Убей меня позже

Его выгонят этим вечером. Астарион понимал, что чудес не бывает. Жизнь – не красивая история, где герои преодолевают все невзгоды. Жизнь – это ненависть, косые взгляды и плевки. Эльф понимал, что заслужил это. Предатели заслуживают именно этого. Он не смел умолять, хоть и не знал, что ждало за пределами квартиры. Он не знал ничего: ни что думать, ни что чувствовать. Он сидел на кушетке и просто смотрел на свою руку, перебинтованную Тироном. Шина держалась крепко, бинт намотался ровно – как надо. Тирон сделал это. Тирон. Тот, кто ненавидел его всей душой. Астарион не понимал. Тюль на окне, раковина с кружкой. Холодильник, урчащий что-то свое. Часы. Он правда был здесь. Его оставили. А вечером его выгонят. Эльф сжался сильнее, подтянул колени к груди, обхватил себя рукой – здоровой. Больную положил сверху, чтобы не задеть. Так и сидел, глядя в одну точку. За окном хлопала дверь подъезда – раз, другой. Жители дома сновали туда-сюда. Мамашки, дети, старики, парочки. А может, Шедоухарт. Может, иные подопечные Касадора. Воспоминания о картеле всегда были константой. Они не исчезали и приходили с каждым дверным хлопком. Его выгонят, но пока есть возможность лежать на кушетке под беленым потолком и слушать, как тихо тикают часы, и он боялся потерять даже это. Эльф задремал, но проснулся от того, что тишину разрезал звук шагов. Тело дернулось, и он узнал идущего до того, как тот вошел на кухню. Шаги резкие, с быстрыми остановками у у каждой двери. Тирон. Конечно, Тирон. В стенах этой квартиры только он двигался столь хаотично. А шаги приближались, и казалось, что Тирон вот-вот появится в проеме, однако поступь затихла возле ванной. Щелкнула дверь, включилась вода. А в следующий миг сквозь ее шелест донесся иной звук – глухой, рваный, сдавленный. Астарион замер. Кашель? Нет, что-то другое. Звук повторился. И ещё раз. И ещё. Тирона рвало. Не двигаясь, Астарион слушал, как за тонкой дверью юношу выворачивали спазмы. Звуки были гадкими, хлюпающими и смешивались с хриплым дыханием юноши. А эльф сидел, вжавшись в стену, и не знал, что делать. Он привык к рвоте. Это было обыденностью: не спрашивать, не замечать. Если в картеле кого-то рвало – это был передоз, а значит, не твое дело. А тут – не передоз. Это был Тирон. Но что с ним – неизвестно. Отравление? Алкоголь? Стресс? Мысли метались. Когда щелкнул замок, Астарион втянул воздух со свистом и уставился в окно, делая вид, что рассматривал ворону. Юноша вошел уверенно, как ни в чем не бывало, но руки, когда он взял стакан, дрожли. Он пил жадно, один раз подавился. Астарион оставался полностью незамеченным. И он наблюдал. Впервые за день он смог поднять на Тирона взгляд и рассмотреть. Тирон... Был другим. Не просто злым или уставшим. Другим. На первый взгляд – все тот же парень. Волосы расчесаны, лицо умыто. Только медь от чего-то утратила свой блеск, и лицо потускнело будто бы от тени. Астарион вгляделся и почувствовал, что по спине прошелся жар. В углу губ – герпес. Болячка, которую Тирон, должно быть, нередко ковырял. Толстовка больше походила на мешок. И это – у Тирона, который даже дома выглядел как щеголь. А движения его стали резкими, дергаными, будто он пугался звуков, а потом злился за это на самого себя. И это тот самый Рыжий кот? Это облезлый кошак, что ненавидит людей за то, что пинали слишком часто. Астарион смотрел и не узнавал. Тирон поставил стакан в мойку, засучил рукава, чтобы умыться, и тогда в глаза бросилось то, что раньше заметить было невозможно. Запястья. Предплечья. Эта веснушчатая