Убей меня позже

— Ты скоро спать? — Да, чай допью и ложусь. Разговор тек лениво. Это была одна из тех бесед, когда слова выскальзывают сами по себе. В комнате Гейла это происходило чаще всего. Там все было как-то иначе. Тирон думал, что у нее особый уют. Ремонтом здесь не пахло. Пахло деревом, пылью и старыми бумагами. Кровать прижималась изголовьем к окну, так что солнце по утрам скользило по лицу, просачиваясь сквозь прозрачный тюль, а по вечерам оставляло на стенах рыжеватые квадраты. Стол стоял аккурат напротив, и в узком проходе между ним и кроватью беспрепятственно ходила разве что Тара. — Ты сегодня опять тут? — Ага. Вопрос был формальный. Оба знали ответ. С недавних пор это стало почти рутиной: не объяснять, не обсуждать, и просто делать так, как легче. А Тирону было легче ощущать присутствие: так он просыпался от кошмаров реже. Они спали рядом, но не «вместе». Иногда спина к спине, иногда лицом к лицу. Как получится. Никогда не обнимались. Между ними всегда оставалась дистанция – не потому, что боялись, просто так было честно. Это был договор без слов: я просто твой друг, но я точно рядом. а ты это помнишь. Кашпо качнулось – это Гейл сорвал засохший лист. Тирон наблюдал за покачиванием горшка, как за маятником, а мужчина вдруг заговорил: — Ты же помнишь, что я рассказывал тебе про свое последнее исследование? Юноша дернул плечом, подтверждая: помнит. — Мне нужно сделать все возможное, чтобы завершить его. Понимаешь, если я не закончу, мне опять будут говорить, что «потенциал есть, но…». Он закатил глаза, передразнивая комиссию, но не договорил. Впрочем, Тирон понял. Пусть защита кандидатской провалилась давным-давно, Гейл все еще не смог отпустить ситуацию. Он стремился стать лучше – возможно, лучше всех – и Тирон знал, что он лоб расшибет, но докажет всем в НИИ, а особенно – Мистре, что стоит больше остальных. — Если есть материал – будет статья, — продолжил Гейл, — а если будет статья, тогда, возможно, Мистра… Ну, ты понимаешь. — К чему клонишь? Гейл моргнул. Кажется, хотел сделать вид, что это всего лишь рассказ ни о чем, но Тирон не купился. Он видел, как Гейл отводит глаза и жмет губы. Былые манипуляции научили разбираться в друге лучше, чем мог бы разбираться он сам. — Я нашёл возможность оплатить доступ к одной базе. Это не просто «купить статью». Это полноценная подписка… Гейл замялся, но Тирон подхватил. В последнее время его бесило, когда со словами начинали тянуть: — Деньги нужны? Сколько? Гейл замер. — Ну-у, честно говоря… — Тут он снова замолчал. — Гейл, рожай. Тот назвал сумму – небольшую, но явно завышенную для простой базы данных. Тирон не изменился в лице. — Завтра переведу. Гейл открыл рот, закрыл. Хотел сказать что-то помимо «спасибо», но не решился. Они оба знали, что это не та тема, где нужны слова. Раньше Тирон давал деньги, потому что было выгодно. Теперь он давал их просто так. Мужчина отвернулся к окну. За ним блестели редкие огни соседней панельки и мокрый асфальт внизу. От почвы пахло сыростью и мокрой травой. Мужчина медленно перевел взгляд на кашпо, земля в котором сделалась серой. — Полью завтра, — пообещал он сам себе. Тирон не ответил. В последнее время он почти не отвечал. Он закрыл глаза. Пусто. Не хорошо, не плохо – просто пусто. Не было даже злости – та, что последние дни держала его на поверхности, сейчас куда-то ушла, оставив после