Убей меня позже

Глаза напротив казались бездонными. Они не двигались, не моргали, и в огромных зрачках отражалась полоса бактерицидной лампы. Тирон склонил голову на бок, принимая игру в гляделки. Эта дворняга смотрела слишком пристально. Утро было серым. Не пасмурным, а просто выцветшим, как бывает после дождя, когда небо еще не решило, станет ли снова голубым или окончательно посереет. Запах спирта слышался еще до входа. Тирон предпочел бы не возвращаться в это место, и все же снова был здесь. Гейл сказал, что ничего серьезного. Предположил, что цистит – якобы у кошек он встречается от стресса. Тирон тогда стиснул зубы и промолчал. Стресса в квартире хватало и ему, и Таре. Теперь руки стискивали переноску, где кошка сжалась в испуганный комок. А дворняга в очереди смотрела прям в глаза. Интересно, что с ней? Глаза-то грустные и слезятся. Не от тоски, наверное. А может, от непонятной окружающим собачьей боли. Животные не умеют говорить, где болит. Тирон откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Вчерашний день вымотал так, будто он пробежал марафон. Дождь, истерика, Гейл с его «выгоняй, если хочешь». Не жизнь, а целая эпопея. В коридоре было тихо. Где-то в кабинете лаяла собака, потом замолкла. Тирон снова уставился на переноску. — Тара, — тихо сказал он. Кошка не ответила. В жизни творился какой-то сыр-бор. Именно так. Не драма, не трагедия – сыр-бор, в котором всё смешалось так тупо, что даже злиться было утомительно. Тирон сам не знал, что происходит. Они написали заявление – ровно так, как посоветовал Ангуд. Гейл вернулся домой с гордо расправленными плечами, а Тирон лишь кивнул. Легче не стало, но он – точно – не сожалел. Покушение. Попытка убийства. Всё по факту. Это было логично. А потом Астарион вырос на пороге. И было нелогично. Он не хотел его видеть. Не хотел слышать. Его тошнило об одной мысли о том, что он увидит его на кухне по возвращении домой. Однако, стоило подумать о том, что на кухне его не будет, как внутри что-то сжималось. Вопреки. И Тирон готов был выть вслух от потерянности. Не было любви – да даже жалости не было. Он не чувствовал ничего, кроме животной злобы, которую забыл со времен мальчишества. И именно в ней что-то пленило. Он помнил, как в детстве увидел в галерее жуткую картину – какое-то запечатление ада и все такое – и чувство ему показалось похожим. Крайне мерзко и тревожно, и все же чарует. Тирон потёр лицо ладонями. В уголке губы заныло – герпес не проходил, только подсох и снова треснул. Полиция придет. Не сегодня, не завтра, но рано или поздно. И что тогда? Он не будет сожалеть. Гарантированно не будет. И все же внутри разверзалась пустота от одной только мысли, что на кухне станет пусто, и заткнуть ее хотелось не любовью, а ответом. Незакрыто. Пока все слишком незакрыто. — Дитрих? — Из кабинета показалось лицо в строгих очках. Тирон поднялся. Тару пощупали, спросили про лоток, про кровь и частоту. Юноша отвечал коротко, чувствуя, как нарастает раздражение не на врача, а на себя. На то, что он здесь, в этой стерильной комнате, вместо того, чтобы дома разбираться с тем, что творится в его жизни. — Стрессовый цистит. У кошек часто бывает. Пропишу спазмолитики и диету. Тирон фыркнул. Гейл будто глядел в воду. — Стрессовый? — Кошки часто стрессуют. Переезд, перестановка, новый жилец в доме. Их может пугать все что угодно. Новый жилец? Да еще какой. Глядишь, у самого начнется стрессовый цистит от такого соседства. А может, и что похуже. Подъезд дома пах чьим-то супом и свежей краской. Жилищник снова перекрашивал стены – третий раз за полгода. Видно, решил перепробовать всю палитру. В квартире Тара учуяла знакомые запахи и забрыкалась в