кожа. Все было исполосовано тонкими линиями от запястья до самого локтя. Астарион сжал губы. Первая мысль была ледяной. Вены. Неужели он пытался? Тирон, который всегда был таким живым и дерзким, хотел со всем покончить? Юноша шагнул, чтоб взять полотенце. Порезы были... Такие тонкие, неглубокие. Это было странно. Астарион сощурился. Вторая мысль сбилас толку. Не порезы. Расчесы. Облегчение в миг смешалось с тревогой. Не порезы (хвала богам!), но расчесы – это ненормально. Тирон, этот ухоженный, вечно собранный красавец, расчесывал себя до крови. Герпес. Одежда. Движения. Рвота. А теперь порезы. Все складывалось в единый паззл, и картинка на нем была нелицеприятной. Тирон вышел, даже не глянув на Астариона, а тот перевел взгляд, посмотрел на стол и вдруг увидел, как Тирон – тот прежний, пахнущий свежестью и солнцем – сидит за ним. Он смеется, склабится, и серьга залихватски поблескивает в ухе. Он закатывает глаза, язвит, жестикулирует, и от щебета его хочется закатить глаза, но улыбнуться украдкой. А теперь он иной. Астарион моргнул, и наваждение исчезло, а вместо него возникла мысль: это случилось «после». В последний раз, до складов, он видел его другим. Бинт на руке казался белым настолько, что начинало щипать глаза. Эльф медленно прилег на кушетку. Пружины, лязгнув, вновь впились в позвоночник. Он пытался уснуть, но не выходило: в хребет давило, а мозг упорно твердил одно, не желая отключаться. До тебя он таким не был. Прокрутив эту мысль порядка десяти раз, Астарион все же нырнул в сон. Пробуждение произошло в полной тишине. Тикали часы, и холодильник шептал им что-то в ответ. Но более – ничего, и это было чуждым. Обычно Тирона было слышно сквозь стены. Он, нервный и дерганый, делал все шумно. Может, спит? Дай бог не разбудить. Эльф предпочел ступать в ванную на цыпочках. Умывшись, он мельком поднял глаза к зеркалу. Лицо было страшное, с синяками и ссадинами. Смотреть на это было отвратительно. Тишина висела как пузырь – столь плотной и гнетущей она казалась. Коридор темнел, и двери в нем были приоткрыты. Но за ними – ничего. Только тишина. И тут ее прорезал звук. Ни скрип, ни шаг, а громкое пронзительное «мяу». Из комнаты Гейла выплыла Тара. Они смотрели друг на друга, затем кошка моргнула, и тут из горла ее вырвался такой вопль, какой Астарион не мог и вообразить. Она орала так, будто весь мир обидел ее лично. Не прекращая вопить, кошка бросилась на кухню. На полу блестела миска, и Тара села перед ней, глядя с таким упреком, что можно было почти устыдиться. Визги продолжались, но на них никто не вышел. Астарион понял: он был один. — Я не знаю, где твой корм, — шикнул он в надежде, что кошка замолчит. Та села, не сводя глаз с непрошенного гостя. Как из голодного края, хотя ела недавно. Астарион фыркнул, и тут под ребрами болезненно скрутило. Эльф понял, что голоден не меньше, чем она. В квартире никого, а холодильник манил своим белесым пузом. Астарион отвернулся: знал, что нельзя. Вместо этого он потянулся к хлебнице, в которой лежал нарезанный батон. Пропажу двух кусков ведь никто не заметит. Хлеб оказался очень вкусным. Эльф съел его, запив водой. Постояв еще с минуту, он глянул в коридор, а потом сделал то, на что не решился бы еще час назад. Он вышел с кухни. На комнату Гейла он даже не глянул. Все внимание приковалось к двери дальше. Она была открыта, и обстановка за ней была слишком знакомой: темные стены, большая кровать с мягким пледом на ней. Под ним они лежали, когда Тирон рассказывал очередные байки. Астарион медленно отвернулся, не желая