себя тупую ровную линию. Юноша лежал так пару минут, может больше. Гейл собрался выйти то ли за попить, то ли просто размять ноги. Бросил что-то о чае перед сном. Тирон попросил улун с молоком, и все, казалось, шло нормально, как вдруг раздался звук, который многие боятся услышать в ночи. Дребезжащая трель дверного звонка. На часах – 2:12. В такое время добрые граждане не ходят по квартирам. — Соседка? — Поднял бровь Гейл. Тирон фыркнул. Бабуля-дварф и вправду любила стучаться в квартиры, чтоб задать один и тот же вопрос: котика не видели? Рыжего такого, с белой мордой. И где его искать, если пушистый пропал три года назад, оставалось загадкой. Ответ на нее, возможно, имелся лишь в голове этой старушки. Звонок повторился. Гейл устало прикрыл глаза. — Ладно, посмотрю, — он поставил кружку и вышел из комнаты, на всякий случай прикрыв дверь. Тирон прислушался, но не поднялся. Вот щелкнул замок. Вот открылась дверь. А далее раздался лишь один звук. Ни крик. Ни возглас. Это был выдох, рваный и судорожный, вырвавшийся сам собой. — Что…? Юноша все же повернул голову, но так и не встал. В такое время никто не приходит с хорошими новостями, но и плохие сейчас не интересовали. Пусть Гейл разбирается. Слышно было плохо – стены глушили звуки. Голос повышался, давал различить отдельные слова, а затем затихал, становясь неразборчивым. Единственное, что угадывалось безошибочно – то, что голос Гейла неприкрыто дрожал. Тирон посидел еще несколько секунд. Взял кружку. Чай плеснулся о стенки, и в нем уже образовалась пленка. Горло сохло, а Гейлу сейчас явно не было дела до молочного улуна. Нужно было налить новый. Было темно, ведь коридор освещался только тусклой лампой с лестничной клетки. Свет падал слабой полоской, но тень Гейла, и без того бледную, съедала и ее. Тирон не собирался смотреть. Мужчина загораживал проем так, будто старался что-то скрыть, или, быть может, не дать тому, кто стоял перед ним, и шанса заглянуть в квартиру. И все же слева от его плеча оставался маленький зазор. Тирон взглянул в него машинально. И замер. Свет с лестницы выхватывал три цвета: красный, коричневый и черный. Кровь, грязь и пыль. Волосы потемнели, сбившись в космы. Одежда рваная, как на бездомном. Лицо – в синяках. Юноша мог бы не узнать его. Но эти алые глаза он запомнил надолго. Раздался звон. Тирон отшатнулся, ударился о стену, и чашка выскользнула из пальцев прямо на паркет. Чай залил штаны, пол, смешался с пылью. Тирон не смотрел на осколки. Он смотрел в дверной проем. Астарион смотрел на него. Гейл замер, обернувшись на звук разбитой кружки. Слышно было только, как вода капала на разбитую плитку лестницы. Холод ударил в позвоночник. Тирон пятился так сильно, что лопаткам стало больно – слишком тесно они упирались в стену. А колени дрожали так, что нога отбивала дробь. Перед глазами вспыхнуло: склад, тёмное пространство, выстрел, рука, направленная в него. Страх вцепился прямо в горло. — Иди в комнату, — рыкнул Гейл. — Я разберусь. Тирон не сдвинулся. Хотел бы, но не мог. Гейл же сделал шаг, оттесняя Астариона, и почти полностью заслонил его своей фигурой. — Ты не должен был здесь появляться! Убирайся. Сейчас же! — Пожалуйста… Этот голос он узнал бы из тысячи. Выразительный, бархатистый, с этим елейным тоном. А он не узнавал. В этом голосе не было ничего от Астариона. И колени начали дрожать чуть меньше. — Мне