переноске. — Сейчас, — сказал Тирон. — Сейчас выпущу. Кошка мигом потрусила на кухню, где спряталась за холодильник, утратив все кошачье достоинство. Тирон проследил за ней с тихой грустью, как вдруг губы сжались в тонкую линию. В арочный проем выплыл Астарион. Ему не стало лучше: бледный, с синяками и перебитой рукой. Однако было и другое: не привычный страх и возникшее в нем «я сожмусь и буду незаметным». В его глазах был вопрос. — Тирон? — Нет, блядь, Гейл. Астарион поморщился, однако продолжил: — Можно с тобой поговорить? Не обращая внимания, Тирон прошел мимо, прижимаясь к стене как можно плотнее, лишь бы не касаться эльфа плечом. Из-за холодильника торчал пушистый хвост, что начал подергиваться, как только Тара услышала шаги. — Не видишь? Я занят. Кошка зарычала, стоило Тирону выудить ее за шкирку. Очевидно, она ожидала, что после подвига ее одарят почестями и морем лакомств, а не зальют в рот горькое лекарство. — Терпи, дурочка, терпи. Тара отплевалась, фыркнула и убежала, а юноша остался сидеть так с полминуты. Астарион не ушел. Он стоял, прислонившись к стене, и изучал Тирона взглядом. Это бесило. Юноша выдохнул сквозь зубы. — Че ты хотел? — Мне нужно кое-что сказать. Я слышал, о чем вы с Гейлом говорили вчера. — Мы много о чем говорили. Астарион отвел взгляд, словно собирался с силами, а потом вновь заставил себя посмотреть прямо. Это настораживало. Обычно он либо язвил, либо молчал так, будто зашили рот. А теперь он стоял неподвижно, слишком прямо, и в этой прямоте чувствовалось не достоинство, а усилие. — Я слышал про ВИЧ и… Тирон, нужно провериться. Тирон не сказал ни слова. Сперва он не понял. — Зачем? — Потому что… Есть риски. — Ты думаешь, — съязвил Тирон, — что я спидозный или что? Какие риски? Он знал какие. А сказать это первым никак не мог. Астарион молчал. Смотрел в пол, сжимал пальцы. Сердце Тирона забилось слишком быстро. — Эй! Ты на приколе? Астарион прикрыл глаза на секунду, будто падал куда-то внутрь себя и не хотел, чтобы это было видно. Казалось, что он снова уйдет в любимое «не знаю». Тирон ошибся. "Не знаю" было б лучше. — Меня… Использовали. Не один раз. — Что? — Ты прекрасно слышал, — огрызнулся Астарион, — не заставляй меня повторять это еще раз. Юноша не понял, что сел, пока стул под ним не скрипнул. В тишине в трубах вздохнула вода, и Тара под столом ответила ей вздохом. Каждый звук стал слишком громким – настолько тихо сделалось на кухне. Ладони намокли, и Тирон вцепился ими в собственные колени. Астариона насиловали. Ни один раз. Слова пришли на ум мгновенно. ВИЧ, гепатит, сифилис, гонорея. Кто знает, сколько грязи гуляет в его венах? Тирон поднял руку, глядя на синие прожилки под собственной кожей. Кто знает, сколько грязи теперь в его крови? Идиот. Кромешный идиот. Не Астарион – этот просто сука – а он, Тирон Дитрих. Все было без презерватива. Он, щепетильный, аккуратный даже в пьяном угаре, доверился настолько, что решил: можно, с ним – уж точно. Потому что перед ним был Астарион. Потому что тот доверил ему всё, а Тирону захотелось довериться в ответ. Белые простыни. Теплая кожа под ладонями. То, как он сам прижимался ближе, как целовал его, как – блядь – вообще ни о чем не думал. Ни о чем. Совсем. Словно ему в первый раз за долгое время сказали: «Спи, не бойся», и он, как последний идиот, взял и уснул. Тут тело повело. — И ты молчал? — Тирон, я сам не… — Нет, подожди, ты реально молчал о том, что тебя насиловали, когда трахался со мной без презерватива? — Я не знал! — Ты молчал! — Заорал Тирон, вскакивая. Голос ударился о плитку, о шкафчики, о стекло в оконной раме. Стул упал, но юноша не спешил его поднять. Страх, сидевший под грудиной, вскинул голову и тут же