Я хочу увидеть, как тебе нравится

Тот, кого ты до сих пор видишь, трахающего тебя, в зеркале, всегда в зеркале, ебнутое безумие в метре от тебя, в квартире, залитой синим светом, куда никогда не проникает солнечный. Этот человек всегда берет тебя сзади в синем свете, и вам обоим это, кажется, всегда удается — яростно и без остатка. Словно на этой богом данной земле нет иного дела, на которое способны ваши тела, кроме как трахать и быть трахаемыми вот так, в этом тусклом синем свете, в этом зеркале.

— Мэгги Нельсон, Грусть

Гарри Поттеру скучно. Не просто «сидеть-на-истории-магии» скучно, или «застрять-рядом-со-Слизнортом-в-Трех-Метлах» скучно, или даже «слушать-как-Перси-рассуждает-о-толщине-дна-котла» скучно. Гарри Поттер испытывает глубокую, экзистенциальную, до окаменения скуку. Так продолжается уже с конца войны. Как выяснилось, когда в твоих жилах больше не пульсирует адреналин от ежесекундной угрозы смерти, твое тело и разум попросту не знают, что делать со всем этим… временем. И спокойствием. И все вместе, и мир-дружба-жвачка, и вечеринки, и пьянки, и хоть раз пожить как нормальные обычные подростки. Это все чертовски скучно. Как, скажите на милость, он должен играть в бутылочку у камина в общей гостиной по пятницам, когда призраки Колина Криви и Лаванды Браун буквально парят в кругу? (Честно говоря, они неплохо справляются в правде или действии, устроив несколько первоклассных розыгрышей как в общей гостиной Слизерина, так и в личных покоях бедной МакГонагалл.) И как он может сосредоточиться на такой ерунде, как С.О.В., когда прекрасно знает, что умение отличить аконит от волчьего корня ни хера не спасет при встрече с настоящим оборотнем? На самом деле, Гарри настолько погружен в свои скучные, беспомощные, никчемные мысли, что не замечает, как его путь петляет по пустому коридору Хогвартса, пока его плечо не сталкивается с чьим-то другим. — Ой, прости… — начинает он ворчливо, но тут же замолкает, увидев, с кем столкнулся. — Малфой. — Глаза Гарри сужаются, а пульс учащается. Малфой замер, широко раскрыв серые глаза, явно удивленный, но через мгновение его лицо стало совершенно бесстрастным, и он покорно наклонился, чтобы собрать книги. Он не говорит ничего. Вообще ничего. Гарри чувствует, как кровь начинает закипать в его жилах. Так продолжается весь чертов семестр. После судебных слушаний тем летом Гарри вернул Малфою палочку, и боярышник переходил из рук в руки с некоторой неохотой, будто темная отполированная древесина будет скучать по прикосновениям Гарри. С тех пор он больше не встречался взглядом с Малфоем. Просто не мог. С той самой минуты, как первого сентября все они сели в Хогвартс-экспресс для участия в эксперименте МакГонагалл с восьмым годом, Малфой попросту игнорировал Гарри. Будто его вообще не существует. И, ну здравствуйте, тот факт, что он, черт возьми, существует, заслуживает хоть какого-то уважения, учитывая все, через что ему пришлось пройти, чтобы… ну… продолжить. Существовать, то есть. В любом случае. Дело в том, что Малфой, похоже, считает: раз уж он больше не великий Пожиратель Смерти, то теперь он свободен как ветер, без всяких последствий. И пока он прячется в своем трусливом маленьком мирке среди других слизеринцев восьмого года: Паркинсон, Гринграсс, Нотт, ему можно не сталкиваться с Гарри. Ему не нужно встречаться с Гарри на площадке для Квиддича, ведь он уступил позицию ловца какой-то выскочке третьекурснице. Третьекурснице! Как будто Гарри может летать кругами вокруг этой бедняжки. Ему не нужно сталкиваться с Гарри на Защите от Темных Искусств, он спокойно заставил Паркинсон поменяться с ним партнерами, хотя изначально назначили Гарри. Черт, он готов поспорить, Малфой считает, что ему не придется столкнуться с Гарри даже если сам Мерлин прикажет им сразиться на дуэли, если будет веская причина, разумеется. И вот в чем дело. Гарри всегда, абсолютно всегда, мог рассчитывать на Малфоя. На то, что он даст ему повод. Повод сражаться. Повод чувствовать что-то. Так что, возможно, именно поэтому, когда Малфой поворачивается к Гарри снова, чтобы продолжить свой путь по коридору, Гарри, ну… Гарри называет ему причину. — Смотри, куда прешь, мудак! — выплевывает он. Малфой оборачивается, и на его лице мелькает что-то. Раздражение, скорее всего. Но этого недостаточно. — Что, даже извиняться не будешь? — Гарри смакует едкое презрение, сочащуюся с его языка. — Ах да, ты ж вообще не в курсе, как это делается. Как говорят магглы: бинго. Кожа Малфоя заливается ярким румянцем, от узкой полоски бледной шеи у воротника и до самого правого уха, скрытого под светлыми прядями. Его волосы, отросшие после войны, теперь касаются подбородка и зачесаны на бок. — Это что еще должно значить, Поттер? — тон Малфоя сдержанный, но он прижимает книги к груди. Его суставы побелели. Он по-прежнему не смотрит Гарри прямо в лицо. — Ты прекрасно понимаешь, что это значит, — поддавшись порыву, Гарри подходит ближе, вплотную к Малфою, так что можно разглядеть черные вкрапления в этих стальных радужках, все еще упорно смотрящих куда-то мимо его плеча. — После всего, Малфой? После всего, что я сделал для тебя и твоей жалкой задницы, ты даже не можешь посмотреть мне в глаза? Сказать прости? Скулы Малфоя резко дергаются. — Я писал письма… — Да, как настоящий трус, — Гарри издевательски фыркает. — Выводить банальные фразы на бумажке, не то же самое, что признать все лично. Охренительно сложно извиниться по-человечески, если даже смотреть на меня не можешь… — Да о чем ты вообще? — Малфой не отступает, но так и не поднял взгляд должным образом. Гарри замечает, однако, что его глаза странно блестят, вспыхивая чем-то большим, чем привычная язвительная злоба. Все тело Гарри пульсирует от адреналина, дыхание срывается на короткие рывки, а Драко все равно не смотрит на него… Что-то в Гарри обрывается. — Смотри на меня! — кричит он, хватая Малфоя за воротник и снова рассыпая его книги. Грохот эхом раскатывается по пустынному коридору, но все равно не может заглушить бешеный стук сердца Гарри, наконец-то пробудившегося, снова живого. Но вот Малфой… его взгляд, наконец-то, после столь долгого ожидания, встречается с Гарри, и оказывается, он не был к этому готов, потому что в этих глазах отражается нечто большее, чем просто гнев или обида. Это ярость. Гарри расправляет плечи, приближается к лицу Малфоя еще ближе, гриффиндорская храбрость гонит его вперед, вопреки всем предупреждающим сигналам, исходящим от всего тела Малфоя. Без ведома Гарри, его палочка из остролиста, сама оказывается под острым подбородком Малфоя, кончик впивается в нежную кожу, а другая рука все еще сжимает его мантию, удерживая. Малфой не шелохнулся. Гарри накрыла волна слепой ярости. — Слишком труслив, чтобы достать свою палочку? — Гарри рычит и его голос хрипит от ярости. — Ты жалок. Хочешь, чтобы я тебя наказал? Это то, чего ты жаждешь? Он резко толкает Малфоя, затем с силой притягивает обратно, еще глубже впиваясь дрожащими пальцами в его мантию. — Хочешь, чтобы я причинил тебе боль? Думаешь, это исправит все? Абсолютно все? Его вторая рука, все еще сжимающая палочку, пульсирует от желания сделать это… выплеснуть… это нечто и заставить кого-то другого наконец-то принять ее. — Покажи мне, как тебе это нравится, — Гарри рычит прямо в лицо Малфою, его дыхание обжигающе горячее между ними. — Как тебе нравится, когда я трахаю тебя в задницу снова и снова, и снова — Гарри жестко кривит губы. Насмешливо. — Когда я ее, блять, не спасаю. — Убери руки, Поттер… Но Гарри лишь сильнее сжимает хватку и наваливается всем весом. — Как тебе нравится быть мучеником. Притворяться, что страдаешь. Думать, что хоть что-то из того, что я сделаю, сможет когда-либо… Спина Драко вжимается в стену. — Когда-либо… — Гарри вжимается всем телом в Малфоя, вгоняет палочку еще глубже в его бледную, идеальную кожу, жаждая оставить синяк, след. — Исправить то, что ты натворил. И вот теперь, да, наконец-то Малфой дергается, пытаясь сбросить Гарри, но тот прижимает его еще сильнее. — Я никогда такого не говорил, — шипит Малфой. — Мог бы и сказать! — Гарри в ярости бьется бедрами о него, удерживая на месте. — Сволочь. — Пошел ты, — Гарри буквально выплевывает слова, слюна попадает в уголок розовых губ Малфоя, стекая по подбородку. Но Драко лишь безумно ухмыляется и слизывает с губ плевок Гарри. — Ты бы даже не знал, что со мной делать, Поттер, — протяжно шепчет он, губы все так же кривятся в раздражающей ухмылке, но глаза, глаза горят голодом. Гнев достигает точки кипения. Гарри хочет, чтобы он заткнулся, смирился, признал, и единственное, что он может сделать в этот момент, чтобы добиться своего… это грубо прижать свои губы к губам Малфоя. Их тела среагировали раньше сознания. Руки: в волосах, на спинах, у талий. Палочка Гарри из остролиста с грохотом падает на каменный пол, а Малфой резко выдыхает, когда предплечье Гарри вжимается ему в грудь. Малфой выше, но Гарри шире в плечах, и тот не отступает. Гарри пылает, вырывая желаемое из уст Малфоя, из его языка, и заставляет принять все это в ответ, а Малфой отвечает ему тем же. Гарри хочет победить, одержать верх, но затем бедро Малфоя между его ног давит вверх. Гарри стонет и прижимается к нему, и они оба, кажется, одновременно осознают одно и то же… Если они не остановятся, оба кончат прямо в штаны. Гарри — целеустремленный, яростный, решительный, был бы не против. Но Малфой… Малфой резко отталкивает его, доказывая, что он не уступает Гарри в силе. Они стоят, тяжело дыша, с покрасневшими блестящими губами, и волосы Малфоя теперь почти такие же растрепанные, как у Гарри. Единственное, о чем может думать Гарри: «я сделал это с ним» Безмолвный Малфой отталкивает его, собирает опавшие страницы и растворяется в коридоре, оставляя Гарри наедине с дрожью в коленях, огнем в жилах и невысказанной яростью. Но больше не скучающим.