некуда… — Не мои проблемы, — отрезал Гейл, — и уж точно – не его. Голос тихий, с хрипотцой, с какой-то детской, ломаной нотой. Тирон не должен был подходить, но он сделал шаг от стены. — Мне некуда идти… Страх еще был есть. Он липкий, холодный. Но Тирон видел: руки эльфа дрожат. Пальцы в сбиты в кровь, ногти сорваны. На скуле – синяк, на губе – рассечение. Он мокрый насквозь. И худой. Худой страшно. Он… Не опасен. Он жалок. Едва жив. Тирон не заметил, когда расстояние сократилось вдвое. Перед ним оказалось плечо Гейла. Он не обходил его – прятался, и все же вытянул шею, чтобы глянуть Астариону прямо в лицо. Глаза красные. Не от природы. От капилляров. Широко распахнутыми глазами эльф смотрел прямо на него. И Тирон увидел. Мольба. Не раскаяние. Не стыд. Даже не надежда. Там была мольба – та, что бывает лишь у тех, кто окончательно смешен с грязью. — Тирон, отойди! — Голос Гейла дрожал. Он потянул дверь на себя. Щель стала сужаться. — Стой. Стало ясно, что он сказал это, только когда Гейл обернулся. —Тирон, что ты… Он не знал, что ответить. Он не знал, зачем это сказал. В голове – обрывки, каша, ничего не складывалось. А Астарион продолжал смотреть на него. Тирон боялся. Страх не ушел, но что-то в нем треснуло. Это тело стреляло, а теперь дрожит. Юноша глянул вниз, прям на его руки. Они хотели отнять его жизнь. А теперь они трясутся. Это не сходилось. — Выпрямись, — вдруг бросил Тирон. Астарион дернулся и с недоверием выпрямил спину. — Карманы. И руки покажи. Приказ медленно, но выполнили. Тирон наблюдал за ним не моргая. — Рубашку подними. И обувь снимай. Тут эльф замешкал, задержавшись на рубашке чуть дольше чем нужно, и Тирон неожиданно для себя взвизгнул так резко, что крик эхом прошелся по этажам: — ПОКАЗЫВАЙ! Он знал, что заставило его вскрикнуть. И знал – хоть не хотел этого признавать – зачем устраивает этот досмотр. Астарион безоружен, а значит, оставалось сказать одно. — Пусти его, Гейл. Никто не ответил. Тирон чувствовал, что к нему приковались два взгляда, и оба – с чистым шоком. — Тирон, нет! Не сходи с ума! — Пусти. Взгляды не исчезли. Гейл молчал. Пять секунд. Десять. А затем медленно, не решаясь, отпустил ручку и сделал шаг назад. Тирон попятился, стараясь держаться ближе к другу. Астарион все также не опускал глаз. Гейл проводил его на кухню, как конвоир – дышал в затылок и глаз не сводил. Сжимаясь под взглядом, эльф прошествовал к столу, возле которого и замер, не зная, что дальше. — Сядь, — Гейл указал на стул у стены. Астарион замер на секунду, будто не сразу понял смысл слов, потом медленно сел. Пальцы легли на край стола слишком осторожно. — А теперь, — Гейл оперся о столешницу напротив, — говори, что произошло. Тирон встал чуть поодаль, прислонившись плечом к арочному входу. На лице – только шок. А в голове – пустота. Астарион смотрел на сахарницу, по стенке которой расползалась трещина – это Гейл уронил ее, когда на колени к нему прыгнула Тара и больно вцепилась когтями в штаны. Смотрел, словно эта безделушка могла спасти от окружающих взглядов. Однако один взгляд Астарион ощущал самой кожей. Тирон смотрел слишком пристально. — Ничего… Не произошло. — Ты пришел сюда ночью в крови, едва живой. Не говори мне «ничего»! Эльф прикрыл глаза. — Я сбежал. — Откуда? — От Касадора. — Касадор? Кто это? Этого имени Гейл не знал, зато Тирон помнил его прекрасно. Он