чувствуя ступней. Только мороз. Мороз, под которым медленно, вязко расползается ужас. — Я рассказал… Всё как было. — Ты правда решил, что моему лучшему инструменту можно проходить проверку без надзора? Проверка, мой мальчик, была куда интереснее, чем ты думал. Сигара не дымилась, но он ткнул ей в пепельницу, подняв в воздух облачко серой пыли. — Войди. И тогда дверь распахнулась. Фигура двигалась неслышно, словно не касалась пола. Смоляные волосы, выбеленная челка. Фигура, будто состоящая из упругих нитей. Астарион узнал ее без замешательств. На него смотрел пронзительный взгляд Шедоухарт. — Она наблюдала с самого начала. Твои свидания. Твои попытки признаться ему. Истерика там, возле картеля. Ей даже не было нужны вычислять, где живет Дитрих. Ты читался и без этого. Но знаешь, что самое любопытное? Она видела, — Касадор вздернул бровь, — как Дитрих выбежал со складов. Живой и невредимый. Он уставился на Шедоухарт так, словно увидел мертвого. Она устало смотрела в ответ. Касадор бросил, что не нужно отводить глаза, но Астарион не слышал. Он не видел ничего кроме бледного лица девушки. И тогда все встало на свои места. Касадор никогда не позволял питомцам уходить слишком далеко. Он ходил, наблюдал, а там, куда глаза не доставали, расставлял другие, более зоркие и внимательные. Кофейни. Улицы. Бары. Парки. Шорох за спиной. Чье-то присутствие. Не случайно. Она была там. Все это время. С самого начала. — Я позволил тебе закончить спектакль, — продолжил мужчина. — Мне было любопытно. Я хотел посмотреть, как далеко ты зайдёшь. Астарион думал, что упадет, но тело окоченело так сильно, что ноги не дернулись. Он смотрел понял, что до сих пор стоит раздетый, и унижение дошло с опозданием, вспыхнуло, но сразу потонуло под толщей страха. — Ты решил, что способен наврать мне. Вот только я вижу тебя насквозь. А теперь – видят они все. Он кивнул в сторону двери. Шедоухарт отступила, и вместо неё появились другие. Курьеры. Варщики. Охранники. Логисты. Все, кто знал его в лицо. И все взгляды были прикованы к нему одному. Никто не смеялся. Никто не говорил. Они просто смотрели. Астарион стоял нагой. Так открылся его третий круг. — Ты думал, я не поделюсь? Мой лучший мальчик, — Касадор развел руками, — не справился! Кто-то усмехнулся. Сердце забилось слишком быстро. Дыхание стало рваным. — Весь картель знает, что ты предпочел мальчишку мне. Посмотри на них! Лица. Десятки лиц. Не похотливые. Изучающие. Оценивающие. Презрительные. В груди стало тесно. Астарион глотнул воздух и понял, что задыхается. — Ты, наконец, испугался, Астарион? Голос был неслышен. Его заглушало собственное дыхание. Он задыхался – не театрально, а жалко, грязно, и из груди вырывались рваные всхлипы. А Касадор наблюдал. — Видите? — обратился он к остальным. — Он боится. Ноги все же дрогнули, и Астарион, не удержавшись, рухнул. Чьи-то пальцы сжали горло. С запозданием он понял, что сжимает его сам. Руки не слушались, легкие – тоже. Все кругом стало сумятицей. Потекла слюна и нитями повисла на подбородке. Эльф не мог сглотнуть. От паники побежали слезы. Касадор присел и взял его лицо в ладони. — О, мой мальчик. Как же это мерзко. Его не тронули. Не ударили. Не приказали подняться. Касадор махнул в сторону толпы, и из нее выплыли два силуэта. Астарион почувствовал, что его взяли под мышки, но встать не смог – ноги подкосились. — Вы знаете, куда. После этих слов стало наплевать, мог ли он подняться. Его волокли. Существа расступались, но не отводили глаз. Астарион же не видел ничего и только чувствовал, как запах цехов