***

— Я бы победил его на дуэли, Панс. Разнес бы его в клочья, — Драко заглушает хныканье в голосе очередным глотком огневиски, прежде чем передать бутылку Панси. — Верю, — Панси делает глубокий глоток и протягивает бутылку Астории. — Никто с тобой не спорит, Драко. Мы все верим, что ты можешь победить Поттера на дуэли, — соглашается Астория. — Даже со связанными за спиной руками, — добавляет Панси. Бутылка снова оказывается у Драко, и он давится огневиски. Кто вообще заговорил о связанных руках? Но теперь, эта мысль засела у него в голове, и он не мог избавиться от навязчивого образа. Что, если бы его руки действительно были связаны, когда Поттер его поцеловал? Ну, во-первых, он не смог бы его оттолкнуть. Он был бы беспомощен, полностью во власти Поттера, вынужден кончить прямо в штаны от одного только трения о его бедро… Он отгоняет навязчивые мысли и делает еще один глоток. — Этот выскочка воображает себя даром Мерлина для магического мира со своей растрепанной шевелюрой, зелеными глазами и своим «я спас тебя от Волан-де-Морта». — Виски обжигает горло, стирая вкус языка Поттера во рту. — Ты все еще зациклен на Поттере? — спрашивает Астория, в тот же момент, как Панси ворчит: — Ты монополизировал бутылку. Он передает ее, откидывая голову назад, к стеклянной стене оранжереи. Так мало учеников вернулось на восьмой год в Хогвартс, что МакГонагалл придумала гениальный план, объединить спальни Гриффиндора и Слизерина для единства. А это значит, что Драко не только вынужден делить комнату с ним, но даже не может поныть об этом с Панси и Асторией в гостиной, вдруг кто-то подслушает. Вот и приходится ему теперь отмораживать яйца за пятой оранжереей, пытаясь напиться до такой степени, чтобы хоть на мгновение забыть о Гарри Проклятом Поттере в этой своей жалкой жизни. — Виски, — протягивает он руку. Когда Панси вручает ему бутылку, он запрокидывает голову и залпом осушает ее. Панси и Астория шепчутся, склонившись друг к другу, и Драко слышит обрывки фраз о волосах Грейнджер, то ли заклинания, то ли новые средства для ухода придали им этот недавно появившийся глянцевый блеск. Драко закатывает глаза и пытается перевести разговор на волосы Поттера. — Ему уж точно не помогут ни заклинание, ни пара средств для укладки. Вечно он выглядит так, будто только что встал с постели. Или переспал с кем-то. — Драко вздрагивает и делает еще один глоток виски. Однако Панси и Астория не дают Драко перевести разговор на Поттера. Раздраженный, он рыщет в сумке Астории: пергамент, учебник, экземпляр «Ведьминского еженедельника». Он вытаскивает журнал, и опять этот Поттер, его самодовольное лицо спасителя занимает всю первую полосу, с выражением легкого испуга, будто фотограф застал его врасплох. Подпись под фото гласит: «Гарри Поттер: Герой или Сердцеед?» — с обещанием полноценной статьи внутри. — Да он мне везде мерещится! — ворчит Драко, листая журнал в поисках статьи, чтобы яростно уставиться на фото. О. Боже мой. Вот этого он точно не ожидал. Драко поворачивает журнал боком и раскрывает его посередине, показывая Панси. — Это еще что за хрень? Панси, уютно устроившаяся на плече Астории, лениво бросает взгляд. — Судя по всему, снято телеобъективом. — О чем ты? — Ну, явно же он не позировал специально. На фото Гарри без рубашки, вытирающий волосы полотенцем после купания в озере Хогвартса. — Он точно знал, что его снимают. Настоящий самовлюбленный идиот. Возможно, даже сам позвал этих папарацци, — Драко не отрывает взгляда от фотографии. — Просто, потому что у него… — Он замолкает, бросая взгляд на Панси и Асторию, чтобы убедиться, что они не расслышали. Он не рассказывал им о том, что произошло в пустом коридоре сегодня днем. И унесет историю об этом нелепом столкновении с собой в могилу, во Славу Мерлина. Однако его совершенно никто не слушает. Астория прижимается губами к шее Панси, а та хихикает. У него возникает ощущение, что он стал третьим лишним в их компании. Надо было, как Нотт, смыться при первом же касании пальцев Астории к оголенному бедру Панси, а оно случилось еще в начале вечера, где-то после ее второго глотка. — Я забираю виски, — заявляет он, поднимаясь. — М-м-м, — безразлично отвечает Панси. Он берет и журнал, все равно им сегодня он им не понадобится. Драко не совсем уверен, куда теперь идти, но возвращаться в спальню с «Ведьминским еженедельником», точно не вариант. Оранжерея кажется теплой и уютной: запотевшие стекла, приглушенный свет. Он, шатаясь заходит внутрь, вдыхая влажный, насыщенный кислородом воздух. В дальнем углу стоит стол с поддонами желеобразного мха, растения с вязкой текстурой, производящего жемчужно-белые цветы, пахнущие… ну, спермой. Официально этот мох используется в скучнейшем зелье для улучшения почерка. Но, как обнаружили старшекурсники, неофициальное его применение куда интереснее, он служит гипоаллергенной смазкой. Рядом на столе аккуратно выставлены пустые флаконы для фасовки. Драко отодвигает часть желеобразного мха и кладет раскрытый журнал на землю, как раз на похабный разворот с фото. Он делает еще один глоток виски, затем нарочно выплевывает его на полуобнаженного Поттера. Вдыхая слабый запах мха, отдаленно напоминающий сперму, он наблюдает, как алкоголь впитывается в бумагу, и его осеняет мысль. Поттер же сказал: «Покажи, как тебе нравится». Что ж, возможно, он действительно покажет Поттеру, что ему нравится. Разве тому не помешало бы немного «геля» для этих дурацких волос? А эти идиотские очки, вечно в отпечатках пальцев. Драко мог бы добавить им… немного больше грязи. Настолько, чтобы Поттеру пришлось их снять. Драко озирается по сторонам. Стеклянные стены оранжереи запотели от влаги, и сквозь них уже не разглядеть Панси и Асторию, прислонившихся снаружи. Его взгляд прилипает к груди Поттера. Он непроизвольно проводит ладонью по своему возбужденному члену через ткань брюк. Эта идеальная грудь Поттера. Никто не оставил на ней шрамов Сектумсемпрой. Нет, Драко просто придется самому испортить эту идеальную грудь. Драко расстегивает ширинку и засовывает руку в трусы, начиная грубо и быстро дрочить. Понравилось бы это Поттеру? Но дело не в том, что нравится Поттеру. А в том, что нравится ему. Он протягивает руку и сжимает один из бутонов желеобразного мха. На ладони остается гладкое перламутровое вещество. Чистой рукой он прижимает журнальный разворот, расправляя его, и начинает водить пальцем по идеальной груди Поттера, представляя, как та прижимает его к стене. Он уже близок. Слишком близко, слишком быстро, но он не хочет кончать на грудь Поттера. Нет, он хочет измазать его лицо. Эти чертовы очки. Его волосы, чтобы от них воняло его спермой, пока тот не смоет ее. Драко лихорадочно листает журнал, одна рука все еще сжимает его член, пока он не натыкается на обложку с растерянным лицом Поттера. — Сейчас я действительно покажу тебе. Покажу тебе, как мне нравится, — он уже не уверен, говорит ли это вслух. — Мне нравится видеть это на твоем самодовольном спасительном личике. — И он кончает. Кончает на волосы Поттера. На его глаза. На его губы. Он представляет, как те розовые губы слизывают его сперму. — Вот так. Я победил, уебок. Он убирает член, не зная, что делать с журналом после того, как его испортил. Глотает еще виски. Все это почему-то принесло меньше удовлетворения, чем он ожидал. Ну да, он кончил на лицо Поттера. Но Поттер об этом не узнает. И тут его взгляд падает на пузырьки рядом со мхом. А что, если бы он мог узнать? Драко берет один пузырек и задумчиво разглядывает. Затем подносит палочку к виску и извлекает липкую серебристую нить воспоминаний.