смотреть. Напротив двери приютилась гостиная. Раньше он не бывал здесь. Если честно – избегал. Там все время сидел Гейл, и тогда эльф не заходил в комнату из-за ненависти к нему. Теперь не мог зайти из-за ненависти Тирона. Но Тирона не было, и он, воровато озираясь, шагнул внутрь. Ничего не поменялось: цветы, мебель и горы хлама, которые эти двое называли уютом. Тюль качался, подхваченный ветром из приоткрытого окна. Астарион сел на диван, не зная зачем пришел. Тара запрыгнула к нему на колени. Все это казалось почти нереальным – словно видишь комнату во сне и понимаешь, что это бред. Таких комнат не бывает. Слишком странно. Точно сон. Держа Тару, эльф сидел, слушая, как тикают часы и за стеной у соседей бормочет телевизор. И тут в прихожей щелкнул замок. Эльф вскочил, как ошпаренный, и Тара слетела с его колен. Он метнулся к двери, но тут же попятился. Бежать было некуда: кто-то уже стоял в прихожей. Проклиная идиотский порыв выйти из кухни, Астарион отошел к дивану, но не сел. И тогда в дверном проеме показался Гейл. Они глядели друг другу в глаза ровно три секунды. Лицо напротив было неподвижно лишь в первое мгновение, а затем сделалось жестче и льдистей. — А ты, смотрю, уже освоился. Диван, вот, обживаешь. Астарион отвернулся, хотел огрызнуться, но сдержался. — Я… Просто вышел. — Ты здесь второй день, а уже чувствуешь себя, как дома? Ты должен понимать, — скривился Гейл, — что тебя здесь терпят. Прояви немного благодарности. Зубы сжались. Звучало нечестно, ведь он был благодарен. Благодарность – не про то, что ты бьешься лбом о пол, и уж точно не аннулируется от того, что ты вышел из кухни. Однако эльф промолчал. Не в его положении можно было спорить. — И помни, где заканчиваются твои права, Астарион. — Я не собирался ничего делать. Я просто сидел! — Да, ты ничего не собирался, — перебил Гейл. — Ты просто пришёл и решил, что можно остаться. Это звучало так резко, что Астарион невольно бросил: — Я не решал и не просил его… — Ты приполз к нему! — Гейл повысил голос. — Приполз ночью, мокрый, грязный, в крови, и он тебя впустил! И знаешь… Тут он помедлил. Грудь вздымалась, губы сжались. Мужчина откинул волосы за плечи, и движение это вышло слишком резким. — Ты хоть знаешь, — продолжил он после паузы, — почему он до сих пор не разбил тебе лицо? Астарион молчал, и тогда Гейл не сдержался: — Потому что он жрет транквилизаторы горстями! Они глушат все. Только поэтому он способен стерпеть тебя! Тишина упала камнем. Астарион наконец-то посмотрел на Гейла. — Транквилизаторы? Зачем? Их же… Не принимают просто так. Гейл прошел к старому серванту, порылся в ящике и выудил небольшую серую коробку. Приглядевшись, Астарион различил на ее крышке крест. Запахло камфорой. — Знаешь, что это? На журнальный столик легли две упаковки. Таблетки, названия которых были незнакомы. — Нет. — Конечно, нет, — усмехнулся Гейл. — Это антидепрессанты. — И что? Гейл посмотрел на него долгим взглядом. — И то, что Тирон сидит на них уже полтора года, стараясь излечиться от многолетней депрессии. Астарион фыркнул – не ядовито, а скорее машинально. Слова звучали как глупая шутка, но Гейл и не думал улыбаться. — Он… — Эльф замолчал, пытаясь подобрать слова. — Он же… Нормальный. Брови Гейла приподнялись. — Нормальный? — Он разговорчивый, самоуверенный, харизматичный. В депрессии себя так не ведут. — О, ну конечно. Ты видел его именно таким. Видел Тирона, которому терапия приносила плоды. А другого ты, разумеется, не замечал, — Гейл наклонился ближе, — ты никогда не смотрел на него достаточно