смотрел в бледное лицо так, будто пытался прожечь в нем дыру и заглянуть внутрь. Астарион это чувствовал. Несколько раз он поднимал голову и каждый раз тут же отводил глаза. Тирон не отворачивался ни разу. В кухне стало душно, и сложнее всего было дышать от вони. Металл. Тяжелая сладость. Терпкость. Тирон ненавидел это с самого детства – разбитый нос, мясной отдел на рынке. Он ненавидел. А теперь он боялся запаха крови. — Почему ты в таком виде? — спросил Гейл. — Тебя били? Астарион усмехнулся бы, но сейчас только дернул уголком рта – не вверх, а как от боли. — Вроде того. — Нормально отвечай! — Били, — выдохнул он уже тише, — и я сбежал. — Сюда? Астарион повел плечами – дернулось левое, словно второе потеряло чувствительность. Тело плавно качнулось в сторону. Пальцы схватились за край стола. И тогда Тирон не выдержал: — Сядь. Звучало резко. Астарион дернулся, сел, поднял глаза и тут же отвел в сторону. — Почему сюда? — продолжил Гейл. Эльф сглотнул. Тирон видел, как дернулось горло. — Больше некуда. Вот и все. Юноша смотрел и не понимал, почему от этого делалось хуже. Каждый раз Астарион напарывался на карие глаза, что прикипели к его лицу. Тирон не отводил глаз. Ни разу. Гейл открыл рот, чтоб спросить что-то еще, но Астарион качнулся. Показуха. Тирон сжал губы. Но тут стало ясно: это не игра. Эльф сглотнул раз, другой, и каждый глоток был все судорожней и резче. Он боролся с тошнотой до испарины на лбу. Рука на столе бессильно съехала. — Эй-эй! Гейл шагнул, но не коснулся, и повернувшись к Тирону, покачал головой. — Он совсем никакой. Лицо Тирона не дрогнуло. Он двинулся слишком резко. Щелчок. Лязг. Хлопок дверцы. В сковородке лежала картошка и курица, что заветрелась по краям до неприятной корки. Такое хранят потому, что не сгнило, но не едят, потому что несвежее. Астарион поднял голову. Посмотрел на еду. Потом на Тирона. — Что смотришь? Я не собираюсь объяснять полиции, откуда в моей квартире труп. Астарион ничего не ответил. Рука дрожали так, что он с трудом попал в картошку. Вилка стучала, сковородка скользила. Тирон нахмурился. Что-то было не так. И тут он понял. Рука. Астарион ел одной рукой, а вторую упорно не доставал из-под стола. Тело напряглось, но юноша выдохнул. Нет. Он проверял. Это не ловушка. Так… В чем же дело? А запах… Он не исчезал. Пот. Грязь. Сырость. И кровь. Кровь на одежде, на теле и там – на складах. Юноша дернулся, прогоняя видение. — В ванну иди. Вилка замерла. Астарион не моргая уставился в посуду. — От тебя разит. Впервые на его памяти этот эльф проглотил такое без ответа. Ноги были ватными, когда Тирон направился к себе. Гейл что-то бросил вслед, но он не услышал. Внутри нарастало. Название никак не приходило на ум, но Тирон чувствовал. Дрожь. Одышка. Жар. Сердце колотилось. Казалось, что мир вот-вот разорвется. Он хлопнул дверью так, что задрожал косяк. Из шкафа свесилась штанина спортивок. Их рванули с такой силой, что на пол шлепнулась пара тряпок. Штаны протертые, футболка растянута. Плевать, что неудобное. Переоденется. Он стоял в своей комнате с десяток минут, не сводя глаз с куля в руках. В коридоре было тихо. Вода затихла. Дверь в ванну была приоткрыта, и из нее тянуло мылом и теплом. Тирон резко свернул в проход к кухне. И они столкнулись. Прям там, в узком коридоре между кухней и ванной, они столкнулись почти вплотную. Тирон влетел в