***

Гарри просыпается от смутного сна, в котором мелькали серебристо-белые волосы и тонкие пальцы. Серые глаза с вкраплениями черного. Он лежит на боку, свернувшись калачиком и смотрит в стену, моргая, пытаясь разомкнуть веки, но без очков почти ничего не видит. Сон постепенно отступает, уступая место сознанию. Малфой вчера задержался допоздна, и Гарри, все еще ощущая на себе ток той внезапной близости, вынужден был отправиться спать, так и не успев выяснить у своего придурка-соседа, что, собственно, произошло. Тот в итоге ввалился в комнату в какой-то богом забытый час и от него разило виски. Гарри перевернулся на другой бок и смог снова заснуть, но перед этим ему почудилось, будто занавески вокруг его кровати шевельнулись. Должно быть, Малфой наконец рухнул без сознания в свою постель. А теперь, в бледном утреннем свете, Гарри потягивается и переворачивается на спину, уставившись в балдахин и раздраженно думая о том, что Малфой, это последнее, о чем он вспоминает перед сном, и первое, о чем думает, проснувшись. Его щека касается чего-то прохладного и гладкого, лежащего на подушке. Палочка? Но он никогда не оставляет палочку на подушке. Он с любопытством проводит пальцами по предмету, прежде чем поднести его к глазам. Похоже на пузырек, что совершенно бессмысленно. Гарри нащупывает очки, натягивает их на нос и приподнимается, чтобы разглядеть получше. Да, это точно пузырек, и внутри что-то клубится, словно серебристый дым. Дыхание его замирает, цепляясь за воспоминание: Снейп на полу Кричащей хижины, вытягивающий из своей головы память о матери Гарри, прежде чем Волан-де-Морт убил его. По кончикам пальцев, касающихся холодного стекла, пробегает дрожь, ударяя в сердце резким приливом адреналина. Тайна. Загадка. То, что нужно разгадать. И вот оно, то самое, что может разорвать монотонность Хогвартса, С.О.В. и этой ебаной мнимой нормальности, которой все, кажется, так одержимы. В этом они с Малфоем, кажется, сходятся. Все в этом году, вплоть до их собственных идиотских отношений, не имеет ничего общего с нормальностью. У него впереди учебный день, и он понимает, что должен принять душ и отправиться в Большой зал на завтрак, но вместо этого осторожно выглядывает из-за полога кровати. Убедившись, что соседи либо спят, либо их вообще нет, он роется в сундуке в поисках Карты Мародеров и мантии-невидимки. Быстро проверив карту, он видит, что МакГонагалл в Большом зале, и тогда накидывает мантию, впопыхах надевает тапочки, даже не переодеваясь. Теперь он стоит перед горгульей, охраняющим кабинет директора. Но всем известно, что, в отличие от Дамблдора, МакГонагалл не слишком изобретательна в выборе паролей. Достаточно подумать о чем-нибудь предельно шотландском, и рано или поздно угадаешь. — Шотландская корова, — пробует Гарри первым делом, но горгулья не двигается с места. Он задумывается на мгновение, а затем произносит: — Ир-Брю. — И горгулья отходит в сторону. За исключением клетчатой подушки на стуле и кружки с изображением Лох-Несского чудовища, кабинет директора при МакГонагалл выглядит почти так же, как при Дамблдоре. Распределяющая шляпа покоится на полке, меч Гриффиндора висит на стене, а портреты бывших директоров дремлют в своих рамках. Когда Гарри открывает черный шкаф, он видит тот самый Омут Памяти: каменный, с выгравированными по краям рунами, манящий и зловещий, как всегда. Он сбрасывает мантию-невидимку с плеч, вытаскивает пробку из флакона и выливает содержимое в чашу. Затем не слишком аккуратно тыкает в серебристую массу палочкой, гадая, какой новый ад, спрятанный в чужих воспоминаниях, ждет его на этот раз. Перед тем как окунуться в призрачный вихрь серебра и дыма, он хрустит костяшками пальцев и разминает шею. Он готов. Только, как оказалось, он совсем не готов. Потому что вместо Барти Крауча-младшего, Тома Риддла или Снейпа перед ним оказывается одна из оранжерей Хогвартса. Ночное небо обволакивает стеклянные стены, капли конденсата стекают по ним, как пот по шее. Воздух густой от влажности, плотный, словно одеяло, и пахнет… чем-то слабым, но узнаваемым. А самое худшее, впереди. Спиной к нему, стоит знакомый худощавый силуэт с рассыпавшимися по плечам серебристо-светлыми волосами. Фигура, которую он еще вчера прижимал к себе, жестко, властно, чувствуя, как тот дрожит под ним. — Какого черта ты здесь делаешь, Малфой? — рычит Гарри, на секунду забыв, что это всего лишь воспоминание, и Малфой не может его слышать. Но чье это воспоминание? Гарри озирается по сторонам, но в оранжерее никого больше нет. Неужели это память самого Малфоя? Какого черта тому понадобилось оставлять ему это воспоминание? Разве что это ловушка, заманить Гарри к Омуту, чтобы… что? Наказать за вчерашнее? Игнорировать его еще жестче? Или наброситься, когда он выйдет из кабинета директора? Гарри уже собирается вынырнуть из воспоминания, схватить мантию-невидимку и бежать без оглядки, как вдруг слышит тихий стон, сорвавшийся с губ Малфоя. Он пристальнее вглядывается в видение. Брюки Малфоя прикрывают его бедра, но сидят на талии расстегнутыми, будто их только что наспех застегнули. Рукава рубашки закатаны, а движение правой руки… что ж, Гарри узнает этот характерный ритм. Любопытство заставляет его сделать шаг ближе, и тут он застывает. Застывает при виде левой руки Малфоя с Темной меткой, сжимающей его яйца, в то время как правая рука скользит по… Гарри замирает с открытым ртом. Он никогда раньше не видел член Малфоя. Даже в своих фантазиях, да, он фантазировал. И черт возьми, еще вчера он его чувствовал, он всегда был меньше. Это была фантазия: спустить с Малфоя штаны и прижать свой член к Малфою, показав ему, как на самом деле выглядит большой член. Но теперь перед ним реальный член Малфоя, пульсирующий, блестящий от смазки, непропорционально большой для такого худощавого тела. Малфой яростно двигает кулаком, грубо, зло, будто ненавидит саму свою фантазию. Гарри его понимает. Он отрывает взгляд от члена Малфоя, гадая, что могло заставить его так увлеченно дрочить, и его мысли резко обрываются, когда губы сами собой размыкаются в немом шоке. Потому что прямо перед ним, его собственное лицо. Член Малфоя замер в сантиметрах от его изображения, капли уже стекают на полуоткрытые губы Гарри на обложке «Еженедельника Ведьмы». Дыхание становится прерывистым. Он не знает, куда смотреть: на руку Малфоя, ускорившуюся в такт его учащенному дыханию, на блестящую головку, то появляющуюся, то исчезающую в его сжатых пальцах, или на собственный рот на обложке, приоткрытый, словно готовый принять этот член. Когда Малфой кончает густыми толчками прямо на журнал, Гарри почти уверен, что слышит, как тот бормочет что-то вроде: «Я покажу тебе, как мне это нравится» и «по всему твоему самодовольному спасительному личику», а еще что-то о победе. Но в ушах Гарри стучит кровь, яростно пульсируя и устремляясь в пах. Он с хриплым всхлипом выдергивает голову из Омута Памяти и осознает, что у него стоит. На самом деле он такой же твердый, как каменная чаша, о которую он, судя по всему, терся, пока находился в воспоминаниях Малфоя. Финеас Найджеллус фыркает со своего портрета на стене. — Ну-ну-ну, Поттер. Я-то думал, ты уже отвык шнырять в кабинет директора после победы над Темным Лордом, но, вижу, тебя сюда так и тянет. Сообщить ли профессору МакГонагалл, что ты ублажал себя над ее Омутом Памяти? — Я вовсе не… занимался подобным! — лицо Гарри пылает. — Я просто, эм… чесался. Зуд. Вот и все. — Ах да, лобковые вши. В молодости я тоже ими переболел, — Финеас брезгливо морщит нос. — Подцепил от прелестной ночной бабочки по имени Трикси на Флит-стрит. Советую навестить мадам Помфри. Твои потуги над Омутом только усилят зуд. И распространят заразу. — У меня нет лобковых вшей! — Гарри был готов провалиться сквозь землю. — И я не… не притирался к Омуту! Я просто… — Но внятного объяснения своим действиям он придумать не мог. Хотя, если подумать, возможно, он и правда терся о каменный край. Но исключительно из ненависти. Значит, Драко думает, что может кончить прямо на лицо Гарри. Тот проводит пальцем по губам, вспоминая, что Драко сделал с журналом. Что ж, играть можно вдвоем. В конце концов, это же не его настоящее лицо, всего лишь дурацкая картинка в «Еженедельнике Ведьмы», который Гарри вообще не читает. Он хватает Карту Мародеров, накидывает мантию-невидимку. Может, после уроков найдется что-то из вещей Драко, чтобы оставить на них… ответный сюрприз. Вот тогда-то он ему покажет. Вернувшись в спальню, он застает ее пустой. Конечно, стоит срочно бежать в Большой зал, хоть кусок тоста перед Заклинаниями успеть проглотить, но у него стоит колом. Наверное, началось еще в Омуте. Пока он шел обратно в башню Гриффиндора, стояк немного ослаб, но близость к кровати Малфоя только все усилило. Стояк настолько сильный, что он даже не уверен, что мантия его скроет. Он просто быстро подрочит и пойдет на первый урок. Он плюхается на кровать, засовывает руку под резинку трусов и, откинув голову, и смотрит на изумрудно-зеленое постельное белье Малфоя. Чертов слизеринец. Даже в общей спальне не может ассимилироваться. И простыни у него, похоже, шелковые! Ну конечно: мажорный, богатый, чистокровный придурок. Член Гарри дрогнул при одной мысли об этих зеленых шелковых простынях. Ох. Ему нужно подрочить. Ему нужно отомстить Малфою за то, что тот кончил ему на лицо. Убить двух зайцев одним выстрелом. Гарри запирает дверь заклинанием Коллопортус и пересекает комнату, все еще теребя себя через боксеры. Хотя, насчет них… Он задумывается: неужели Малфой настолько туп, что оставил свой сундук незапертым? Оказывается, да. Гарри роется в нем, ища… даже не уверен, что именно. Пока не находит. Он всегда предполагал, что Малфой носит трусы-слипы, судя по тому, как его узкие брюки обтягивали задницу. Но в чемодане он находит самую маленькую, крошечную, черную пару, практически стринги. Гарри усмехается, срывает с себя футболку, сбрасывает боксеры на пол и натягивает их. Ему едва удается втиснуть себя внутрь. Его член непристойно выпирает под нейлоном, неужели это правда нейлон? Он проводит пальцами по головке сквозь тонкую ткань, но этого недостаточно. В конце концов, Малфой кончил ему на лицо. Он ложится на кровать Малфоя. Простыни такие же гладкие и прохладные, как он представлял, и Гарри на мгновение извивается, наслаждаясь их прикосновением к своей коже. И тут его осеняет. Он переворачивается на живот и начинает вжиматься в матрас, двигая бедрами, чувствуя, как текстура нейлона и шелка создает одновременно мягкое и резкое трение. Он зарывается лицом в подушку Малфоя, вдыхая запах его волос и кожи, просто чтобы напомнить себе, насколько он его ненавидит. Возбуждение нарастает, но не достигает пика, и его начинает тревожить мысль, что Дин, Рон или, не дай Мерлин, сам Малфой могут застать его здесь, в трусах Малфоя, трущихся о его же простыни. Поэтому он переворачивается на спину, мгновенно применяет заклинание смазки, стягивает шелк ниже яиц и сжимает себя резко, сдавленно стоная, а затем, кончая, перекатывается на бок, чтобы сперма впиталась в безупречный зеленый шелк. Он все еще тяжело дышит, когда стягивает с себя трусы, вытирает живот и бросает их рядом с пятном на простыне. Опустошив флакон с памятью Малфоя, он вытягивает серебристую нить собственного воспоминания, закупоривает сосуд и нацарапывает записку: «Вот что мне нравится: пачкать твои красивые вещи. Попробуй повтори, заносчивый идиот.» Пароль: «Ир-Брю»