оброс злостью, как мясом. Злость всегда была проще, удобнее. — Ты трахался со мной без гандона и не счел нужным сказать, что тебя насиловали?! Ты нормальный вообще?! — Я сказал правду! — СПАСИБО, ОЧЕНЬ ВОВРЕМЯ! Голос рванул вверх так резко, что стало больно в связках. Он не орал уже давно – уж точно не по-настоящему. А глаза вдруг предательски защипало от жалости к себе, смешанной со злобой. — Я хотел сказать, — Астарион заговорил быстрее, будто боялся, что не успеет. — Но потом… — Потом ты решил выстрелить в меня? Или потом тебя, бедного, опять помучили, и ты забыл? — Я не забывал. Я не знал, как! — Ртом, Астарион! Словами! Меня ебали через силу, и я могу быть заражен. Вот как это говорится! Воздуха не хватало. Он ходил по кухне быстрыми шагами и не замечал, что почти повторяет вчерашнюю картину. Только сейчас было хуже. Намного хуже. Потому что вчера источником ярости была ненависть. А сегодня к ненависти примешался страх, мерзкий, вязкий и унизительный. — Блядь, это так тупо! — Выдохнул Тирон. — Я никогда не трахался без гандона, я же не идиот! А получается, что идиот! Потому каким-то хером я решил довериться именно тебе, а тебя переебало полкартеля, и ты решил умолчать! Сделалось душно. Воздуха не хватало, и Тирон бросился к окну, распахнул его и лег грудью на подоконник. Летний ветер освежал лицо, но легче не становилось. Он помнил, как выглядят больные в инфекционке. Гуммы, свищи, восковая желтизна. Был и гной, и дистрофия, и эта приторная вонь. Тирон видел все, когда приходил в больницу к матери. А теперь он может оказаться там же. Он будет гнить, день за днем, разлагаясь, и собственный тошнотворный запах будет преследовать повсюду. Мозг благодушно подкидывал худшие из картин. Тирон уткнулся лбом в сложенные руки. — Как же я… Тебя ненавижу… — Что? Кажется, Астарион и вправду не услышал. — Ненавижу тебя, — повторил Тирон, не поднимая головы. Голос звучал глухо, но он говорил это для себя, а не для Астариона. Хотелось сесть, лечь, ударить кого-то, себя, выть, блевать – все и одновременно. — Ты серьезно заявляешь мне об этом вот так? — А как мне говорить? — В голосе за спиной мелькнуло живое: не хамство, а боль. Голос стал выше. — Мне упасть на колени? Умолять тебя? Я не знаю, что ты хочешь услышать! — Да ничего я от тебя не хочу, — Тирон поднял голову и уставился в окно. Во дворе дети играли в «слепого крота». Один из мальчишек не успел сбежать с земли и с недовольным криком принялся водить. — Я хочу понять, что делать дальше. — Сдавать анализы. — Класс, спасибо за подсказку. Документов у тебя, конечно, нет, поэтому будем действовать через Гейла. Он среди знакомых договорится. — Тирон, — послышалась возня. Астарион сменил позу, и пружины скрипнули под его весом, — Касадор… Я не знаю, где он, но могу быть уверен, что он ищет меня. Подобные ему не отпускают так просто. — И что ты хочешь этим сказать? — Я не уверен, что мне стоит появляться на улице. Тирон замер, затем медленно повернулся, оперся о подоконник. Губы растянула кривая улыбка. — Ты щас серьезно? Ты думаешь, мне не все равно? — Если нас увидят вместе – подумай сам, нужны ли им свидетели. Юноша осекся. Корочки на ранах испещрили всю кожу. След от чего-то длинного, тонкий и багровый, уходил под ворот. Те, от кого Астарион сбежал, действительно не шутили. Если их увидят рядом – могут устранить обоих. Не потому что он такой особенный, а потому что так работает система. Тирон сжал переносицу пальцами. — Это пиздец. Лучше слов не нашлось. За окном солнце прорезало тучу и уронило на двор тонкую нить золота. Кто-то из детей, поймав друга, вскрикнул. Жизнь за окном шла безболезненно. — Вызовем врача на дом. Не хочу еще больше неприятностей