сменяется новым. Сперва пылью. Потом – плесенью и чем-то мокрым. Он видел дверь. Слышал лязг. Чувствовал, как грубые руки исчезают. Его буквально втолкнули внутрь. Лязгнул металл, и в следующий миг мир потонул во тьме. Он моргнул – и ничего. Поднял руку – и не увидел. Ни стен, ни пола – только черная муть. Эльф рухнул на бок и лежал, ощущая твердь бетона, пока его не пробрала крупная дрожь. Угол он нашел наощупь и свернулся калачиком. Плечи вздрагивали от всхлипов. Пальцы впились в колени. Не думая ни о чем, Астарион позволил себе рыдать. Он не плакал беззвучно. Он подвывал, скулил, непроизвольно кусал пальцы. Не было мыслей, как это случилось. Он знал, как. Знал, что был идиотом. Знал, что невозможно обмануть такую систему, как картель Касадора Зарра. Так, во тьме, сутки длился четвертый круг. Кап. Кап. Кап. Капли падали прям перед лицом. Астарион лежал, глядя в темноту широко раскрытыми глазами, будто мог разглядеть хоть каплю живого. Он не знал, сколько времени прошло. Минута могла быть часом. Час – мгновением. Только холод тянулся бесконечно. Он встал, когда в плечах стало саднить от лежки. Стены теснились, Астарион начал ходить. Три шага. Поворот. Четыре шага – и по новой. Он метался, пока в ногах не стало больно. А капли все капали да капали. Эльф считал их. Сбился на тридцати, начал заново. На сорок он уже ходил туда-сюда, ударяясь то плечами, то лбом, то коленями о камни. Сколько времени? Где дверь? Он не знал. Он сел. Потом лег. Снова сел – и с начала. — Астарион… Губы зачем-то прошептали его имя. Никто не откликнулся. Он вновь забился в угол. Глаза закрывались, и он пытался уснуть, но темнота не изменялась. Где сон, где явь, было непонятно. Может, он засыпал на часы. А может, не мог уснуть часами. Потом звуки размножились. Сперва раздался вздох – не свой, а чужой, донесшийся слева. Астарион дернулся, ударившись о стену. — Кто здесь? Никого не было. Вокруг – тишина. Еще через время за дверью кашлянули, но дальше – ничего. Измученный мозг кидал иллюзии в издевку. Он потерялся окончательно. Сколько прошло? Он не знал. Мысли плыли. В какой-то момент показалось, что дверь открылась. Эльф даже поднялся, готовый щуриться от света. Но света не было. Он стоял во тьме. — Не сходи с ума, — всхлипнул он. Голос эхом отозвался в собственной голове. Когда раздались шаги, Астарион не сразу понял, что слышит их на самом деле. А они были реальными. Реальным был и свет, резанувший по глазам. Эльф вскрикнул, когда лучи из-за двери запрыгнули в подвал. — Вставай давай. Он не пошевелился. Тогда под ребра прилетел легкий пинок. — Вставай, говорю. И оденься. В него чем-то мягким. Ворох ударил в грудь и шлепнулся на пол. Пахло пылью, хлоркой и половой тряпкой, но руки, дрожа, натянули рубашку. Тело не слушалось, и слезы текли сами по себе. Это закончилось? Это… Это же картель. Здесь ничего никогда не кончается. Эта мысль настигла слишком поздно. Первее настиг удар. Его, едва успевшего застегнуть брюки, толкнули так, что он влетел в стену. Второй удар впечатал его в пол. Били в живот, под ребра, в район шеи и лица, но не со злобой, а со знанием дела. Это был приказ. Каждый удар был в новое место. Один раз – по почкам. Один раз – под дых. Ровно так, чтоб болело все тело. На полу пестрели капли. Нос разбили, и теплое потекло по губам на бетон. Голова кружилась. Его протащили и впихнули в комнату – более просторную, но все еще сырую, с решеткой и нарами прямо как в тюрьме. — Новый номер, — хмыкнул верзила, и следом за Астарионом на пол полетела бутылка и пакет. Выкатилось яблоко. Эльф