***

В то утро Малфой просыпается с ужасным похмельем и с ощущением, что накануне вечером он сделал что-то, о чем теперь будет сожалеть. В памяти всплывает потасовка-поцелуй с Поттером. Затем, его же жалобы Панси и Астории. Потом, оранжерея и номер «Ведьминского еженедельника». О, черт. «Ведьминский еженедельник». Он резко вскакивает с кровати и на ощупь находит под матрасом журнал, страницы которого непристойно склеились. Ну и что, что он дрочил на Гарри Поттера, испытывая при этом ненависть? Невелика беда. Да и впервые ли? Проблема в другом, его гложет смутное воспоминание, что было нечто еще. В его сундуке припрятана склянка с зельем от похмелья. Он залпом выпивает ее, ожидая, пока утихнет головная боль и тошнота. И как только его отпускает, воспоминания накатывают волной: его палочка у виска, серебряная нить памяти, вытянутая из сознания, пузырек… тот самый пузырек, который он… о нет, о нет, о нет. Поттера уже нет в комнате, так что Драко бросается к его кровати, лихорадочно обыскивая ее. Склянка должна быть здесь где-то. Может, закатилась под подушку или упала под кровать. Но после пятнадцати минут бесплодных поисков он сдается. Пузырька нет. Остается только надеяться, что он закатился куда-то под комод и застрял там среди пыльных клубков, но Драко с ужасом понимает, что это не так. Он покусывает тост в Большом зале, но в животе все сжимается, что есть по-настоящему не получается. Он продолжает озираться в поисках Поттера, но тот так и не появляется на завтраке. Затем Поттера нет на Заклинаниях. Драко рассеянно слушает писклявый голос Флитвика, машинально записывая отдельные слова, и все думает: где, черт возьми, Поттер, как вдруг дверь в класс распахивается. — Простите за опоздание, профессор, — он произносит так непринужденно, будто ему здесь все дозволено. Будто школа принадлежит ему. — О, ничего страшного, мистер Поттер! Проходите, занимайте свое место, — щебечет Флитвик. Чертов Избранный и его особые привилегии, кипит Драко. И тут этот самый проклятый Герой делает то, чего Драко старательно избегал весь семестр, ловит его взгляд. И ухмыляется. Ухмыляется! — Это место занято? — Поттер бросает свою сумку на пол рядом с партой Драко. — У нас свободная страна, — бурчит он, отводя глаза. — Да, так и есть, не правда ли? — Драко буквально слышит, как Поттер мысленно добавляет: «Благодаря мне». Самодовольный засранец. Он глотает гордость и делает последнюю попытку сохранить приличия. Черта с два он позволит Поттеру взять верх. — Послушай, Поттер, насчет вчерашнего… — О, кажется, ты кое-что оставил на моей кровати, Малфой, — Поттер с довольной ухмылкой засовывает в боковой карман его рюкзака пузырек, переливающийся серебристым дымом, вместе с потрепанной запиской, испещренной неразборчивыми каракулями. Его самодовольная усмешка становится еще шире. Драко почти уверен, что слышит, как тот бросает: — Попробуй повтори, — прежде чем его нарочито-дерзкая ухмылка сходит с лица, и он поворачивается к доске. Но жар, разливающийся по шее и прожигающий щеки, настолько невыносим, что он мог и ослышаться. Неужели Поттер действительно возвращает ему пузырек? Откуда он узнал, что он его? Он что, смотрел содержимое? Ему нельзя терять хладнокровия. Драко дожидается конца урока. Затем медлит, пока Поттер не присоединится к Уизли и Грейнджер и не выйдет из класса, прежде чем сам срывается с места и бежит в закрытую женскую уборную на втором этаже. Он выдергивает пузырек из кармана рюкзака. Да, это его флакон. Но он точно знает, воспоминание внутри не его. Драко было лет пятнадцать, когда он понял, что относится к мальчикам не так, как к девочкам. Затем, в хаосе и смятении шестого курса, он обнаружил нечто утешительное в том, чтобы вводить палец себе в задницу. Это приносило облегчение, словно там пустовало место, которое требовалось заполнить. Как будто у него появился собственный секрет, не принадлежащий ни родителям, ни Пожирателям смерти, ни самому Волан-де-Морту. Однажды, после того как ему выжгли Темную метку, и он осознал, что в любой момент может быть призван, что теперь он принадлежит Волан-де-Морту. Драко надел одежду магглов (почему-то скопировав стиль Гарри: джинсы и худи) и отправился в секс-шоп в Сохо. Магазин назывался «Мальчики в стране игрушек». Натянув капюшон на лицо, он растерянно разглядывал витрины, пока к нему не подошел продавец: — Нужна помощь с выбором? Драко запаниковал, схватил первый попавшийся предмет и сунул его в руку сотруднику: — Вот этот! Продавец лишь улыбнулся, совершенно не смутившись нервозности Драко, аккуратно завернул игрушку в бумагу и неприметный пакет, после чего проводил его до выхода. Драко выскользнул в переулок, откуда мгновенно аппарировал прямо к воротам Поместья Малфоев, дрожа от нетерпения разглядеть таинственное содержимое пакета. И сейчас он ощущал то же самое. Будто в этом пузырьке заключено нечто, чего он прежде никогда не видел и не испытывал, но он уже знал, что это будет нечто потрясающее. Нечто, что изменит его навсегда. Как выяснилось, игрушка оказалась реалистичным алым членом с блестками, если быть до конца честным, гриффиндорского цвета. Драко сначала притворился брезгливым, уверяя себя, что лучше бы выбрал что-нибудь в благородных изумрудных тонах Слизерина. Но стоило ему смазать его и начать медленно вводить, как все изменилось. Теперь, когда Слизерин побеждал Гриффиндор в квиддиче, особенно если ловец обгонял Поттера, он яростно насаживался на игрушечный член, и жестко, как только мог, чтобы еще раз хорошенько оттрахать Гриффиндор. Но этот пузырек. Черт возьми, этот пузырек! Он оказался лучше даже того гриффиндорского дилдо. Драко пробрался в кабинет директора, вылил содержимое в Омут Памяти, и увидел, как Поттер извивается и стонет в его постели. Эти кружевные трусы Драко купил специально под особенно обтягивающие брюки, он знал, как соблазнительно они облегают его задницу. Но вот задница Поттера, более упругая и мускулистая, с краями трусиков, врезающихся в складку, когда он двигает бедрами, будто под ним сам Драко. А потом Поттер стаскивает их вниз, даже не снимая до конца, и Драко почти перестает дышать при виде его толстого, идеального члена, пульсирующего и пачкающего простыни спермой. Драко ворвался в их общую спальню, и тут же увидел доказательства. Простыни, липкие от засохшей спермы Поттера. Порванные кружевные трусы, небрежно брошенные на кровать. Он замер, в ужасе наблюдая эту картину. Что Поттер пытается сделать? Изобразить, будто это Драко размазал свою сперму по собственной постели? Опозорить его перед соседями по комнате? Стиснув зубы, он схватил трусы и сунул их в карман, затем торопливо задернул покрывало, скрывая грязные простыни. Разумеется, логичнее было бы снять их и отдать домовым эльфам, но по какой-то необъяснимой причине ему этого не хотелось. Весь остаток дня он перебирал пальцами спрятанные трусы в кармане, размышляя, как ему отомстить. Когда он невольно поднес руку к лицу, от пальцев пахло сексом. Сексом… и Поттером. Шанс выпадает той же ночью, когда он принимает душ. Он никак не может выбросить из головы образ почти голой задницы Гарри, двигающейся в такт движениям его члена. Почему Поттер должен во всем быть лучше? Неужели нельзя было ограничиться только победой над Волан-де-Мортом? Уж победу в этом соревновании, он точно ему не отдаст. Если Гарри может быть развратным, то Драко способен переплюнуть его в разы. Вот только… эта задница. Этот член. Он выкручивает кран на максимум, до грани ожога, упирается ладонью в кафель и начинает намыленными пальцами водить по своему возбужденному члену, представляя, как оттягивает край тех самых кружевных трусиков, его трусиков, на округлых ягодицах Гарри. Раздается стук в дверь туалета. — Я занят! — кричит Драко. — Не сомневаюсь, — раздается самодовольный ответ, и дверь открывается. Гарри, блядь, Поттер. Ну, конечно. — Пошел вон, Поттер. Я в душе. — Ничего такого, чего я не видел. Дыхание Драко прерывается. Неужели они действительно говорят об этом вслух? — В любом случае, мне нужно почистить зубы. Сам виноват, что завис здесь навечно. — Отъебись. Он слышит, как Поттер роняет зубную щетку, и обостренно осознает, что стоит голый, отделенный от него лишь тонкой занавеской. Драко медленно, будто пробуя, проводит ладонью по своему члену. Поттер ничего не узнает. По крайней мере, если сам Драко ему не покажет. Он продолжает ласкать себя, сохраняя возбуждение, что несложно, когда Поттер в паре шагов. Они же показывали друг другу, что им нравится. Неужели Поттеру действительно нравится так. Трахаться с Драко в его же трусах? Драко не может сдержаться, из его губ вырывается стон. Грубое постукивание зубной щетки Поттера по зубам затихает, и ванную наполняет лишь шум воды, стекающей в слив. Он сплевывает и швыряет щетку в раковину. — Увидимся, Малфой. — И захлопывает дверь с легким щелчком. Драко наконец выдыхает, бросает взгляд на свой возбужденный член и усмехается. Он выключает воду, насухо вытирается, проводит пальцами по волосам перед зеркалом, чтобы те были слегка влажными, соблазнительно растрепанными, и запирает дверь ванной. Выдавив сгусток лосьона на ладонь, он ловит собственный взгляд в зеркале и вновь обхватывает твердый член. На этот раз его дыхание становится нарочито громким, губы приоткрыты, голова слегка запрокинута, обнажая шею. Свободной рукой он скользит по груди, касается шрамов, оставленных Гарри, затем задерживается на соске, пока тот не твердеет под пальцами. Его движения ускоряются, и теперь ему приходится опираться о раковину. В зеркале по-прежнему отчетливо виден его член: розовый, пульсирующий. На грани оргазма он хватает зубную щетку Поттера, кладет ее на край раковины и с последним резким движением кончает прямо на щетину. Он поднимает взгляд на зеркало и говорит своему отражению: — Знаешь, что мне нравится, Герой? Моя сперма на твоих прелестных губах с обложки «Ведьминского еженедельника». Затем он извлекает воспоминание.