из-за тебя. Астарион молчал. На этот раз молчание было другим: не острым, не шоковым, а просто уставшим. Он промолчал до следующего утра. А утро было полуживым. Свет дрожащей рукой раздвигал шторы и неуверенно полз по полу и стенам. Тирон проснулся раньше будильника, лежал и слушал, как по квартире бродит тишина – та самая, что бывает перед тем, как собирается грянуть гром. Врач пришла где-то через час. Гейл встретил ее так, будто принимал делегацию. Он двигался с этой аккуратной академической точностью, от которой делалось спокойней, и Тирон злился на себя за то, что самого его трясло. На изгибе локтя кожа казалась пергаментом, сквозь который проступают ручейки вен. Врач ловко натянула жгут, попросила сжать кулак, и тогда стало видно, как подрагивают пальцы. — Вы боитесь? — Да, — выпалил Тирон. — Ничего, это нормально. Не смотрите, если неприятно. Тирон не смотрел. Трясло нещадно: дрожь перешла в колени, в стопы, и левая нога стучала по-заячьи позорно. Было страшно так, как не было ни разу за последние года. Юноша соврал только в одном. Он никогда не боялся игл. Острие вошло, и в пробирку побежала темная кровь, и пластик откинул на кожу красный отсвет. Стало душно. Обычный анализ – ничего такого, а мозг противился слову «обычный». Он видел совсем другое. Серая кожа. Желтизна глаз. Пятна гноя на старых простынях. Тирон не отрывал взгляда от эльфа. Астарион сидел по ту сторону стола, слишком прямой для этой кухни. Синяки отливали желтым, перебитые фаланги все так же не двигались, а он держал голову, будто пытался что-то доказать. И напрягся так, будто ожидал светского приема, а не анализа крови в старой кухне. — Готово. Теперь вы. Дайте руку, пожалуйста. Астарион не шелохнулся. Он медленно поднял взгляд на лицо, потом – на жгут и белый контейнер. Что-то в нем подобралось, взвилось, и он сделался еще прямее. Лицо осталось надменным, почти скучающим, но только если не смотреть в глаза. Хрустнул пакет. Жгут затянулся, и эльф неохотно поработал кулаком. Все шло буднично, но когда острие почти коснулось кожи, он выдал то, что не вязалось с лицом надменного аристократа. Он отдернул руку. Пауза была секундной, но неловкой. — Ничего страшного, — успокоила медсестра. — Бывает. Давайте не спеша. Астарион промолчал. А Тирон молчать не стал. — Ты еще и игл боишься? Ни ответа, ни взгляда – эльф будто не услышал. Подошедший Гейл встал рядом с юношей, и взгляд его сделался вкрадчивым и цепким. Он мельком покосился на Тирона, и заметив больше, чем тот, шикнул: — Помолчи. Астарион все-таки протянул руку – гордо, вызывающе, будто делал одолжение, но игла вошла под кожу, и эльф содрогнулся. — Все хорошо, — сказала медсестра, хотя было видно, что все нехорошо. Пробирка наполнялась мучительно медленно. Астарион не шевелился, и в этой неподвижности было что-то болезненное. Взгляд расфокусировался и ушел мимо всех – не в окно, не в стену, а просто в никуда. Гейл чуть шагнул вперед, но не стал касаться. — Астарион? Тот моргнул. Взгляд медленно поднялся, затравленный, исподлобья, как у раненого зверя. — Дыши, — приказал Гейл. Тирон наблюдал, и ему хотелось выругаться. На Астариона. На этот цирк. На то, что он стоит и пялит на этого дрожащего придурка, хотя давно должен был уйти к себе. А он не мог. Потому что Астарион выглядел таким, каким не выглядел никогда, и это была не манипуляция, не каприз, не очередной его фокус. В этом было большее, чем простая боязнь крови. — Ему плохо, — заметил Гейл. — Н-не говори… Глупостей. Тирон не сразу узнал голос Астариона. Врач отрапортовала, что почти закончила. Звякнули пробирки, и Гейл удалился с врачом в коридор. Тирон заварил чай с добротной дозой сахара, грея ладони и горячее