Астариона, стоящего у стены. Тот успел выйти из душа. Штаны все те же – в глине и земле. Торс голый, с мокрыми следами. Он не вытирался. Вышел прямо так. Они смотрели прямо друг другу в лица. Астарион не успел отвести взгляд, а Тирон не успел отпрянуть. Так близко, что юноша рассмотрел каждую трещину на его губах, каждую засохшую полоску крови на шее. И тогда он увидел. Этот жалкий, тощий эльф – тот, кто его сломал? Тот, кто сделал его таким? Вот это? Он же… Жалок. Он же ничтожество! Грудь сжало так, что стало больно вдохнуть. В тот миг Тирон понял, что именно заставляло его разрываться. Злоба. Жгучая, честная, омерзительная злоба. — Переоденься, — шикнул юноша и ткнул в него охапкой одежды, — спишь на кухне, на кушетке. Та была неудобной. Узкая, жесткая, едва пригодная для того, чтоб уместить полтела. Тирон знал, но не позволил бы этому эльфу переступить порог хоть одной из комнат. Астарион кивнул и направился на кухню. — Тирон? Справа скрипнуло, и в проеме вырос Гейл, взъерошенный, бледный, но привычно собранный. Тирон не повернулся. Взгляд никак не отрывался от кушетки. — Иди сюда. Гейлу пришлось взять его за плечо – без этого Тирон не реагировал. Тем не менее, в комнату он вошел послушно и принялся тут же метаться по углам. Пнул мышку Тары, задел кашпо. В комнате все еще пахло бумагой и цветами, и от этого должно было стать легче. Но – нет. — Твою мать, — выдохнул Тирон. — Твою мать, Гейл! Тот склонил голову. — Зачем? — Не знаю! — Ты не был обязан… — Я НЕ ЗНАЮ! — Тирон сорвался на крик и тут же осёкся, словно сам себе дал по губам. Он замер, бросил взгляд на стену – там же кухня, кушетка и он. Там слышно. Голос понизился, и от этого он стал ещё страшнее. — Я, блядь, не знаю, Гейл, — повторилось вновь, но тише. Он дернул плечом, сорвался с места, прошел до окна и обратно. — Я… Не могу объяснить нормально, но… Ты его видел! Он подохнет скоро. А я не настолько морально уродлив, чтобы бросить умирать. Пусть даже это… Он. Последнее слово вышло почти с омерзением. Гейл смотрел, и во взгляде его было потрясение. В Тироне оживала какая-то древняя сырая агрессия, которой Гейл не видел давным-давно. Преградив путь, он подошел вплотную, остановив юношу меж кроватью и столом. — У тебя зрачки с полрадужки. Ты знаешь… Тирон фыркнул. Да, он знал. Его зрачки всегда становились бездонными, когда нервная система работала на износ. Гейл говорил это много раз. — Дружище, — мужчина вздохнул, — будем честны: ты никогда не был благородным. Ты бы нашел способ. Вызвал бы скорую. Соседей. Ты мог сделать все «чисто». Тирон вскинул взгляд. Он мог бы. Мог вышвырнуть, не касаясь. Мог оставить его там «на совести мира». Он умел играть так, чтоб руки были чисты. Это было его ремесло. Но он не сыграл. — Скажи честно: дело ведь не в том, что он мог умереть? Рот приоткрылся, затем закрылся. Тирон сглотнул. Он смотрел в пол и не находил слов. — Я… — Он провёл рукой по лицу. — Я хочу понять. — Понять что? Юноша обернулся, и слова полились сами. — Зрачки видишь?! Меня разрывает от злости! Гейл, я на таблетках не чувствовал ничего все эти недели! Да, иногда я бесился. Но меня ни разу не распирало настолько сильное чувство! Гейл наблюдал, но не задавал вопросов. — Я смотрю на него, и во мне поднимается такое… — Тирон сжал кулак. — Такая злоба. Такая ненависть, что я… Он не договорил. За стеной была кухня, и он не хотел