***

Гарри ничего не может с собой поделать. Он постоянно возвращается в их комнату в общежитии между занятий. — Эм, я забыл перо, — бросает он Гермионе. — Можешь взять одно из моих. — Нет, я… я очень разборчив в перьях. И он уже мчится прочь, игнорируя недоумение в ее взгляде. Оказавшись в спальне, он обыскивает свою кровать, комод, сундук, все места, где, как ему кажется, Малфой мог спрятать пузырек. Гарри знает, что Малфой дрочил в душе, пока он чистил зубы, и отчаянно хочет отомстить. Дрочка в душе? Серьезно? Это уровень начинающих. Но он не может отомстить, пока Малфой не передаст ему воспоминание. На уроках Истории Магии он бросает взгляд через весь класс на Малфоя, но тот упорно смотрит вперед, с едва заметной самодовольной ухмылкой на губах. — Пора на обед, приятель, — Рон перекидывает руку через плечо, но Гарри уворачивается. — Не голоден. Пойду в спальню, прилягу. — Ты в порядке? — Да, нормально, все окей. — Просто… С тех пор как я нашел тебя одного в коридоре с Малфоем, будто вы только что подрались... Ты ведешь себя странно. Шныряешь по углам. — Рон с подозрением прищуривается. — Ты не думаешь, что Малфой что-то замышляет? Гарри хочет выпалить: «Конечно что-то замышляет, это же Малфой! — но тогда придется объяснить, что он точно знает, что именно тот задумал. А попытка оправдаться фразой вроде «Мы с ним устроили соревнование по взаимной дрочке на кроватях из-за взаимной ненависти…» Звучит так абсурдно, что даже у него самого в голове не укладывается. Он как раз думает о том, что вообще делает и зачем, когда заходит в спальню, и почти вздрагивает, увидев аккуратно лежащий пузырек с серебристой жидкостью ровно по центру своей подушки. — Ир-Брю! — он почти кричит горгулье, игнорируя брюзжание Финеаса про лобковых вшей, и без раздумий погружает лицо в Омут. Его рот приоткрывается. Драко стоит под душем, и вода стекает по его коже. Гарри слышит стон и чувствует себя самодовольным и праведным. Малфой дрочил. Но дело в том, что после того, как Гарри выходит из ванной, Малфой останавливается перед зеркалом, мокрый и голый, всматриваясь в стекло, а значит, и в Гарри, запечатленного в воспоминании. Он кажется совершенно раскрепощенным в своем теле, и Гарри никогда раньше не видел его полностью таким: жилистые мускулы рук, узкая грудь, покрытая переплетением шрамов (шрамов, которые Гарри оставил на нем, используя самое ужасное заклинание из всех, что он применял), плоский живот, светлая дорожка волос, ведущая вниз к его члену, который напряжен и выпирает. Гарри сглатывает, разглядывая в памяти упругую задницу Драко и его намазанную лосьоном руку, поглаживающую член в зеркале. Он почти не замечает, как сам расстегивает брюки, чтобы повторить движения Драко, плюет в ладонь, чтобы уменьшить трение, и начинает дрочить в такт ему. Его дыхание повторяет вздымающуюся и опадающую грудь Драко, и когда тот поднимает руку, проводя пальцем по соску, Гарри делает то же самое. Он ускоряется, когда ускоряется Драко, и вот, когда он уже на грани, готовый испачкать и кулак, и Омут Памяти, Драко хватает зубную щетку Гарри. Рука Гарри замирает на своем твердом члене. Нет, он не собирается… Но он делает это. Драко показал ему, чего хочет. Он хочет, чтобы его сперма оказалась во рту у Гарри, и внезапно единственное, чего желает Гарри, — это почувствовать вкус спермы Драко. Потому что это вызов. Только поэтому. Драко ведет себя так, будто Гарри не посмеет, будто его грязная чистокровная сперма, слишком хороша для рта Гарри. В спешке, выходя из кабинета МакГонагалл, он почти забывает застегнуть ширинку. Он находит зубную щетку, лежащую на раковине в ванной, покрытую засохшей спермой. Малфой даже не потрудился промыть ее в раковине, скрыть следы того, что он сделал. Но если уж Гарри собирается это сделать, оставить воспоминание для Малфоя, то он сделает это как следует. Заколдовав дверь спальни, он снова роется в сундуке Драко, не до конца понимая, что ищет. Пока не находит. Он бросает галстук Слизерина на кровать Малфоя, вместе с блестящим гриффиндорско-красным дилдо. — Привет, Малфой, — говорит он зеркалу в ванной, поднимая зубную щетку, покрытую спермой. — Позволь мне показать, что мне нравится. Позволь показать, что я хочу с тобой сделать, и как я хочу, чтобы ты реагировал. Сначала, — он прикасается щеткой к своей нижней губе — я хочу засунуть свой член тебе в рот. — Гарри водит щетиной зубной щетки по своим зубам и языку, ощущая терпкий, солоноватый вкус спермы Малфоя. Все это время он не отрывает глаз от своего отражения в зеркале, а когда заканчивает, он не сплевывает, а глотает. Он забирается на кровать Малфоя, облизывая красный член перед тем, как наложить заклинание смазки. Он стоит на четвереньках, зажав подушку Малфоя между ног. — Тогда, Драко, после того как ты вылижешь меня до мокрого состояния, я хочу вогнать свой член в твою тугую задницу. Он прижимает дилдо к напряженному колечку мышц, глубоко вдыхает и вталкивает его. Он не готовился заранее, и растяжение мучительно, но он широко раскрытыми глазами смотрит на воображаемое лицо Малфоя, отказываясь отступать. Ему приходится опуститься на пятки, чтобы связать себе руки зелено-серебристым галстуком, и когда он это делает, дилдо ударяет в его простату так, что он вздрагивает и глубже оседает на игрушку. Наконец, со связанными руками и игрушкой Малфоя в заднице, он упирается бедрами в его подушку, двигая ими, выгибаясь и сжимаясь так, что дилдо снова смещается внутри, вновь задевая простату. Он знает, что сейчас красный и задыхается, но выдавливает из себя слова: — Я слышал этот стон в душе. Думал обо мне и трогал себя. Ты не имеешь права быть такой шумной маленькой шлюхой, когда думаешь обо мне. Я хочу, чтобы ты засунул… этот… розовый… грязный… — Гарри задыхается, пока дилдо наполняет его, а трение подушки о его член усиливается — …свой рот в эту подушку и… кричал… издавая эти пошлые звуки… ааах… — Гарри стонет, когда оргазм накрывает его с двух сторон, его задница сжимает игрушку Малфоя, а член выплескивает сперму на подушку. Он едва может отдышаться, и когда переворачивается на спину, это вызывает в нем новую дрожь. — Чтобы я их не слышал. Я хочу, чтобы ты был тихим и неподвижным. — Он заканчивает, уставившись в изумрудно-зеленый балдахин над кроватью Малфоя, и задается вопросом, кончал ли он когда-нибудь в жизни так сильно. Подушка вся перепачкана спермой. Он освобождает свои руки, вытаскивает дилдо, волшебным образом очищает его, но оставляет лежать поверх пропитанной спермой подушки. Затем он разматывает воспоминание.

***

Драко помнил первый раз, когда засунул дилдо себе в задницу. Ему было шестнадцать. Он лежал голый на кровати в Поместье, наложив на комнату все возможные заглушающие и запирающие чары, какие только мог придумать. Он произнес заклинание смазки и медленно раздвинул себя пальцами, сначала один, потом два, расслабляясь под их прикосновением. Он старался не смотреть на свое левое предплечье, где пылала ярко Темная метка. Его глаза пусты. Ребра проступали сквозь кожу. Да, он выбрал сторону, сторону своих родителей. Но разве это был выбор? Семья расстилает перед тобой дорогу, и ты по ней идешь. Единственной частью себя, которая казалась ему по-настоящему его, были сны, обрушивающиеся на него по ночам. Сны, в которых тяжелая грудь прижимала его к матрасу, темные волосы скользили по щеке, а в поле зрения вспыхивали самые зеленые глаза. Темный Лорд был искусным легилиментом, но сны — это всего лишь сны. Беспомощные, бессвязные обрывки, недостойные его времени на расшифровку, и Драко позволял им свободно плыть, бесформенными, в его сознании, пока он растворялся в удовольствии. Он хотел сбежать из этого мира, из своего тела, и на эти короткие мгновения, когда он был растянут и наполнен, бросая вызов родителям и Темному Лорду, вгоняя в себя дилдо цвета Гриффиндора и позволяя темным волосам и зеленым глазам накрыть его, пока он не содрогнулся в оргазме, он мог это сделать. Он был свободен, невесом, никому не принадлежащий. Когда Драко стоит в Омуте Памяти, он не может поверить, что Поттер слизывает его сперму с зубной щетки. Одна лишь эта картина должна была наполнить Драко ликующим торжеством. Он же победил, верно? Избранный размазал его сперму по всему рту и проглотил, будто не пробовал ничего вкуснее за всю свою жизнь. Но затем Поттер опускается на колени, связывает себе руки галстуком Драко и кончает на его дилдо. Это самое возбуждающее зрелище, которое Драко когда-либо видел, но в то же время, почему-то самое нежное. Да, Поттер шепчет ему все те грязные вещи, которые собирается с ним сделать, все те способы, как Драко должен себя вести, но сначала Поттер делает их сам. Как будто говорит: «Ты можешь мне доверять. Я свяжу себя для тебя. Я сделаю себя уязвимым». Драко всегда был таким послушным. Послушным сыном для своих родителей. Послушным Лорду Волан-де-Морту. Единственный раз, когда он ослушался, был ради Гарри. Когда он солгал Люциусу. Беллатрисе. Когда Поттер приказывает ему молчать и не двигаться, Драко понимает, что хочет молчать и не двигаться. Он хочет уткнуться лицом в эту подушку, если это означает тяжесть Поттера, прижимающую его, пригвождающую к кровати, раскрывающего его. Когда он приступает к созданию воспоминания в отместку, он чувствует себя одновременно и дерзким, и покорным. Он перекладывает свою подушку, зеленый шелк, испачканный засохшей спермой Поттера, на кровать того. Снаружи идет матч по квиддичу. Он слышит приглушенные крики через окна, но для Драко это означает лишь одно, в комнате никого нет. Он готовит себя медленно, тщательно, так же как когда-то впервые изучал свое тело, все время зная, что покажет это Поттеру, покажет ему, что ему нравится. Он покажет, как любит сначала нежно проводить рукой по своему члену, играя с головкой, пока тот не начнет сочиться. Покажет, как любит касаться своего входа, прежде чем ввести палец, как медленно работает одним, пока не раскроется достаточно для двух. Он покажет ему, как твердеют его соски, когда он это делает, и иногда проводит липким пальцем по одному из них, продолжая вводить пальцы. Все это время он молчит. Молчит так, как хочет Поттер. Но когда он готов, он переворачивается на живот, поднимает зад и с резким толчком вводит в себя дилдо цвета Гриффиндора, подавляя стон в подушку. Подушка пахнет спермой Поттера, и он приподнимает лицо, представляя, что перед ним, его глаза, наблюдающие за ним. Затем он проводит языком по засохшим пятнам, глядя вверх, создавая воспоминание. Он впивается зубами в подушку, зачаровывая дилдо двигаться, и хватается за свой член влажной рукой, трахая себя в кулак, пока дилдо долбит его зад. Он начинает стонать, но глушит эти стоны в подушке, слюнявя ее вперемешку со спермой Поттера, вдыхая его запах, хрипло выкрикивая его имя. И только когда он вспоминает, что член, который трахает его без остатка, еще вчера был в заднице Поттера, он срывается на приглушенный стон. Проходит несколько минут, прежде чем он приходит в себя, но, оправившись, он встает на четвереньки, красный дилдо все еще торчит из его задницы, и смотрит туда, где, как он представляет, должно быть лицо Поттера. — Тебе так нравится? Тебе нравится смотреть, как я трахаю свою руку и свою задницу, пока слизываю твою сперму с подушки? Скажи мне. Скажи, как тебе нравится, и я покажу, насколько я хорош. Он тянется назад, выдергивает игрушку с влажным звуком и оставляет его на кровати Поттера, прежде чем извлекает из своего разума серебристое воспоминание этой сцены, скручивает его в пробирку и кладет рядом с использованной игрушкой.