отполз, трясясь от страха. Вне темноты казалось слишком резким. Шаги удалились. Скуля от боли, Астарион отполз в угол, забился и закрыл глаза. Тело трясло. Все мышцы тянуло. Сквозь зубы вылетали неразборчивые звуки. Собака. Он открыл глаза. Настоящая собака. Белльвю. Борзая, застреленная Касадором. Она ведь всего лишь промахнулась на охоте. А он что? Он сделал то же самое. Вспомнился секретарь, сгноенный менингитом. Курьер в подвале на съедение крысам. Удушье дымом. Утопление. Вскрытие артерий. Касадор всегда умел изощряться. Он ведь садист. Глава системы. А он, Астарион, думал, что сможет эту систему перехитрить. Лучше бы умер десять лет назад. Лучше бы сбежал. Лучше бы повесился. Он мог сказать «лучше» еще множество раз, но понимал, что было слишком поздно. Теперь из лучшего была возможность все еще дышать, сидя избитым в камере подвала. Эльф задремал – не потому что захотел, а потому что мозг, выжатый до сухости, отключился сам. Проснулся от звука. Кто-то на другом конце коридора передвинул стул, а сердце грохнуло так, будто грянул выстрел. Он сделался оголенным нервом, и каждый звук бил как иглой. Так прошел первый день на пятом кругу. Он понял, что наступила ночь, лишь потому, что стало тише. Жизнь наверху отправилась спать. Астарион лежал лицом к стене, повернувшись спиной ко всему картелю, потому что так было проще. Он не собирался спать, а просто прикрыл глаза. — Бедолага. Веки распахнулись. Неуверенный голос донесся из-за спины. Второй голос ответил: — Не лезь. Не твое дело. — Да, но… Просто красивый был да и умный… Жалко. Астарион резко приподнялся на локтях. В коридоре стояла девушка, совсем молодая, с наивными глазами, и паренек, мрачный и нескладный. Столкнувшись со взглядом, они отпрянули, и мальчишка утянул девчонку за собой. В воздухе повисло эхо шагов и тошнотворный комок со вкусом желчи в горле. Жалко. Отвращение поднялось мгновенно. Не к ним. К себе. К этому слову, которое прилипло, как грязь. Их жалость была самой унизительной. Новый день начался со звука, который Астарион не забудет никогда. Плеск. Он не помнил, когда провалился в сон. Усталость просто взяла свое. Сквозь дрему было слышно, как грохочут шаги и звенят голоса. Он не проснулся от звука. Он проснулся от воды. Она накатила из неоткуда. Крик захлебнулся – вода была повсюду. Ледяные струи намочили одежду, волосы, прилепили их к коже, и та мгновенно сделалась холодной. — Не спи, замерзнешь. В руках охранника было ведро. Он поставил его на пол, и взгляд скользнул по пакету с едой. — А-а, — протянул мужчина, — гордый что ли? Ну ты зря так. Это твой последний был. Астарион не ответил. Он смотрел на воду, стекающую по пальцам, и пытался понять, почему ему так мерзко. От холода? Или от того, что его спросили: «Гордый?» так, будто гордость теперь смешна? Пакет исчез за дверью, и вместе с ним исчезло последнее, что было похоже на «обычную жизнь». Эльф свернулся клубком, пытаясь согреться. Дрожь не унималась, но сон подкрался снова. А за ним пришел плеск. Ледяная вода – по голове, плечам, спине. Он дернулся так резко, что ударился затылком. Перед глазами вспыхнули белые пятна. — Не спи. Он закрыл глаза. И снова – провал. Эльф не понял, когда это стало системой. Сон – плеск. Сон – плеск. Кожа не сохла, одежда липла, зубы стучали так, что болела челюсть. Каждый раз, как веки тяжелели, дверь открывалась. Каждый раз, как разум увядал, вода возвращала его в тело. Время перестало быть линией. Оно стало каплей. Стало ведром. Открывающейся дверью. Астарион перестал понимать, сколько раз это случалось. Он