давать Астариону ни единого права: даже права услышать. Гейл выдохнул, кивнул. В этом кивке было что-то усталое, но по-своему понимающее. — Ты хочешь его допросить. — Я хочу поговорить, — закончил юноша. — Услышать, зачем. То, что он скажет, ничего не поменяет. Мне просто нужно узнать. На полу стояло зеркало – высокое, чуть мутное. Сквозь серебро пыли Тирон видел себя. Лицо бледное, но глаза горят. А зрачки – как два провала. Гейл не соврал. Мужчина встал за его плечом. — А дальше? — А дальше, — Тирон выпрямился, будто это должно было придать уверенности словам, — выгоню. Позади кивнули. Тирон смотрел себе под ноги, а Гейл в стекле смотрел прямо на него. — Иди спать. — Не хочу. — Тирон. Завтра будет тяжелый день. В тишине было слышно, как за стеной что-то скрипнуло. Кушетка на кухне. На плечо легла рука, и Гейл легонько сжал ладонь. Тирон прикрыл глаза. — Ты же… Будешь завтра дома? Он сделал вид, что ему безразлично, но спина была слишком напряженной. Нарочитая идеальность выдавала просьбу: будь рядом со мной. Гейл стушевался. — У нас завтра защита проектов. Мне жаль, но… Ох, черт, как же все невовремя. Тирон сдержал вдох, но лицо напряглось. Он не сказал ничего, а просто кивнул и вышел из комнаты, оставив Гейла наедине с повисшим напряжением. Конечно, он свернул на кухню. На кушетке белела кудрявая макушка. Астарион лежал на боку лицом к стене. Не спал. Тирон видел по плечам, слишком напряжённым для сна, и тому, как дыхание было осторожным, будто он боялся вдохнуть громко. Тирон не сказал ни слова. Астарион не повернулся, не поднял голову. Уже в своей комнате юноша так и не уснул до самого утра. Глаза не закрывались. В голове снова и снова вспыхивала дверь и собственный голос со словом «стой», вылетевшим как ошибка. Он ведь не должен чувствовать ничего – так было все последние недели. Но каждую минуту, пока квартира дышала вокруг, Тирон лежал и понимал: что-то ожило. По небу разливалось молочное солнце, а юноша так и не уснул. На кухне было тихо. Астарион спал, если это можно было назвать сном. Он лежал на боку, поджав ноги. Одеяла не было, как и подушки. Волосы, все еще влажные после вчерашнего душа, разметались прямо по обивке. Тирон отвернулся. Сквозь открытую форточку крался ветерок, принося с собой запах листьев и пыли. Вдруг юноша закашлял. К запаху лета примешался легкий гнилостный душок. Видно, на улице вывозят мусор. Не зная зачем, он достал яйца, масло и черствый хлеб. Есть не хотелось, но он взялся за нож. Хлопал холодильник. Гремела сковородка. Тирон не пытался вести себя тише. Ничего. Пусть просыпается. Астарион не просыпался. От особенно громких звуков он дергался, но продолжал лежать. Это бесило. Признаки жизни появились, когда лопатка выскользнула из пальцев и шлепнулась на пол. Тирон наклонился, и именно в этот миг эльф открыл глаза. — Живой? — Да. Лопатку Тирон даже не помыл. Тишина висела вплоть до момента, пока он не сел за стол. Желудок протестовал против еды, но юноша все равно взял вилку. Нужно было чем-то занять пальцы. — Ну? Что расскажешь? Вилка чиркнула по тарелке, отрывая кусок белка. Тирон не ел, а просто покрутил его над хлебом. Астариону не предложил. Даже не глянул в его сторону. Тот сидел на краю кушетки, чуть сутулясь, и, кажется, пытался сообразить, что в теле болело сильнее всего. Тирон не выдержал. — Как ты здесь оказался? — Я сбежал. — Это я