***

Гарри, возможно, зашел дальше, чем предполагал. Ну, не так глубоко, как тот красный… хотя неважно. Потому что, когда Гарри выныривает (и кончает) из очередного воспоминания Драко, покрытый собственной спермой, задыхаясь и шатаясь, будто узрел самого Годрика Гриффиндора, в голове у него только одна мысль: «Он был так хорош». Иного объяснения просто нет. Гарри хотел, чтобы Малфой лежал смирно и принимал это, и тот подчинился, но как тот умудрился выглядеть при этом так мило? Его идеальная задница, поднятая вверх, слезы на глазах, все тело розовое от желания. Это было больше, чем возбуждающе. Это было непреодолимо. И… неожиданно. Гарри не настолько глуп, каким себя порой показывает. Он знает, что между ним и Малфоем есть то самое притяжение. Он понял это после своего первого минета от парня, Дина Томаса, будь он благословен, под очень пьяные и очень восторженные крики одобрения Симуса, пока Джинни наперебой кричала подсказки поверх всей этой возни, и когда он кончил, за веками мелькнули бледные глаза и еще более светлые волосы. «О», — подумал он тогда. Так вот в чем дело. Это не мешало ему ненавидеть Малфоя. Не мешало злиться на него или использовать его как мишень для всей своей ярости и сопутствующей ей тоски все эти долгие месяцы. И даже в этой опасной игре, в которую они играли, Гарри был уверен, все сводилось к победе. К тому, чтобы победить этого чертова Драко Малфоя, чтобы у него снова появился повод выхватить палочку, почувствовать, как учащается пульс, а в кровь ударяет сладкий, опьяняющий прилив адреналина. То, что он использовал это привлекательное лицо и тело, чтобы удовлетворить себя, не отменяло того, что перед ним все еще был Малфой. Тот самый Малфой, который сделал столько гадостей ему. Его друзьям. Тот трусливый, полный ненависти мальчишка, который сломал ему нос, издевался над его мертвыми родителями, называл Гермиону грязнокровкой и отравил Рона. Чьи действия привели к изуродованию Билла. К смерти Дамблдора. «— Который солгал самой могущественной и устрашающей ведьме на свете, чтобы спасти тебя», — раздается тихий голосок в глубине сознания Гарри. «— Который до сих пор не может посмотреть мне в глаза и извиниться», — мысленно рычит ему в ответ Гарри. Но тихий голосок не унимается. «Ты — тоже». Гарри против воли вспоминает белые шрамы и живое доказательство того, что его магия может быть такой же темной, как и светлой. И кто бы мог с этим смириться? Кто бы стал доверять Гарри и всей этой темной силе? Сможет ли Малфой? Захочет ли Малфой? И вот, когда он наконец остается один в своей комнате, с задернутыми шторами, запертой дверью и заглушающими, он пробует кое-что новое. Он приказывает Драко. Вот так просто. Гарри надрачивает свой член, сидя на кровати, с каплями пота на висках, и вызывает в воображении Малфоя, здесь, между его ног. А потом вслух, четко и ясно, приказывает воображаемому Малфою, что именно. Тот. Должен. Сделать. Он приказывает ему облизать ухо Гарри, покрыть поцелуями его грудь, провести губами по шраму от крестража, уткнуться лицом в волосы на его груди. Затем, подняться на колени, сжать свою грудь, поиграть с сосками, Гарри уже знает, что Малфою это нравится. Он хочет наблюдать, как Драко наслаждается этим. — Раздвинь ноги, Малфой, — низко, вполголоса приказывает Гарри. — Покажи, как ты для меня течешь, гребаная шлюха. Воображаемый Драко тут же повинуется: его бледные, острые колени раздвигаются в стороны на алом гриффиндорском постельном белье, открывая Гарри ничем не загороженный вид на его толстый розовый член, яйца, тугую розовую дырочку, которая подрагивает между его ягодиц, пока Малфой двигает бедрами и… — Да, раздвинь шире. Покажи мне свою дырочку. Гарри представляет, как Драко выгибается, напрягая бедра, заводит руки под ноги, чтобы раздвинуть себя шире, стараясь, чтобы Гарри видел его, несмотря на неудобный угол, прежде чем… — Еще. Повернись ко мне. Наклонись. Встань на четвереньки. — Гарри задыхается, его тело уже на грани. Голова кружится, он опьянен этим, но изо всех сил пытается сохранить контроль, не дать Малфою победить в этой игре. — Я не хочу снова видеть твою блядскую дыру, — сквозь зубы выдавливает он, будто борется за свою жизнь, — Если только не так: возьми свою палочку и засунь ее себе в зад. Сделай это для меня. И дай мне посмотреть. С криком Гарри отдается оргазму, который наконец-то настигает его. Его сперма покрывает воображаемого Драко: круглые ягодицы, светлые лобковые волосы, блестящие от нее в складочке между ними. Задыхаясь, Гарри расплывается в глуповатой ухмылке, чувствуя что-то вроде облегчения. «Он никогда не согласится на такое. Я выиграл, ублюдок». И когда дрожащей рукой Гарри закупоривает воспоминание в пузырек и оставляет ее на кровати Драко, в голове у него остается лишь одна мысль: Когда он перестал думать о нем как о «Малфое» и начал называть его Драко»?

***

Когда Драко вспоминает тот первый день, то, с чего все началось, их первый поцелуй, хотя, если формулировать это так, звучит ужасно пошло и романтично, в памяти всплывают отдельные фразы. Поттер, говорящий: «— Ты даже посмотреть мне в глаза не можешь, да? Извинись, ну же!» Поттер, спрашивающий: «— Ты хочешь, чтобы я тебя наказал? Это то, чего ты хочешь?» Драко чувствовал себя как открытая книга, будто Поттер расколол его череп, как яйцо, и выплеснул содержимое на каменный пол Хогвартса. Но язык — штука скользкая. Драко помнит, как его отец шептал: «Возможно, это шрам, натянутый до предела… Драко, подойди, взгляни как следует! Что ты думаешь?» Драко наклонился над лицом Поттера: эта взъерошенная черная шевелюра, эти зеленые глаза. Он различал смутные очертания шрама в виде молнии, но это не имело значения. Он знал, что это Поттер. Он сглотнул, охваченный ужасом. — Я не знаю. — Он отошел как можно дальше от Поттера. Он чувствовал, как взгляд Беллатрисы прожигает его насквозь, острее ее кинжала и вдвое смертоноснее. Он боялся лгать своим родителям. Но еще больше боялся осудить Поттера, убить его своими словами. Так что нет, он не мог заставить себя смотреть Поттеру в глаза, когда извинялся. Но в письменных извинениях было что-то осязаемое. «Мне жаль». Семь букв. Постоянное свидетельство его позора, не оставляющее места неопределенности, никаким «я не знаю». Для Драко изложить это на бумаге, черным по белому, было более искренним признанием содеянного, чем любые произнесенные вслух эфемерные слова, не более чем звук, которые рассеются быстрее, чем Авада Кедавра. И все же, даже когда он писал эти письма с извинениями, что-то ощущалось не так. Он мог извиниться за конкретные события, которые прокручивались у него в голове: «Я прошу прощения за то, что назвал Грейнджер грязнокровкой, я прошу прощения за то, что отравил Уизли, я прошу прощения за то, что сломал тебе нос, я прошу прощения за то, что поднял палочку с намерением применить к тебе Круциатус». Но «Я прошу прощения за то, что принял Темную метку»? «Я прошу прощения за то, что стал Пожирателем смерти»? «Я прошу прощения за то, что последовал за Лордом Волан-де-Мортом»? Он чувствовал раскаяние за эти поступки, и в то же время ощущал себя мухой, запутавшейся в липкой паутине. Как объяснить это тому, кто никогда не был в такой паутине? Гарри Поттер, сирота, свободно падал в объятия Грейнджер, Уизли, Дамблдора, Сириуса Блэка, Люпина, Ордена Феникса, всего волшебного мира, которые помогали ему. Драко же родился среди Малфоев, превосходства чистой крови, Темных меток, Пожирателей смерти и шепчущих голосов: «Темный Лорд восстанет вновь». Они нашептывали ему: «Кем ты будешь без нас? Кто захочет тебя, если ты не веришь в чистоту крови? Кто будет любить тебя без этой метки на руке? Мы — твои родные, и без нас ты одинок». Он научился отводить взгляд, потому что был уверен, никто не хочет встречаться с ним глазами. Он хочет быть наказанным за содеянное, но также хочет, чтобы его поняли. Хочет, чтобы кто-то осознал: когда ты муха, попавшая в паутину, любая борьба лишь затягивает петли туже. А что происходит, когда ты застрял в этой паутине так долго, что уже не уверен, способен ли летать? Что, если паутина, это одновременно твоя ловушка и твоя опора? Поэтому он пренебрежительно бросил Поттеру: «— Ты бы все равно не знал, что со мной делать.» Потому что Поттер и правда не знал бы, что с ним делать. Поттер не понял бы. Но чем глубже они погружаются в эту игру с Омутом Памяти, тем сильнее Драко начинает верить, что, возможно, Поттер — единственный, кто смог бы его понять. Когда в тот день он, затаив дыхание, опускает свою палочку из боярышника в Омут Памяти и перемешивает его содержимое, он уже полувозбужден, представляя, что именно Поттер может ему дать. Поттер дает ему свой кулак, сжатый вокруг его толстого члена, и член Драко напрягается в ответ. Но затем Поттер дает ему указания. Он хочет увидеть самые интимные его части, те, что он никому не показывает, и более того, он хочет увидеть удовольствие Драко. Он хочет увидеть Драко счастливым единственным способом, которым тот научился быть счастливым — физически, наедине. «— Драко, подойди сюда, посмотри, как следует!» «— Я не знаю.» Но он уже знал. Он знал, потому что был знаком с Поттером лично, а теперь Поттер будет знаком с ним лично. Боярышниковая палочка была его палочкой. Но потом Поттер выиграл ее у него, и она стала палочкой Поттера. Поттер вернул ее. Она стала их палочкой. Драко извинится единственным способом, который знает, единственным способом, которым он может быть искренним — действием. Драко встает на колени на красном постельном белье Поттера, потирая соски, пока они не становятся твердыми, прежде чем лечь на спину и раздвинуть ноги, как просил тот. Он выгибает спину и разводит бедра, представляя, как Поттер лежит на кровати, уставившись, между его ног. Он поворачивается, встает на четвереньки, обнажаясь, и сжимает в кулаке палочку из боярышника. Откинув назад свои серебристо-светлые волосы, он смотрит на создаваемое воспоминание и говорит Поттеру: — Это ведь и твоя палочка тоже. Я посмотрю тебе в глаза и скажу, что мне жаль, и каждый раз, когда я сделаю это правильно, ты дашь мне знать. —На его губах играет усмешка, он знает, что это сводит Поттера с ума. Вместо того чтобы применить заклинание смазки, он натирает палочку маггловским лубрикантом, втирая его так же, как намазал бы собственный член, пока она не становится скользкой и с нее не начинает капать. Затем он погружается в воспоминание, протягивает руку за спину и медленно вводит палочку в напряженное колечко мышц. Он поднимает взгляд туда, где должны быть глаза Поттера, и произносит: — Знаешь, Гарри, я не уверен, о чем ты думал. Для меня это действительно недостаточно толсто. Драко издает легкий вздох, когда палочка начинает вибрировать внутри него. Его глаза расширяются: «— Это ведь и твоя палочка тоже» — сказал он, но до конца так и не понял, как работает эта магия. Он пробует снова, теперь уже из чистого любопытства. — Прости, что я так чертовски горяч. — Палочка дергается внутри него, дразня простату. Драко смеется, опьяненный магией, что их связывает. — Прости, что мой член больше твоего. — Драко почти падает от толчка, сотрясающего его задницу. — Прости, что, когда ты дрочишь, ты представляешь мой рот на своем… Мерлин! — Он пошатывается от пульсации палочки, которая, кажется, нашла его простату и вцепилась в нее. — Прости, что я невыносимый наглый сопляк, но тебе все равно хочется трахнуть меня… О, боже, Мерлин. Черт. — Его руки подкашиваются, но он пытается удержать задницу вверху, чтобы Поттеру было хорошо видно. — Прости, что я чистокровный засранец с тугой дыркой, в которую ты хочешь засунуть свой… — Драко сдается, падая на простыни Поттера, впиваясь зубами в подушку, пока палочка дрожит внутри него, выжимая из него оргазм, который прокатывается по всему телу, оставляя его беспомощным и опустошенным. Но палочка, кажется, не собирается останавливаться, и он стонет от возбуждения. — Поттер… Гарри, прости, остановись, пожалуйста, хватит, черт… — Наконец палочка дрожит и замедляется, и Драко, вздохнув, может протянуть руку назад и вытащить ее из своей задницы. Он смотрит на колышущийся красный балдахин над кроватью Поттера и еще раз повторяет: — Прости. За все. Достав воспоминание из головы, он оставляет пузырек на кровати Поттера, положив рядом свою палочку. Сам не понимает зачем. Возможно, это вызов. Или, может, он больше не понимает свою собственную палочку. Он помнит, как правильно она ощущалось в его руке, когда Олливандер впервые вручил ее: 10 дюймов, волос единорога, достаточно гибкое. Он помнит заклинание Круциатус. Помнит, как обезоружил Дамблдора. Помнит, как его выиграл Гарри, ту потерю, что испытал Драко, будто одна из его конечностей теперь принадлежит кому-то другому. Он помнит облегчение и ужас, когда Гарри вернул ему палочку, как будто Гарри протянул ему заряженный пистолет, одновременно опасный и защищающий. А что, если он и правда плохой человек, и тьма поглотит его, как только он снова возьмет свою палочку? Драко засовывал себе в зад пальцы. Игрушечный член. Но никогда, настоящий. Никогда, свою палочку. И еще он никогда не кончал только от чего-то внутри себя. Он был близок, но в последний момент хватал себя за член, чтобы переступить ту грань. Но его палочка сделала это за него, или, может, это была какая-то магия, связывающая его палочку с Гарри. Драко накидывает тяжелую мантию, бросает последний взгляд на пузырек и палочку, лежащие на гриффиндорских алых простынях Поттера, и выходит из спальни.