терял счёт так же, как терял тепло. На очередном ведре он не понял, как сорвался. — ХВАТИТ! ПРОШУ, ХВАТИТ! Охранник смерил долгим взглядом. — Я не могу… Я больше… Пожалуйста, я не могу! Обычное ведро стало шестым кругом. Охранник удалился, но вернулся почти сразу. В руках – ведро, новое, глубокое. С ледяным пониманием Астарион отполз, но тут же уперся в стену. — Не надо! Я не… Слова потонули в воде. Его схватили за волосы и окунули в ведро. Холод был острым как пощечина. Крик пошел к поверхности огромными пузырями, и вода хлынула везде: в уши, ноздри, рот. Эльф рванулся вверх – и его опустили ниже. Он захрипел. Вода захлюпала. Ладонь била по всему, до чего дотягивалась. Ещё секунда – и тело, предав достоинство, выгнулось дугой. Лишь в этот миг чужая рука исчезла. Астарион рухнул на пол. Он кашлял, хрипел, выворачивался, и вода выходила из него вместе с воздухом. Слезы смешались с каплями, слюна тянулась нитями, и он не мог сглотнуть. Внутри было одно: жив. Пока жив. — Напоминание о том, что здесь не нужно повышать голос. Мужчина поднял ведро и вышел за решетку, но не исчез, а сел рядом на табурет. Прямо-таки смена на заводе. Буднично. Почти нормально. Тишина висела довольно долго. Астарион лежал, прижавшись щекой к ледяному бетону. — Ну, и стоило оно того? Вопрос прозвучал внезапно. — Ч-что? — Стоило оно того, спрашиваю? Зачем полез на хозяина? — Я… — Астарион попытался поднять голову. — Я не… Не лез. Охранник хмыкнул. — Да ну, полез ты! Только думал, что не считается. Ты, видно, думал, что особенный. Любимчик типа. А оказался такой же, как мы все. Астарион все же сел. Он прижался спиной к стене и обнял себя руками. — Вот че тебе не понравилось? Мне реально интересно, зачем. — Зачем? — слово прозвучало глухо. Эльф колебался. Говорить с охранником на подобные темы – последнее, что хотелось делать. И все же он заговорил. Это заставляло возвращаться в реальность. — Тебя правда устраивает все, что происходит? — А че происходит? — То, что за ошибки ты можешь оказаться, — он кивнул на пол камеры, — здесь. — Так не надо ошибаться. Они замолчали. Охранник выудил из кармана яблоко и принялся чистить его перочинкой. Кожура спиралями опадала на пол. Астарион сглотнул: он не ел уже два дня. — Касадор мне жизнь подарил, — продолжил мужчина, — у меня до него ничего не было. Теперь есть, значит, я должен. И ты такой же. Кем бы ты был без него? Кем? Любимым сыном. Адвокатом. Может, боссом. Свободным. Был бы Астарионом Анкуниным, у которого есть имя, а не только тело. Разве подарок Касадора – это жизнь? А жизнь… Она, наверное, была там, за стенами картеля. В парке. Во дворах. В чужой квартире. С… Тироном. Плечи вздрогнули. Впервые за неделю Астарион вспомнил это имя. С Тироном ведь… С ним было иначе. Не потому что «любовь». Не потому что «свет». А потому, что рядом с ним Астарион впервые делал что-то не потому, что разрешили. Он посмотрел на пальцы. Они дрожали. Но где-то глубоко, под дрожью, под страхом, под стыдом, шевельнулась новая мысль, не героическая, но честная: могло быть по-другому. А он добровольно отказался от этого, обманув систему не там, где нужно. Седьмой круг ада имел лицо. Дверь не хлопнула. Она открылась с тем же ленивым скрипом, что и всегда. И шаги были иными. Не охранник. Не сошки. Не любой другой сотрудник. Астарион понял это до того, как увидел силуэт. — Как поживаешь? Касадор вошёл без спешки. — Вижу, условия тебе не нравятся. В этот раз у него была трость – витиеватая, с набалдашником в виде сеттера. Он постучал ей по сколу на полу. Дотронулся до