уже слышал. — Тогда зачем спрашиваешь? В его голосе не было язвительности, а только усталость, но Тирона эта фраза все равно полоснула. — Затем, что ты сидишь у меня на кухне, — он сжал вилку, — и я хочу понять, какого хуя. Кто тебя так разукрасил? И за что? Астарион сжал челюсть и поморщился ни то от боли, ни то от уязвленности. Рассказывал он тихо, отрывисто. Про вранье. Про раскрытие. Про то, как сбежал. Тирон слушал и не испытывал ничего: ни удовлетворения, ни жалости. На бледной коже темнели ссадины. Вот синяки, длинные – может, били палкой? Вот губа разбита, как от удара кулаком. Одежда не по плечу, волосы мокрые. Такой жалкий. И это тот, кого Тирон боялся? Тот, кого он… Мысль оборвалась. Она была отвратной. — Ты сам виноват. Слова звучали слишком ровно. Астарион поднял взгляд, и от этих алых глаз по коже пошел жар. — И после всего ты решил прийти сюда? — Да. — Ты мог бы жить как раньше. Но ты впутал меня, облажался, а теперь сидишь тут и рассказываешь, как тебя били. Вилка проткнула желток, и он растекся по тарелке. Аппетита не было. А вокруг – снова этот запах, сладкий, тяжелый. От него злость лишь крепчала. — Зачем, — Тирон бросил вилку, — ты выстрелил? Вопрос повис в воздухе. Он задал его тихо, почти спокойно, но внутри уже все дрожало. — Я не знаю ответа. — Что? — Я не знаю, — повторил Астарион. Тогда его накрыло. Тирон вскочил так резко, что стул отлетел к стене. — Ты не знаешь?! — голос сорвался на крик, и юноша сам испугался этого звука. —Ты пытался меня убить, потом выстрелил в своего же, дал мне сбежать, и ты не знаешь зачем?! Астарион вжался в кушетку. Смотрел снизу вверх, и в глазах – только страх. Это только подлило масла. Грудь вздымалась. Легким стало больно, и Тирон вдохнул полной грудью. Запах. Проклятый запах. Откуда – непонятно, но раздражение от него стало почти физическим. Тирон не вытерпел. Он развернулся, сделал пару шагов прочь. И остановился. Это было не лето. Не двор. Не подъездный бак. Пока он жарил яйца, запах будто жил отдельно, скользил по кухне и не давался в руки. А сейчас, когда он замер у выхода, все встало на место. Это было разложение. Его дернуло так резко, будто ударило током. Желудок сжался. На языке встал металлический, мерзкий привкус. Так пахнет ворона на проселочной дороге. Ее сбила машина и теперь глодают мухи. И мышь крыса со свернутой шеей пахнет так же где-то в подворотне. А Астарион пахнет так прям на его кухне, сидя за одним столом. Что-то гнило. В нем. Тирон медленно втянул воздух ртом, потому что носом стало невозможно. — Что за запах? — Я… Не знаю. Грязь, сырость. — Ты врёшь даже сейчас? — Юноша прикрыл глаза. — Блядь, ты еще и разложиться у меня на кухне решил. За аптечкой он пошел молча. Также молча хотел швырнуть ее на стол, но слова вырвались невольно: — На, лечись. Астарион посмотрел на аптечку, потом на него. Глаза чуть расширились, и в них мелькнуло что-то похожее на благодарность. Это было настолько невыносимо, что Тирон тут же почувствовал новый укол злости. Эльф открыл аптечку и на секунду замер, перебирая взглядом содержимое, словно вспоминал, что вообще с этим делать. Нашёл бутылёк с перекисью, попытался открыть, но колпачок не поддался. И тут Тирон увидел то, что так и не смог понять вчера. Эльф держал вилку левой. Ей же открывал аптечку. Пузырек – тоже в левой. Вот только он был правшой. Пузырек выскользнул