***

Еще до того, как он узнал, что Волан-де-Морт вложил часть своей души в голову Гарри в тот день, когда убил его родителей, Гарри понимал, что он не такой, как все. И все же он столько лет он отчаянно пытался достичь этой нормальности, часами вглядываясь в Зеркало Еиналеж и представляя себе пару людей, которые подтвердили бы его обыкновенность. Но только после окончания войны только после того, как он умер, и эта часть Волан-де-Морта умерла вместе с ним, он наконец осознал, как мало ему на самом деле нужно этой нормальности. Хорошие оценки и выпускной — это то, что делают нормальные люди. Работа в Министерстве — это то, что делают нормальные люди. Жениться на Джинни Уизли и завести двоих-троих детей — это то, что делают нормальные люди. Но пробраться в кабинет МакГонагалл, вылить воспоминания Малфоя в Омут Памяти и наблюдать, как тот бормочет извинения, шепчет похабности в адрес Гарри и кончает на его вибрирующую палочку… Что ж, это уж точно не то, что делают нормальные люди. И это все, чего хочет Гарри. Гарри бродит по воспоминанию в Омуте Памяти, кружа вокруг Малфоя, не зная, на чем остановить взгляд, но зная, что у него есть время и невидимость, чтобы смотреть куда угодно. Он присаживается на корточки перед глазами Малфоя, чувствуя, как тот смотрит на него. Он становится на колени позади тугого розового колечка мышц Малфоя, наблюдая, как оно содрогается и сжимается вокруг боярышниковой палочки. Он ложится рядом с Малфоем, когда тот обмякает, его тело все еще дрожит от вибраций палочки. Гарри протягивает пальцы и проводит ими по волосам в воспоминании, пока тот извиняется перед балдахином кровати Гарри, камнями, из которых сложена их башня в Хогвартсе, небом, простирающимся за пределами их зрения и понимания. Малфой оставил ему не только флакон, но и свою палочку. Это, конечно, вызов, и Гарри нравится, что Малфой бросил ему вызов, но это нечто большее. Это доверие, и, возможно, Гарри еще больше любит то, что Малфой доверяет ему. Когда Гарри отвечает тем же вечером, создавая воспоминание для Малфоя, он касается палочки с благоговением, будто это часть самого Малфоя, оставленная ему на хранение. Он проводит пальцами по ее кончику, гладит всю длину гладкого дерева. Вспоминает, как задница Малфоя втягивала палочку, сжималась вокруг нее, словно не могла сопротивляться. Шторы вокруг кровати Гарри с балдахином задернуты, и он слышит глубокое, ровное дыхание спящего Малфоя с противоположной стороны комнаты. Гарри стягивает с себя боксеры, сбрасывая их к изножью кровати. Затем раздвигает полог, его возбуждает мысль, что Малфой может проснуться и увидеть его. Он становится на колени на краю матраса, его член тяжело свисает между ног, а язык скользит вдоль палочки, той самой, что несколько часов назад была в заднице Малфоя. Он берет ее в рот, грубо облизывая, как сделал бы с членом Малфоя, засовывая ее до тех пор, пока щеки не вваливаются, а конец не касается горла, почти вызывая рвотный позыв. Он сжимает свой член, вводя и выводя палочку изо рта, запрокидывает голову, пытаясь протолкнуть ее глубже: эту палочку, что чуть не убила Дамблдора, палочку, произносившую непростительные заклятия, палочку, которая ощущается во рту так же естественно, как смотрелась в заднице Малфоя. Палочка дрожит в его руке, и по мере этих колебаний он чувствует, как ладонь, сжимающая его член, становится скользкой от смазки, вызванным заклинанием, которое он не произносил. Палочка кажется теплой и податливой, словно она хочет проскользнуть ему в глотку, в то время как его правая рука непроизвольно сжимается на его члене, дроча не так как обычно, не так, если не считать, что он уже видел это раньше. Он видел, как кулак Малфоя делал тоже самое. Его сердце бешено колотится, а голова кружится от какой-то странной магии, которая сейчас трахает его горло и сжимает его член, будто обхвачена чужой ладонью. И все это, пока тот самый «чужой» всего в паре шагов от него посапывает, а Гарри глубоко заглатывает его палочку, сгибается пополам и кончает на свой кулак, на пол, и наконец понимает, чего он на самом деле хочет. Он не хочет нормальности. Он жаждет упасть в пропасть. Он хочет запретного наслаждения. Он хочет, чтобы Малфой, лежащий в кровати напротив оказался придавлен его весом и и умолял его.