стекло. Астариону не предложил. Тот сидел, выпрямившись вдоль стены, и опять смотрел в окно так, будто там действительно было что-то стоящее. А Тирон смотрел на этот профиль, который даже сейчас умудрялся хранить гонор, хотя с минуту назад эльф едва не был в отключке. Он мог бы спросить: кто тебя так шарахнул? Что ты увидел, когда был не с нами? Мог бы, но не спросил, потому что внутри уже вскипела злоба. Он схватил кружку так резко, что чай выплеснулся. Разговаривать с Астарионом было тошнотворно. Остаток дня стал настоящей пыткой. Тянуло живот, как тянет в предвкушении хорошего, когда внутри все подскакивает и делает кульбит. И сейчас тянуло. И подскакивало. Только хорошего ничего не было. Квартира словно стала меньше. Тирон ходил в ней и, казалось, не помещался. Эмоциям было тесно в ее комнатах, и они не находили выхода. Ровно до момента, как Тирон влетел в арку кухни слишком резко. Он смотрел в телефон, и тут плечо впечаталось во что-то твердое. Юноша шикнул, когда его окатило ледяным. Вода оказалась везде – на груди, животе, за поясом. Стакан выпал из рук Астариона. — А аккуратнее можно?! Эльф выпрямился. — Я не… — Не видел, что я иду? Тирон знал: правда не видел, но эмоции поняли, что нашли выход. Выход им понравился. С той минуты Астарион стал поводом выдохнуть. Тирон цеплялся ко всему. К тому, как Астарион слишком долго стоит у раковины. К тому, что в ванной после него пахнет аптекой. По его мнению Астарион ходил, дышал и смотрел неправильно, и каждый шаг был поводом наорать. А Астарион – он отступал. Не огрызался. Соглашался. Он, заносчивый мерзавец, не давал повода, и это бесило больше всего. — Что? — Рыкнул Тирон, когда часом позже Астарион посмотрел на него мельком. — Ничего. — А смотришь так, как будто что-то. Астарион сжал зубы. — Я не смотрю. — Пизди побольше. На этот раз не выдержал даже Гейл. Сидевший за столом в своем ноутбуке, он щелкнул мышью и произнес спокойно, но с явным нажимом. — Тирон. Оставь его в покое. — Оставить? — переспросил Тирон тихо. — Серьезно? Он выскочил в кухни, не в силах оставаться: знал что, оставшись, развяжет скандал. Из коридора ноги вынесли в гостиную, оттуда – обратно. Квартира никак не становилась больше, а в груди становилось все тесней. Через два часа Тирон взмолился. — Гейл, я схожу с ума! Гейл взглянул на него не без сочувствия, но все же покачал головой. — Этим ты себе не поможешь. Тебе нужно успокоиться. — Ага, как будто если я успокоюсь, лаборатория начнет работать как понос! На это мужчина усмехнулся, но без радости. Взгляд задержался на дрожащих руках. От нервов Тирон пытался сделать маникюр, но кусачки соскочили, и на одной из кутикул красовался алый след. Гейл выдохнул не без жалости. — Я могу дать тебе снотворное. Тебе стоило бы поспать. Белая таблетка была сродни издевки – такая маленькая, а надежд почему-то было больше, чем на весь день. Тирон лег спать прямо в комнате у Гейла, под боком друга, положившего руку на его плечо, и от этой ладони стало чуточку легче. Проснулся он поздно. Не утром даже, а ближе к полудню. Сначала не понял, где находится. Потом понял слишком быстро. Комната Гейла. Серый свет. Телефон на тумбочке. Всё как до сна. Значит, анализы были явью. Гейла не было, но из-за стены доносилось бульканье и тихие хлопки кухонных шкафов. Телефон лежал экраном вниз, и Тирон взял его просто так, по инерции. Хотел проверить время, ничего больше, но палец тут же метнулся к иконке почты. «Шанс Био». Результаты анализов. Тирон Дитрих. Телефон едва не выскользнул. Тирон уставился на экран, как будто не смотри он – и письмо исчезнет. Он даже не заметил, что задержал дыхание. Кружок загрузки крутился и крутился, и казалось, что сейчас