стены. Брезговал. Астарион понял: сегодня его коснется лишь трость. Его брезговали не меньше, чем грязи. — Посмотри на меня. Астарион поднял глаза. Касадор выглядел безупречно. Костюм сидел идеально. Волосы – уложены. Он будто пришёл на светский приём. Пауза была недолгой. — Скажи мне, почему? — Почему что? — голос сорвался. Горло саднило. — Почему ты выбрал мальчишку? Он обошел его неспешно, с легкой ленцой, словно был на моционе. Трость тихо постукивала о пол, задавая ритм. — Я… Я не выбирал его. Я вернулся в картель и… Голова дернулась от удара прежде, чем он успел закончить. Касадор оставался невозмутим, и только трость, зависшая в воздухе, намекала: не отступит. — Ты повелся на личико? На тело, с которым тебе – вдруг – было так приятно? Скажи мне, Астарион. Щека горела. Эльф не отрывал ладони от саднящей кожи. Слов не нашлось. — Или, — Касадор вдруг улыбнулся, и брови его поползли наверх, изображая искреннее удивление, — быть может, он смотрел на тебя так, как не смотрел никто другой? Как это… Поэтично! Подбородка коснулись твердым. Касадор действительно не прикасался. Он поднял лицо кончиком трости, и тот слегка надавал на гортань. — Похоже, этот идиот знает тебя слишком плохо. Он бы кинул тебя при первой возможности. Он бы… Разочаровался в тебе. Ты не нужен нигде, кроме этого места. Астарион вдохнул, и тут под ребра пришелся удар: точный, резкий. Трость била наверняка. — Что ты сутулишься, мальчишка? Ты что, забыл, кто ты такой? — Голос был ровным, но звенел сталью. — Ты мое творение. Тем досаднее, что при всех усилиях, вложенных в тебя, ты так и остался ничтожеством. — Я не… Удар пришёлся в солнечное сплетение. Воздух выбило, и мир сжался до одной точки. Астарион упал на бок, ловя ртом воздух. — Ты не что? — Я не… Не творение. Касадор не кричал. Он подошёл, перевернул его на спину носком туфли и просто сделал шаг вперед. Каблук опустился на раскинутые пальцы. Сперва это было простым давлением. Затем на смену пришла вспышка. Боль была столь острой, что вырвался визг. Астарион дернулся, но пальцы были прижаты к полу. А каблук все давил и давил, пока не раздался хруст и перед глазами не заплясали пятна. Грудь разрывалась криком. Касадор убрал ногу, будто ничего не произошло. — Ты мое творение, — повторил он, будто объяснял ребёнку, — некогда идеальное. Но идеальность – это роскошь. Ты больше не заслуживаешь её. Слёзы текли беззвучно. Не от унижения – от боли. Касадор усмехнулся. — Ты – набор навыков, которые я отточил. И ты решил, что можешь быть чем-то иным. Очень жаль. Он выпрямился. Затем цокот разнесся по камере. Когда каблук прошел слишком близко, Астарион отпрянул, прижимая к груди сломанные пальцы. Касадор сделал круг и остановился у двери. — Мне жаль терять тебя. Но сломанные инструменты всегда списывают. Решетка захлопнулась. Каждое биение сердца отзывалось вспышкой боли. Палец пульсировал. А слезы все текли и текли, пачкая щеку размокшей пылью. Если я вещь, почему мне больно? От этой мысли он скривился, а после, прикрыв глаза, одними губами прошептал: — Тирон… Имя вырвалось случайно – не как что-то светлое, а просто как «иное». С ним не били за слова. Не наказывали за взгляды. Рядом с ним он был не творением, а эльфом, в котором можно было разглядеть свое. Мысль не грела, а делала боль острее. Он перевернулся на бок, прижавшись лбом к холодному бетону, и закрыл глаза. Восьмой круг возник из темноты. Глаза открылись со странным ощущением – медленно, тяжело, без понимания, что происходит. Астарион двинул головой. Сознание медленно возвращалось. Вернулся