внимательно, чтобы заметить другое. Астарион смотрел на коробки так, будто никогда не видел медикаментов. А Гейл был прав. Он никогда не замечал то, что было невыгодно для миссии. Верить не хотелось, но картина, к ужасу, складывалась идеально. Алкоголь – Тирон ведь никогда не пил, а только отшучивался и увиливал. И его усталость – он становился совсем другим, когда изматывался до предела. И даже та техника, «пятерочка», которую Астарион зазубрил, как мантру, была известна неспроста. Тирон говорил, что переживал панические атаки, но эльф никогда не задумывался, почему. — Ты знал о таблетках? — Нет. — Конечно, — холод исчез. Голос Гейла сделался уставшим. — Тебе было наплевать. Едва ли ты о нем что-то знал. «Я не говорил, но… Некоторое время я принимал лекарства, которые были несовместимы с алкоголем. Но я прекратил. Теперь все нормально». Астарион дернулся. Фраза врезалась в мозг слишком резко. Он вспомнил, как Тирон прижимался к нему в том баре, шепча на ухо то, что было нитью его жизни. Как доверительно прятал лицо в изгибе его шеи. Это было настоящим признанием. А он… Он не услышал. Все, о чем он думал – как переспать, чтобы спасти свою жалкую шкуру. Он прекратил. Теперь все нормально. Астарион неуверенно глянул на мужчину. — Он говорил мне… Что прекратил лечение, только я не знал, о чем речь. И тогда Гейл сказал то, что не звучало как обвинение, но сильнее всего выбило почву из-под ног. — Он отказался от лечения из-за тебя. Слез с таблеток. Думал, дурак, что любовь спасет его от депрессии, — мужчина усмехнулся, — решил, что если рядом будет кто-то… Важный… То он справится без таблеток. Астарион почувствовал, как внутри что-то сжалось. — А потом, — продолжил Гейл тихо, — ты его предал. Рецидив не заставил себя ждать. Если просто слезть с таблеток – уже плохо. А если слезть и получить такой удар... Названия таблеток были выведены красным, и эти буквы х врезались в память. Астарион запомнил каждую из них. Слово «антидепрессант» звучало чужеродно. Это... Была не просто влюбленность? Тирон видел в нем опору. Он держался за него. Держался за того, в ком видел поддержку. А он предал его, и это было не предательством любви, а предательством веры того, кто доверился. Астарион сжал зубы почти со злобой, и пальцы здоровой руки чуть сжались. Нет. Это не из-за меня. Не только из-за меня. Существа не ломаются из-за одного события. Он взрослый полуэльф. Он… Эльф зажмурился. — Его рвало. Сегодня. Гейл кивнул. Кажется, это не было новшеством. — Новые дозировки. Мы подбираем схему, и это не быстро. Организм адаптируется, иногда не очень мягко. — А его руки… — Он расчесывает их. Аллергия на один из препаратов. Бывает в процессе подбора дозировки. Гейл смотрел на него, без злости, без торжества. Просто смотрел, а Астарион видел не его. Он видел карие глаза, холодные, пустые и – ненавидящие. Он думал, что это за то, что он пытался его убить. Оказалось, за другое. Ноги сами вынесли из гостиной. Гейл не остановил и ничего не сказал. Эльф вернулся на кухню, где все осталось прежним, но атмосфера в ней в одночасье поменялась. Стены давили. Мебель будто стояла кучнее. Он опустился на кушетку и обхватил голову руками, шипя от боли в сломанных фалангах. Не из-за меня… Не из-за меня! Он болел и раньше. Он принимал таблетки. Он отказался от лечения. Он… Он верил в меня. Астарион рвано вдохнул и не смог отрицать дальше. Начало болезни – не из-за него. Однако тот злостный, забитый юноша, что смотрел по-звериному на всех вокруг себя – вот она, его вина. Он стал ударом. Впервые за долгое