его вывернет прямо на простыню. Файл открылся. ВИЧ – отрицательно. Гепатиты – отрицательно. Сифилис – отрицательно. Остальное – отрицательно. Он перечитал один раз. Потом второй. Отрицательно. Тирон медленно выдохнул, и только тогда понял, что все это время почти не дышал. — Гейл? Вместо Гейла его встретила одинокая фигура. Астарион стоял у окна, боком к свету, и лицо его причудливо делилось напополам. Одна половина была светлой, живой, вторая же – серой, как лицо запыленной статуи. Тирон сжал челюсти. В груди еще гуляло облегчение, но не теплое, а нервное, словно дрожь после сильного испуга. — Анализы пришли. Астарион обернулся. Пальцы на подоконнике едва заметно подобрались. — И… Как там? — У меня все нормально. На секунду лицо Астариона изменилось – не посветлело, а просто чуть расслабилось. Кажется, он позволил сделать себе вдох после задержки. — А у меня? У него? Тирон не протянул телефон. Он открыл письмо сам. Строки вылезли одна за другой, сухие, ровные и безжалостные в обычности. Никакой драмы, никакой попытки смягчить. Просто факты, упакованные в таблицу. Гепатит С – положительно. Сифилис – положительно. Хламидиоз – положительно. Остальные показатели были отрицательными, но этих трех строк хватило для того, чтобы ноги слегка пошатнулись. — Что там? Юноша медленно протянул телефон. Астарион посмотрел на экран, потом – на руку, в которой тот лежал. Взгляд не прыгал по тексту. Он шел медленно, почти тяжело, задерживаясь на каждом слове «положительно». — Это… — начал он и не договорил. Тирон смотрел на него и вдруг поймал странное ощущение. У Астариона никакого шока. Все эти «положительно» не стали новостью, только это не умаляло той боли, что промелькнула в глазах, и боль эта была тихой, заскорузлой, как если бы таилась внутри много лет. Он слишком быстро вернул прямую спину и отдал телефон уверенней, чем брал. А Тирон стоял, сжимая спинку стула до боли в суставах. Сифилис. Гепатит. Это ж не хламидии. Не прыщ на члене. О таких вещах нельзя отшутиться и забыть. От таких вещей нужно отмываться. Эльф был грязным. А ему – ему просто повезло. Тирон сделал шаг, остановился почти вплотную – вытяни руку, и коснется груди эльфа. — Знаешь, — он склонил голову на бок, — что самое смешное? У меня ничего нет. Голос лился слишком ровно. — Ни-че-го, — проскандировал юноша. — Мне просто… Повезло. На этом слове голос треснул. — Просто, блядь, повезло. Он усмехнулся. Вышло криво. Астарион продолжал смотреть ему в лицо. Эти алые хитрые глаза, что теперь смотрели мрачно и тоскливо, сорвали контроль окончательно. — Ты хоть понимаешь, что я мог подхватить?! — Да. — Да? — Голос взвился. — Да?! Тогда где был твой гандон?! Юноша отпрянул, рванул к столу, но не устоял на месте. Ладони лишь на миг коснулись древесины, после чего юноша вновь шагнул к окну, а оттуда – к мойке. — Я же не идиот, я никогда… Никогда не делал этого без защиты… Я… Голос сорвался, будто связки перерезали. На секунду Тирон замолчал, не понимая, что не так, а потом провел рукой по лицу. Ладонь осталась влажной. Слезы было не сморгнуть. — Да блядь… — Выдохнул юноша сквозь зубы и отвернулся. Он не хотел, чтобы это было видно. Ни ему. Никому. А слова не отпускали: гепатит, сифилис, хламидиоз. Та кровь, которую брали еще вчера утром, могла оказаться грязной, и это – не простуда. Это жизнь – ее многие годы. — Я же думал, что ты чистый. И вчера надеялся. Потому что… Если ты заразен, то и я, наверно, тоже. И ты реально заразен, а я… Я… В этот момент его окончательно повело. Он моргнул раз, другой. Щеки не сохли, и мир на секунду покрылся пеленой. Юноша выдохнул, отступил на шаг и отвернулся окончательно, уставившись в арку, будто там было спасение. Он