из пальцев, однако Астарион упрямо продолжал. Тирон не выдержал: — Что с рукой? — Ничего. — Покажи. Эльф нехотя подал руку, и Тирон увидел сразу. Всегда тонкие пальцы выглядели иначе. Указательный и средний – хуже всего. Суставы распухли, кожа посинела, и сами пальцы были согнуты в неестественном положении, словно хотели что-то ухватить и застыли навсегда. Тирон не спросил ни почему, ни где, ни как. Он просто вздохнул, упершись лбом в ладонь. Перспектива эльфа, гниющего под носом, никак не улыбалась. — Дай сюда, — он вырвал аптечку, — и футболку сними. Ее после такого только выкидывать. Астарион не стал спорить. Ткань сползла медленно, а под ней на спине, чуть вбок от лопатки, зиял разрез. Края распухли, внутри – темно. И… гной. Густой, мутный, с той самой сладковатой вонью. Тирон скривился, но не отвернулся. Он плеснул перекиси, не предупреждая. Астарион зашипел. Пена была настолько обильной, что побежала вниз вдоль позвоночника. А в ней – песок, грязь и бог знает что. — Откуда порез? — Окно разбитое. Я… Вылезал через него. — В нем земля? — Я упал в грязь. Тирон кивнул. Он вытер рану марлей, снова залил. Пена поднялась снова, ещё гуще. Он провел марлей вновь, тут палец коснулся старого рубца. Вот один, вот второй. Зарубки, идущие вкруг по всей спине. Они зажили, сделались белесыми, а тогда они пухли, прям как этот порез. Тирон помнил. Вот Астарион сидит, вытянувшись в струну, и держит зубами край полотенца, чтобы не стонать. Вот он сам бинтует порезы на спине и проклинает шавок, что посмели это сделать. Тогда он делал это без ненависти. Тогда Астарион… Был кем-то, а не этим. Рука дернулась. Эльф зашипел. — Прививка от столбняка есть? — Д-да. Была. В… В картеле следили. — М-м, — Тирон промокнул порез чуть сильнее, — а у меня тоже есть. И от гепатита. И от туберкулеза. И от дифтерии. На несколько способов меньше добиться моей смерти. Астарион замер. Чуть повернул голову. Посмотрел на Тирона. Тирон встретил этот взгляд, продолжая обрабатывать. Оба молчали. В коридоре было тихо. Только шипела перекись и тикали часы на кухне. — Руку дай. Вот они, длинные, аристократичные пальцы. Эти руки всегда восхищали юношу. Он говорил, что при желании из него вышел бы пианист лучше, чем он сам. А что теперь? Тирон смотрел на них слишком долго. На отек. На палочку от мороженого, прикрепляемую к пальцам, которые… Рука соскочила, и бинт натянулся сильнее чем нужно. Тирон вдохнул. Выдохнул. И вдруг понял. Он чувствует. Не пустоту. Не эту мертвенно ровную полосу, которая последние дни держала на плаву. А злобу. Отвращение. Презрение. Тошнотворные, но настоящие. Тирон поднял глаза. Астарион упорно наблюдал за работой юноши. Пока я чувствую это – я жив. Пока он жив – и я живу. Он отпустил руку слишком быстро, как будто обжёгся. Астарион прижал руку к себе и ничего не сказал. Яичница остыла и подернулась пленкой. Растекшийся желток застыл и потемнел. Тирон застыл, глядя на картину совершенно бесцельно. Он ведь не съел ее – ни куска. А она все еще съедобна. Он поднял тарелку, повернулся к кушетке. Эльф повернулся, глянув украдкой. Вилка звякнула о раковину. Зашуршал пакет. Яичница с мерзким шлепком полетела в мусорное ведро. Желток растекся по выброшенной накануне газете, и Тирон исчез в арке, оставив только запах спирта, масла и одинокую тарелку. Слышно было, как тикали часы. Астарион молча смотрел вслед.