холод. Вернулась боль в пальцах. Он понял, что спал. Без ведра. Без рывка за волосы. Спал впервые за несколько дней. Шаги раздались спустя полчаса. — Подъем. Пошли. Астарион не спросил «куда». Он не был идиотом. Сон был его «последней трапезой». Они шли в полной тишине, по коридору, узкому, бетонному, с серыми потеками на стенах. Лампы под потолком дрожали тусклым светом. Ноги переставлялись на автомате. Астарион смотрел в спину охранника. Широкая, неинтересная. На ремне –ключи. На боку – кобура. Шаг у него был ленивый, уверенный. Он не оборачивался. Не проверял, идет ли пленник следом. Словно уже не видел в нем опасности. Наверное, правильно. Астарион тоже не видел. Собственное тело казалось пустым. Мысли не цеплялись. Он не чувствовал ничего – ни ужаса, ни ярости, ни даже обиды. Только усталость. Хотелось вернуться, лечь обратно на бетон и – ничего. Не идти. Не думать. Не быть. Они свернули. Потом еще раз. Конец пришел спустя десять лет. Почему-то Астарион думал, что он будет другим. Каким – не знал. Просто другим. Представилось, как его поставят к стене. Пуля в лоб – это ведь быстро? Эльф надеялся, что от него избавятся мгновенно. Он устал мучаться. Хотелось, чтоб все было быстро. Хотелось. Он ведь и вправду хотел умереть. В подвале, в петле, в темноте. Мечтал, чтобы все прекратилось. И вот – прекращается. — Как? — Вдруг хрипнул эльф. Охранник понял. — Собаки. Астарион кивнул, будто понял что-то важное, хотя сначала не понял ничего. Собаки. Слово просто повисло в голове. Он сделал шаг, еще и еще. Лишь на десятом глаза раскрылись. Не пуля. Не нож. Не удавка. Собаки. Вспомнилось, как в детстве на него напал ротвейлер. Махина с клыками чуть меньше его пальца. По крайней мере так казалось ему в восемь лет. Тогда ее оттащил отец. Сегодня собак никто не оттащит. Собаки валят быстро, играючи, а дальше метят в самое мясо. Наверное, в горло? В горло – если повезет. Они вцепятся в предплечья, лицо, живот. Он представил слишком ясно: как расходится кожа, трещат мышцы, и кости выгибаются с омерзительным хрустом. А ты еще жив. Ты чувствуешь, как тело разрывается на куски, отделяя сознание от плоти. Шаг. Дыхание сбилось. Шаг. Сердце зашлось. Шаг. Он хотел исчезнуть. Шаг. Он хотел умереть. Следующий шаг дался хуже. Он думал о смерти десять лет. Мечтал о ней в худшие ночи. Просил мысленно прийти быстрее, когда казалось, что дальше некуда. Сам затягивал петлю, сам стоял на ящике, сам хотел, чтобы все закончилось. И вот теперь конец был рядом, это оказалось не облегчением. Это было страшно. Страх. Чистый. Животный. Липкий. Он не убил себя за эти десять лет. Не шагнул с крыши. Не вскрыл вены. Он даже не смог повеситься. Он всегда боялся. А теперь смерть не была выбором. Она была приказом. И он боялся вдвое сильнее. Они свернули к лестнице. Узкой, бетонной, ведущей вниз — глубже, чем подвал. Охранник начал спускаться первым. Запахло сеном и мокрой шерстью. Ноги не слушались. Ладони вспотели. «Я не хочу умирать». Мысль возникла резко. Без подготовки. Без логики. Не потому, что есть надежда. Не потому, что есть Тирон. Не потому, что есть свобода. Просто – не хочу. Он задышал часто. Взгляд начал метаться. Коробки. Трубы. Мешки. На полу у стены торчал ржавый обломок – то ли старое крепление, то ли арматура. Астарион наклонился прямо на ходу. Времени думать не было. Охранник еще ничего не заметил. Он только начал поворачивать голову – лениво, раздраженно, будто хотел бросить: «Быстрее». Обломок вошел куда-то в район бока. Мужчина охнул больше от шока, чем от боли. Он попытался развернуться, и