не хотел слышать ни оправданий, ни согласия. И позади было тихо, как он и желал. Только дыхание стало заметно тяжелее – неглубокое, с паузами, как будто Астарион держал то, что не имело права выйти наружу. — Иди нахуй, — вдруг сказал Тирон уже без крика. Слова упали без силы, но с окончательностью. Юноша не обернулся даже в коридоре. Он не помнил, как дошел до комнаты. Дверь хлопнула не сильно, но резко. Юноша даже не обернулся, чтоб проверить, закрылась ли она до конца. Плакать он начал не сразу. Сначала просто жгло глаза. Потом в переносице что-то налилось свинцом, и пришлось стиснуть зубы. Он даже не понял, в какой момент по щеке лизнуло мокрым. Каплю смахнул быстро, зло, будто это была не слеза, а чужой пот или слюна. Он не всхлипывал, не кривился. Слезы просто текли, одна за другой, и тихо, упрямо падали на футболку. Гепатит. Сифилис. Хламидиоз. Слова не звучали как диагнозы. Они звучали как ругательства. Тирон уставился в стену, но видел не ее. Тот номер до сих пор стоял перед глазами. Кажется, у них в ванной стояли маленькие флаконы с шампунем, завернутые в бумагу. Или это было в другом отеле? Да какая разница? Важно было другое: как он тогда смотрел на Астариона. Он не думал ни о чем: ни о риске, ни о презервативах, которых у него обычно было больше, чем желания трахаться. Но перед ним был Астарион, и этого почему-то оказалось достаточно. И он лег. Под эту беловолосую тварь. И позволил себе пройти по лезвию. Слезы текли тише, уже не горячо, а устало. Он вновь увидел Астариона: как тот взял телефон, читал слишком долго для нескольких строк. Как посмотрел на него, и в этом взгляде не было нормального ужаса. Не было даже удивления. Это зацепилось в памяти занозой. Меня… Использовали. Не один раз. А игла? То, как в алых радужках сузились зрачки, не выходило из головы. Утро, кухня, руки врача. Собственная кровь, такая темная, будто уже испорченная грязью. Астарион боялся. Не театрально, как умел, а по-настоящему, как тот, к чьему горлу приставили лезвие и теперь играют в угадайку: полоснет или нет? Эльф смотрел так, будто уже полосовали. Игла. Окно. Телефон. Глаза. То, как Астарион стоял, когда увидел анализы. То, как молчал. Все это было до странности знакомо, но Тирон никак не мог понять. Астарион напоминал ему… Ни Гейла, ни себя прежнего, ни его самого. Ни мать. Ни пациентов в онкологичке. А дворняга в очереди смотрела прям в глаза. Тирон дернулся. Слезящиеся глаза. Тупое, пристальное, почти человеческое внимание. Она ведь тоже смотрела так, словно внутри сидело что-то, о чем она никому не скажет. Не потому что не хочет. Просто не умеет. Да и кому какое дело до собачьей боли? Астарион не собака. Он шавка. Кусанная жизнью. Вымокшая, грязная. Ему не было жалко Астариона, и все же… Боль у него была именно собачья – та, которую видят, но не считывают до конца, и оттого она кажется еще гаже. Тирон не знал, почему задумался об этом. А незнание он терпеть не мог. Особенно теперь, когда речь шла об эльфе, которого он одновременно хотел вышвырнуть за дверь и не выпускать из квартиры, пока не вытащит все ответы. Телефон рядом лежал как в издевку. Один раз он вспыхнул – пришло уведомление о скидках и прочем – и Тирон медленно повернул лицо. Все это было слишком запутано. Слезы высохли, оставив на коже соленую стянутость. Сердце билось тише, но все равно натужно, как после бега, когда остановился, а тело еще не знает, миновала ли опасность. Конечно, не миновала. Ничего не миновало. Но теперь к злости, страху и стыду прилипло что-то лишнее, и имя ему Тирон дать не мог. Он медленно выдохнул. Палец дернулся над экраном. Закрыв браузер и открыв его снова, юноша медленно напечатал: «лечится ли гепатит».