время он не думал о себе – о картеле, о пытках, о том, что его выгонят. Не думал о том, как выжить. Не думал о боли в пальцах. Он думал о Тироне. И впервые за всё время внутри появилось не просто стыдливое неудобство. В нем появилась настоящая вина. Вечер не подкрался, а подполз, принеся с собой холод, сырость и дробь капель по стеклу. На кухне было темно. Астарион не удосужился включить свет. В темноте пространство казалось безопасней, и вода на стекле из-за фонарей светилась рыжим и напоминала крупицы янтаря. Гейл закрылся в своей комнате. Астарион больше не высовывался из кухни. Было по-своему спокойно, и спокойствие началось, как только над Балдуром грянул ливень. Продлилось оно ровно до громкого хлопка двери. — Блядь! О том, что он не в духе, Тирон заявил с самого порога. Щелкнул выключатель, и лампа выхватила из промокшую до костей фигуру. Волосы слиплись и сделались темными, с одежды лило, и вода, казалось, была везде – на лице, за воротом, в кроссовках. — Я же смотрел прогноз погоды! Как можно было не взять зонт?! — Тише, тише, дружище. Ты так весь подъезд перебудишь. — Да мне поебать! На ходу скинув обувь, Тирон отряхнулся, как промокшая кошка. Астарион думал, что он пойдет в ванную, но вместо этого юноша направился прямиком к нему. — Тирон, нужно переодеться. — Я продрог, Гейл! Мне нужен чай! Руки дрожали. От напряжения, от холода – пожалуй, от всего. Чашка едва не выскользнула из пальцев, но вовремя подоспевший Гейл успел ее поймать. — Ты так… Всего лишь из-за дождя? — Спросил он, наливая кипяток. Тирон облокотился о столешницу, скрестив руки на груди. — Я не знаю! Мне холодно. Я весь в грязи. Я устал и… Я не знаю, Гейл! Я опять чувствую себя истеричкой! Астарион не моргал. Никогда прежде он не видел Тирона в таком свете. Злой, истеричный, не пытающийся держать лицо и оттого такой живой, потому что без маски, неприятный, но самый настоящий. Эльф впервые стал свидетелем этой уязвимости, но это не было честью или даром. Это было актом презрения. Он попросту стал пустым местом. — А ты че уши греешь? Голос вывел из раздумий, и Астарион сжал челюсти. В этом доме у него осталось две роли: либо пустое место, либо объект ненависти. — Сидишь тут на кухне. Нет, серьёзно. Я что-то пропустил? Мы теперь так живём? — Тирон, — тихо сказал Гейл. — Что? — Юноша встрепенулся. — Я просто спрашиваю! Он оттолкнулся от стола. — Мне всего лишь интересно, — он начал мерить пол шагами, — я прихожу домой уставший, замерзший, а у меня на кухне сидит он! Чудесно! Какого хера ты еще здесь? Астарион не поднял взгляд – все еще не мог. Но страха не было. Было глубочайшее чувство стыда. Он смотрел на руки Тирона, когда тот проходил мимо. На тонкие царапины и то, как пальцы на секунду касались запястья. Теперь он знал, что это значит, и оттого не мог поднять глаза. — Какого хера, — повторил Тирон, встав у стола, — ты еще здесь? Это было несправедливо. Он не выбирал остаться. Он остался потому, что ему позволили. Раньше язык, острый и язвительный, сыграл бы именно на этом. Сыронизировал, выдал сарказм или насмешку. А он молчал. Не потому, что слов не находилось. Слова были, но он проглотил их, и они встали в горле тяжелым комком. Это ведь из-за тебя. Раньше ему казалось, что Тирон просто злится. Теперь он видел: это не просто злость. Это перегруз. И Астарион – горделивый высокомерный саркастичный циник – выбрал молчать. — Тирон. — Что? — Ты мокрый, злой и голодный. Может, сначала разберёмся с этим? — Со мной всё нормально! — Тогда, — выдохнул Гейл, — может, разберемся с тем, что