эльф увидел: удара мало. Мысли не было. Был только страх. Астарион сделал последнее, что оставалось. Он толкнул. Нога сработала инстинктивно. Удар пришелся выше живота. Охранник крякнул, качнулся, и нога его, не найдя опоры, соскользнула в пустоту. Раздался грохот, и тело со страшным звуком полетело вниз по лестнице. Астарион не видел. Он бросился прочь. Слышал только, как лязгнула арматура и кто-то внизу лестницы поднял вой. Он летел сквозь коридоры, повороты, лестницы, цепляясь плечом за стены, скользя по полу. За спиной поднимался шум. Сначала один голос. Потом еще. Приказ остановить. Грохот дверей. Астарион не знал, куда бежать, но не останавливался. Тело мобилизовало последние ресурсы. В груди жгло. Пальцы болели так, что каждый прыжок отдавался в кисти. А крики усиливались. Он не остановился. Вот склад. Тот, где он чуть не умер. Поворот не туда – и он врезался в бочки, а сзади уже грохали шаги. Эльф не стал размышлять. Бочки катились, а он рвался вперед, хватаясь без разбора обеими руками. Эльф не знал, откуда взялось столько отчаяния. Но он не остановился. Старое окно. Высокое. Забранное рамой, треснувшей и косой, оно было разбито, но не до конца. Стекло щерилось острыми клыками. Астарион не затормозил и влетел в окно плечом. Боль была везде – в спине, в руках и даже в лице. По коже тут же полилось горячее. Был вечер. Хлестал дождь, и кровь тут же смешалась с водой и грязью. Он выпал наружу. Второй этаж. Небольшой козырек из скользкого шифера. Астарион сделал шаг и чуть не рухнул вниз. Колени подломились. Плевать. Он спрыгнул не глядя. Ладони провалились в грязь по запястья. Было больно. Грязь забрызгала глаза. Над головой уже надрывались. Кто-то кричал открыть задний двор, кто-то просто ругался без разбору. Двор был завален разномастным хламом: коробки, поддоны, бочки и ящики. Астарион сшибал все на пути. Забор встречал колючей проволокой, что, как змея, собиралась кольцами. Эльф подпрыгнул, не достал и больно упал спиной прямо в слякоть. Нет. Не всё. Мусорный контейнер. Руки скользнули по металлу. Эльф сорвался. Взвыл. А голоса за спиной заходились как сирена. Он подтянулся, чувствуя, как боль стреляет в сломанные пальцы. Забрался на контейнер, почти упав на него грудью. Проволока наверху встретила зубами. А он рванулся. Штанину порвало вместе с кожей на ноге. Падать было больно. Воздух вышибло из груди. Астарион закашлялся, вдохнул дождь, землю, свободу – всё разом. А затем он побежал. Не зная куда. Просто прочь. От собак. От подвалов. От трости с оловянной головой. Сквозь переулок. Мимо контейнеров. Под колючей проволокой. Выскочил на дорогу, чуть не попав под колеса. Водитель свернул, проскользив по лужам. Сигнал был надрывным. Астарион не услышал. Синим светом мигнула буква «М». Денег не было – все осталось там. Астарион не думал, а просто побежал вниз. Контроллеры были в шоке – у них на глаза грязный оборванец проскочил следом за пассажиром так, что чуть не сбил с ног. Кто-то рявкнул, кто-то лязгнул металлической оградой, но было слишком поздно. Поезд, вздохнув, отчалил с перрона, а Астарион стоял, припав лбом к его дверям. Дышалось сложно. Сердце билось быстрее колес. Он даже забыл, зачем нужно моргать – не моргал, пока глаза не обожгло. Вагон был полупуст. Пара подростков в наушниках, гномиха с пакетом из супермаркета, тифлинг в пальто. Они украдкой косились и постепенно уходили куда подальше. — Конечная. По техническим причинам поезд следует в депо. Просьба выйти из вагонов. Астарион встал. На обивке сиденья осталось коричневатое пятно, смешанное с ярко-алым. Ноги вышли только потому, что вышли остальные. Платформа незнакомая, узкая, с голыми колоннами по всей длине. Она походила на перевернутую сороконожку, тянувшую к небу свои конечности. Кровь еще не запеклась. Она смешивалась с грязью и водой, оставляя разводы, когда Астарион хватался за поручни по пути наверх. Он вышел на улицу, не понимая, куда попал. Дождь здесь шел слабее, но не прекращался, и Балдур выглядел иначе. Это была окраина. Фонари горели через один. Где-то громыхнули колеса поезда. Видно, рядом было депо, что поглотило его поезд. Какая-то промзона, гаражи, заборы. Впереди – ни огня. Пахло бензином, металлом и гнилью. Эльф заметил, что в лужах расплываются радужные кольца. Он скользнул меж гаражей просто потому, что там был незаметен. Мусорный бак стал надежным укрытием. На стене гаража кто-то написал баллончиком «SIN», крупно, белым по красному. Стало холодно, да так, что стучали зубы. Пальцы горели. Возле лопатки отозвалось резким, жгучим уколом. Астарион не сразу понял, откуда это. Потом вспомнил: стекло, окно. Руки тряслись. Он посмотрел на них – два пальца сломаны, ногти сорваны, в крови. Чьи это руки? Его. Он не узнавал своих красивых ладоней. Пальцы дрогнули, и его повело в сторону. Рука уперлась в бетон, прям туда, где вода была грязной и холодной. И зачем? Зачем он сбежал? Он хотел умереть. В подвале он думал – лишь бы быстрее. Только бы не липкая, тягучая боль. А когда смерть стала слишком реальной – он побежал. Не потому что «свобода», а потому, что тело, как оказалось, не хотело умирать. Это был не выбор, а простой инстинкт. И вот она – свобода. Она грязная, мокрая, с вонью от бензина. Вот она – случилась. И зачем? Чтобы что? Никакой свободы на свободе не нашлось. Цепляясь за бак, эльф поднялся. Трясло так, что он чуть снова не упал. За массивом гаражей стройными рядами рыжели окошки. Многоэтажка, одинокая, напоминающая надгробье. А за окнами – жизнь. Эльфы, гномы, дроу. И у каждого свой быт с завтраками, работой, семьями и друзьями. Это жизнь, в которой свобода никогда не будет пыткой. Астарион смотрел на дом слишком долго. Вот зафырчал уходящий автобус. Вот бомж спал у переулка, укрывшись разбухшей от дождя картонкой. Жизнь текла, мигая вывесками, шумя покрышками, а он шел, ни жив, ни мертв, и был абсолютно один. Астарион остановился посреди пустой улицы. Дождь стекал по лицу, по волосам, затекал за воротник. Он стоял и смотрел в одну точку. Ни телефона, ни денег, ни друзей, ни жилья. Мысль пришла медленно. Он сразу оттолкнул. Нет. Это невозможно. Он даже не хочет туда идти. Но место есть. Там он знает, как пахнет подъезд. Знает, какого цвета краска на этаже. Знает, как кряхтит лифт. Абсурд. Безумие. Это отчаяние или последний проблеск разума? Нет, не разума. Это даже не надежда. Воздух вышел белым паром – холодно. Он закрыл глаза и вдруг ясно понял: он не может умереть. Не здесь, от ран и холода, как побитая дворняга, ведь тогда всё это было зря. Ответ был один, и он ему не нравился. И эльф поплелся. Не потому что решил. Не потому что поверил. А потому что больше было некуда. И все же ноги зашагали, едва отрывая подошвы от асфальта. Астариону чудилось, что выбор сделал не он, а тело. Оно не хотело умереть от холода. Не хотело разложиться от влаги. Разум же не хотел ничего – он и вовсе отключился, и потому эльф не думал о том, что что делает. Он просто шел. Шел по дороге, которая все еще оставалась круговой. Восемь кругов остались позади. Ад миновал. Астарион не догадывался, что девятый круг ждал за пределами преисподних.