ты сегодня хотел его выгнать? Тирон замер. Медленно, почти нехотя он повернулся и посмотрел на Астариона. — Так, — Гейл повел рукой, — выгоняй, если хочешь. Повисла тишина, и только дождь за окном продолжал отбивать дробь. Слышалось, что Тирон дышит часто-часто. Астарион лишь мельком поднял голову. Тирон глазел на его пальцы, на разбитые губы, синяки и ссадины. Лишь потом он поднял взгляд и заглянул в лицо. В карих глазах тут же всполохнула злость. Астарион знал, что чудес не бывает, и смиренно сжал пальцы на коленях. — Не до него сейчас. Похую. Потом разберемся. Понять что-либо не успел никто. Тирон развернулся и вышел с кухни. Через секунду хлопнула дверь его комнаты. Чай так и остался нетронут. Сырость пробиралась сквозь приоткрытое окно, и от нее побежали мурашки. Гейл поежился, плотнее кутаясь в кардиган. Он не уходил, и Астарион чуял, что предстоит беседа. Однако Гейл молчал. Он не двигался, стоял у мойки и смотрел в окно слишком долго, чтобы это было случайностью. Астарион не выдержал первым: — Ты, наверное, мечтаешь, чтобы меня выставили за дверь. В голосе промелькнула тень забытого сарказма. Эльф усмехнулся, горько и криво, как бы пробуя язву на вкус. Гейл не стал отрываться от окна. — Может, и мечтаю. Скрывать бесполезно. Но это не мое решение, и я не буду подталкивать Тирона к тому, что хочу я. — Неужели? — Астарион фыркнул. — Ты сделал это пару минут назад. — Ты правда так думаешь? Наверное, ты удивишься, если я скажу, что сделал обратное. Глядя исподлобья, Астарион нахмурился. Смотреть на Гейла было нестрашно, потому что тот не смотрел в ответ. — Что за чушь? — Ты видел, — продолжил мужчина, — что Тирон закипал. Когда существо на взводе, ему нельзя говорить «успокойся». Его нужно осадить иначе. — И ты… Остановил его предложением меня выгнать? И после этого ты говоришь, что не мечтаешь избавиться от меня? — Мое предложение загнало Тирона в тупик. Вопрос требовал раздумий, и это сработало как тормоз. А я прекрасно знал, что он тебя не выгонит. — Откуда тебе знать? Гейл улыбнулся – не ему, а своим мыслям. — Я знаю Тирона слишком хорошо. На секунду в кухне стало тише, и было слышно, как дождь сильнее ударил по карнизу. В груди вдруг стало тяжело, как бывает, когда тоскуешь по чему-то ушедшему. Эльф не знал, по чему тосковал, а ребра все равно сжимало. — Тогда… Объясни мне, почему. Он смотрит на меня, как на мусор, который пачкает его дом. Он ненавидит меня. И все равно не выгоняет. Гейл не ответил сразу. Зеленые глаза продолжали наблюдать за дорожками воды на окне. Астарион посмотрел туда же. Кружка на столе, его лицо, силуэт в углу – кухня отражалась в стекле урывками. — Не принимай это на свой счет, — сказал Гейл наконец, — и тем более не смей превращать это в удобную сказку. Астарион напрягся. — Какую сказку? — Про «он все еще любит», «он не смог отпустить». Все это не так. Тирон ненавидит тебя. И отчасти именно это удерживает тебя здесь. Это звучало, как немыслимый бред. — Я не понимаю. — Тирон хочет, чтобы ты знал, насколько он тебя ненавидит. Может, он не осознает этого сам, но это сидит глубоко в нем. Отпусти он тебя, и его ненависть уйдет в никуда. — Он держит меня… Чтобы ненавидеть? — Отчасти так, но есть кое-что еще. Гейл все же встретил взгляд Астариона. Он смотрел без злобы, без презрения, но абсолютно сухо. Так смотрят на задачу, которая не вызывает эмоций, но требует решения. — Он хочет услышать ответ на вопрос. Астарион опустил взгляд в стол. На дереве виднелись старые царапины, тонкие, белесые, как шрамы на коже. Он вдруг поймал себя на том, что считает их, лишь бы не поднимать головы. — Тирон не из тех, кто способен жить с незакрытым вопросом. Особенно с таким. Пока он не поймет, почему ты это сделал, он будет возвращаться к этому снова и снова. А вместе с этим – и к тебе. Гейл сделал паузу. — Возможно, пока ты сам не знаешь ответ. Но подумай: хочешь ли ты находиться там, где тебя будут ненавидеть? А Тирон будет. И через неделю. И через месяц. Я думаю, он не простит никогда. Астарион сидел неподвижно. Он смотрел в стол, но видел не его. Видел склады. Пистолет. Лицо Тирона, остановившееся на секунду, прежде чем в нем родилось осознание. Потом был подвал. Потом дверь квартиры. Разбитая чашка и карие глаза. Теперь в кухне стало действительно тихо. — Ты говоришь мне это, чтобы я ушел? — Нет, — качнул головой Гейл, — я говорю это, чтобы ты нашел ответ, когда он вновь начнет спрашивать. Он выпрямился, взял кружку и становился в дверях. — Я не люблю тебя, Астарион. Я тебе не верю. Но… Не мучай себя. А главное – не мучай его. Мужчина вышел, щелкнув светом, и кухня погрузилась в бархатистый мрак. Иногда по потолку проползали рыжие полоски от проезжающих машин. Иногда холодильник что-то фыркал и замолкал. Астарион сидел, глядя в окно, и думал о том, что Гейл был прав. Лучший выбор из возможных – рассказать Тирону правду. Он знал ее. Знал, что он трус. Что смалодушничал. Что был слишком слаб. В этой правде он мог признаться себе, но слишком боялся рассказать ее Тирону. Боялся, как всегда. Но, возможно, пришло время. Быть может, после правды станет только хуже. Он бы возненавидел себя еще больше, узнав ситуацию получше. Но это – лучший из выборов. В конце концов эльф знал, что заслужил эту ненависть. Часы показывали восемь вечера. Все соседи, наконец, позволяли себе отдохнуть после рутины, и пространство наполнялось едва слышным бубнежом, чьим-то смехом и тяжелыми шагами с верхних этажей. Из коридора донеслась легкая поступь. Тирон, не иначе. Скрипнула дверь, и мягкий голос Гейла раздался за стеной: — В порядке? — Получше. Сок будешь? Апельсиновый. У меня остался. Дальше слова размылись. Астарион поймал себя на том, что прислушивался – не от любопытства, а лениво, по привычке. В картеле было полезно прислушиваться к голосам. Гейл что-то сказал, и Тирон тихо хмыкнул. Голос перестал быть таким надрывным. Ни крика, ни шепота. Просто голос. — Помнишь, кстати, я рассказывал про вспышки? — Какие? Ответ был неразличим. — А-а. Ну они вряд ли дойдут до сюда. В столице все осознаннее как-то. Гейл чуть двинулся – это было слышно по тому, как скрипнула кровать. Вместе с ним Астарион двинулся на кушетке. — Я бы не был так уверен. У нас в НИИ один заболел. — Серьезно? Офигеть. Астарион нахмурился. Он не понял, о чем речь. Заболел чем? Эльф подался вперед. В этом разговоре что-то зацепило. Не слова – интонации. — Ну, вы же вряд ли в лабе вашей с кровью работаете. Разве есть риски для других? — Сомневаюсь, — Гейл выдохнул, — но знаешь, по-человечески его жалко. — А молодой? — Лет тридцать, наверное. Астарион не понял, почему засосало под ложечкой. Просто появилось странное предчувствие, будто что-то в разговоре было крайне важным. — Теперь терапия? — Да, все как положено. — А как узнали-то? Последовала пауза, а затем Гейл буднично, будто говоря о прогнозе погоды, произнес: — У него плановая проверка была. Подозрений никаких. А потом смотрит, а он – ВИЧ-положительный. На кухне стало тихо. Тирон с Гейлом продолжали говорить, но эльф не слышал. ВИЧ-положительный. Астарион не сразу понял, что перестал дышать.