***

Когда Гарри просыпается следующим утром и видит раздвинутые изумрудные шторы Драко, неубранную кровать со смятыми простынями и отсутствие флакона там, где он оставил его на тумбочке, он точно знает, где его искать. Гарри даже не проверяет Карту Мародеров. В этом нет нужды. Сонный, с урчащим желудком, он накидывает мантию-невидимку и пробирается по замку. Горгулья не реагирует на «Ир-Брю», и Гарри перебирает всю шотландскую лексику, какая только приходит в голову, пока не выдает: «мерзость». Горгулья оживает и пропускает его. Он сбрасывает мантию, едва переступив порог кабинета МакГонагалл. Отсюда ему прекрасно виден Малфой, который тоже только что встал с постели, будто содержимое того флакона было ему важнее теплой одежды, завтрака или приличий. Его пальцы, впившиеся в каменный край Омута, побелели в суставах, а дыхание стало тяжелым и прерывистым. Даже стоя позади, Гарри отчетливо видит, как член Малфоя выпирает под тонкой тканью пижамных брюк, как тот прижимается к холодному камню, словно отчаянно нуждаясь в любом контакте. Сам Гарри уже наполовину возбужден, и его охватывает внезапное желание вплотную подойти к Малфою сзади, прижаться к его заднице, просунуть руку между его членом и чашей, дать ему что-то податливое, чтобы можно было тереться. Но больше всего он хочет видеть. Настоящий, живой Малфой стоит перед Омутом Памяти. Он возбужден и полон желания, но не позволяет себе действовать. Гарри знает: где-то в глубине этого чана есть зеркальное отражение Малфоя, того, кто сумел вырваться из оков, заставляющих их обоих лишь кружить вокруг своих желаний. Они хотят видеть друг друга. Они хотят прикоснуться друг к другу, но словно единственный безопасный способ сделать это — через образы. В Омуте Памяти они становятся отражениями своих тел, наблюдающих за воспоминаниями. Когда Гарри погружает лицо в Омут и проваливается в прохладную тьму его содержимого, плоть, желание и мысль сливаются воедино. В воспоминаниях Гарри стоит на коленях на своей кровати, с палочкой во рту и членом в руке. Образ Малфоя опускается перед ним на колени, пижамные штаны сброшены на пол, рот приоткрыт, а его тяжелый член между бедер вот-вот коснется руки Гарри. Снаружи Омута их плечи едва соприкасаются. Но внутри чана Гарри наблюдает, как Малфой наблюдает за ним. Возможно, Зеркало Еиналеж показывает вам то, чего вы жаждете, то, по чему тоскует ваша душа, чего вам не хватает. Или же, если вы переберете свои воспоминания, позволите банальности, шелухе, конформизму, лжи, которую вам внушали, лжи, которую вы сами себе твердили, просочиться сквозь сито, пока не останутся лишь сияющие, твердые алмазы вашего подлинного «я», быть может, то, чего вы по-настоящему желаете, всегда было там, ожидая, когда вы это обнаружите. — Малфой, — произносит Гарри. Голова Малфоя резко поворачивается в его сторону, лицо раскрасневшееся, но взгляд вызывающий. — Не смотри на меня. Смотри на него. — Гарри указывает на воспоминание перед ними. В тех воспоминаниях Гарри давится палочкой из боярышника. Малфой повинуется и поворачивается. — Ты сказал, что я не знаю, что с тобой делать, Малфой. Но я знаю. Встань и сними одежду. Малфой стягивает пижамные штаны, рубашка падает на пол бесформенной грудой. — Оближи его. Лицо Малфоя начинает поворачиваться к Гарри. — Не меня. Его. Малфой приближается к воспоминанию Гарри, словно помнит каждое указание, которое Гарри когда-то давал. Он проводит языком по уху. Целует его грудь, задерживаясь на шраме от крестража. Утыкается лицом в волосы на груди, вдыхая его запах, прежде чем повернуться к настоящему Гарри. К настоящему Гарри, который ласкает себя через ткань боксеров, возбужденный, раскрасневшийся от этого представления. Малфой касается собственных сосков. — Раздвинь ноги, Малфой. — Гарри хотел, чтобы это прозвучало как приказ, но желание дрожит у него в горле. Когда Малфой ложится на спину и разводит бедра, он раскрывается как в воспоминаниях Гарри. Тот запрокидывает голову, его рука, смазанная лубрикантом, созданным палочкой из боярышника, скользит по набухшему члену. — Смотри на меня, — рычит настоящий Гарри, потому что эта тугая розовая дырочка принадлежит ему, а не какому-то воспоминанию о самом себе. Малфой вяло запрокидывает голову набок и усмехается: — Но мне нравится вот этот вид. — Помнишь шестой год? — спрашивает Гарри. — Конечно, помню шестой год, — протяжно отвечает Малфой, приподняв зад и раздвинув колени. Его член напряженно лежит на животе. Гарри встает над ним, прижимает подошву ботинка к его щеке: — Я мог бы сломать тебе нос. Отплатить той же монетой. — Полагаю, мог бы, — невозмутимо отвечает Малфой. — Но тогда мне будет несколько сложно сосать твой… В воспоминание Гарри со стоном кончает, давясь палочкой и падая вперед, рассыпая призрачные нити белого между распахнутых ног Малфоя. Гарри хватает Малфоя за запястье прямо в Омуте Памяти, резко поднимая его с пола, но, должно быть, он одновременно схватил его и в реальном мире, потому что внезапно они оба оказываются в кабинете директора: Драко, в своих дорогущих пижамных штанах, Гарри, в боксерах и футболке, оба возбужденные, раскрасневшиеся и пристально смотрящие друг на друга. Он толкает Малфоя назад, пока тот не ударяется о стол МакГонагалл, усаживаясь на него и инстинктивно раздвигая ноги, чтобы Гарри мог встать между них. Пергаменты, перья и магические приборы с грохотом падают. Кружка с изображением Лох-Несского чудовища разбивается о каменный пол, в то время как Гарри проверяет, насколько глубоко он может погрузить свой язык в рот Малфоя. Пальцы Драко впиваются в его спину, сжимая ткань футболки, а бедра непроизвольно дергаются вверх в поисках трения. — Борода Мерлина! — восклицает Финеас Найджеллус со своего портрета. — Что ж, я рад видеть, что вы двое наконец нашли общий язык, — поправляет полукруглые очки Дамблдор. — Ты же знаешь, что у него лобковые вши, — добавляет Финеас. — Это не так! — кричит в ответ Гарри, бросая злобный взгляд на Финеаса. — Давай убираться отсюда, — Малфой хватает Гарри за руку. — Отличная идея, — подхватывает Гарри мантию-невидимку и набрасывает ее на обоих, небрежно махнув палочкой в сторону стола МакГонагалл в надежде убрать оставленный ими беспорядок. Несмотря на то, что большинство учеников уже в столовой и завтракают, им с трудом удается вернуться в башню Гриффиндора. Мантия-невидимка постоянно соскальзывает с них, а близость теплого тела Малфоя и осознание того, что он может его касаться, сводят Гарри с ума. Когда они наконец добираются до (к счастью, пустой) спальни мальчиков восьмого года, Гарри грубо толкает Малфоя на свою кровать и накладывает на дверь все возможные запирающие чары, какие только может вспомнить, прежде чем оседлать его. Но когда Малфой смотрит на него снизу вверх этими ясными серыми глазами, полными доверия, а его серебристо-светлые волосы растекаются по подушке Гарри словно гроза, все вдруг перестает казаться соревнованием. Он забывает, что хотел доказать. Гарри прижимает палец к нижней губе Малфоя, и тот берет его в рот, но этот жест оказывается не похабным, как всегда представлял себе Гарри, а нежным и манящим. — Ты уверен, что хочешь это сделать? — шепчет Гарри. Малфой откинулся на подушку, не сводя широко раскрытых глаз с Гарри. Сила всегда и восхищала, и тревожила его. Снова и снова он побеждал Волан-де-Морта, и как не позволить этому опьяняющему чувству пронестись по жилам, стирая все остальное? Но эту силу в него вложил Волан-де-Морт против его воли, еще до того, как у него появились слова, чтобы осмыслить ее. Затем Дамблдор вылепил из него оружие и направил на поле битвы, которую Гарри не выбирал. Гарри не говорит, что у него не было выбора. Он не говорит, что хочет отказаться от этой силы. На самом деле, он хочет выжать ее до капли. Просто, возможно, впервые он хочет сам решить, как ее использовать, сам выбрать предназначение своей власти — Ты доверяешь мне, Драко? — спрашивает Гарри. — Да, — шепчет Драко. — Хорошо. Я позабочусь о тебе, Драко, и хочу, чтобы ты лежал смирно и молчал, пока я не разрешу тебе говорить. — «Я использую все это. Все, что есть во мне. Я собираюсь использовать это, не ради себя, не ради чужой игры, выгоды, награды или планов…» Я использую это для тебя. Драко кивает, медленно моргая. — Просто… — Он замолкает, облизывает распухшие от поцелуев губы и отводит взгляд. Гарри протягивает руку, касается ладонью его щеки и мягко поворачивает его лицо к себе, чтобы их глаза снова встретились. — Да? Драко не отводит взгляда, и в этих глазах цвета морской бури Гарри видит такую невероятно глубокую и нежную уязвимость, что сразу понимает: он пропал. Он уже за той чертой, откуда нет возврата, потому что этот человек, носящий на руке клеймо, оставил след в самом сердце Гарри. Драко выдыхает, так тихо, что едва слышно сквозь стук крови в ушах Гарри: — Я никогда такого не делал. Ох. Глаза Гарри расширяются от удивления, но вместе с тем, где-то в глубине поднимается легкое, почти головокружительное волнение. Он доверяет мне настолько. — То есть… — Драко краснеет, и Гарри хочет съесть его живьем. — Только с самим собой. Гарри улыбается, тепло, искренне. И от этого у Драко перехватывает дыхание. — Все в порядке, — успокаивает он, позволяя улыбке стать чуть более хищной. — Ты уже показал мне, как тебе нравится. И Драко действительно показал. Когда Гарри снимает с него рубашку, он уже знает, что спина Драко выгнется дугой, как только он проведет языком по его соску. Что Драко прикусит губу, пытаясь не издавать звуков, потому что это слишком хорошо. Гарри знает, что, когда он стянет с Драко пижамные штаны, бросив их на пол у кровати, и окинет взглядом его стройное, бледное тело, на груди обнаружатся шрамы. И что Драко хочет, чтобы он провел пальцами по этим шрамам, в знак немого прощения. Когда Гарри уткнется лицом в светлые волосы между ног Драко и медленно проведет языком по всей длине его набухшего члена, он знает: Драко кусает собственную руку, лишь бы не застонать. Гарри пропускает его глубже, до самого горла, он такой же теплый и податливый, как их палочка из боярышника. Он знает, что Драко может кончить уже так, но также знает: Драко не хочет этого. Драко хочет, чтобы его наполнили. Гарри поднимает взгляд, тонкая нить слюны тянется от его губ к члену Драко, и видит, как тот наблюдает за ним: зрачки поглотили прозрачно-серый цвет его глаз. — Сейчас я переверну тебя. Драко кивает, по-прежнему впиваясь зубами в собственную руку. Гарри ставит его на четвереньки и наконец видит воплощение своих фантазий, воспоминаний: гладкую, упругую округлость его задницы. Он проводит ладонями по ягодицам Драко, вспоминая, как тот показывал ему, что ему нравится… как играл с собой, прежде чем ввести палец. Как растягивал себя двумя пальцами, готовясь. Гарри сглатывает. Драко прекраснее, чем в его мечтах: более подтянутый, розовый, совершенный. Он облизывает палец и нежно прижимает его к колечку мышц, наблюдая, как дрожь пробегает по его телу. Но Гарри хочет видеть его раскрытым и влажным. Он облизывает губы и делает то, чего не делал никогда прежде: прижимает язык к его входу и пробует на вкус. Драко стонет. — Ш-ш-ш, — одергивает его Гарри, шлепая по заднице, и Драко утыкается лицом в подушку, подавляя крик, и его задница остается выставленной напоказ. Гарри посасывает его, облизывая и слюнявя, пока Драко извивается и приглушенно стонет в подушку. Он твердый, пульсирующий, и больше всего на свете хочет раздвинуть Драко своим членом, но он делает неглубокие вдохи, пытаясь взять себя в руки, и накладывает заклинание смазки без помощи палочки. Его палец легко скользит внутрь, следом за ним второй. Драко беспомощно жестикулирует, пытаясь показать, что ему нравится, не нарушая запрета на речь. Гарри хватает его за руки и прижимает к кровати. — Я сказал не двигаться. Пальцы Драко впиваются в простыни, когда Гарри стягивает с него боксеры, обнажая его задницу, и приставил головку своего члена к его входу. Он толкается, ожидая войти одним резким движением, но Драко так тесен, что Гарри едва погружается на дюйм, прежде чем тот сгибается, падая вперед на кровать, вырывая из себя сдавленный, беспомощный стон. Гарри падает вслед за ним, прижимаясь грудью к его спине. — Драко, прости. Ты в порядке? Можешь говорить. Скажи мне. — Нет, я в порядке. В порядке. Просто… я хочу видеть тебя. — О, Мерлин. Прости, конечно. — Гарри выходит, и Драко переворачивается на спину, снова глядя на него. Его тело пылает, от кончиков пальцев до щек. — Вот, — говорит Драко, подтягивает колени к груди, открываясь перед Гарри. — Давай. Драко так прекрасен обнаженным, и Гарри понимает, что сам он все еще почти одет. Он срывает с себя рубашку и боксеры и встает на колени между приподнятых бедер Драко. Ладони скользят под его ягодицы, приподнимая таз, еще одно заклинание для смазки, и Гарри снова направляет свой член. Один дюйм. Драко вздрагивает. Еще. Его глаза закрываются, светлые ресницы трепещут на раскрасневшихся щеках. Наконец, медленно, Гарри входит до конца, бедра вплотную прижимаются к Драко. Тот резко открывает глаза, и они смотрят друг на друга, пока Гарри упирается ладонями в матрас по бокам от его головы, а Драко обвивает ногами его спину, впиваясь пятками в кожу. — Скажи, что я хорош, Гарри, — просит Драко, и каким-то чудом умудряется ухмыляться. Ухмыляться! — даже весь красный, запыхавшийся и насаженный на Гарри до упора. — Ты чертовски хорош, Драко, — хрипит Гарри, стараясь не двигаться слишком резко, потому что хочет, чтобы это длилось дольше тридцати секунд. — Скажи, что мой член больше твоего. Теперь очередь Гарри ухмыляться. — Не буду же я тебе врать, дорогой. Драко резко сжимается вокруг его члена, и Гарри взвизгивает. — Скажи. — Ладно, ладно! — Гарри задыхается. — Твой член больше моего. — Скажи, что думаешь обо мне, когда дрочишь. Гарри стонет. — Мерлин, постоянно. — О чем именно? — О том, какой ты тугой. О твоих прелестных губах на… — Где? — На моем члене. Обхватывающие его. — Гарри делает толчок, и Драко запрокидывает голову и издает звук, который вырывается из глубины его горла и наполняет комнату. — Кажется, я велел тебе молчать? — Гарри прикрывает ладонью рот Драко, и тот в ответ кусает его, выгибая бедра. Гарри протягивает руку между их телами, сжимая в кулаке влажный от пота и смазки член Драко и начинает двигать в такт своим толчкам. Они продержались всего секунд тридцать, прежде чем зад Драко дрогнул в судорогах, и сперма залила руку Гарри. Он с громким стоном кончает внутри, горячо выдыхая в шею и плечо Драко, бормоча что-то про Мерлина, про самого Драко, про «черт» и «милый». Когда член Гарри обмякает, он выходит и перекатывается на спину рядом с Драко, уставившись в балдахин над кроватью. Он поворачивает голову, чтобы глазами пройтись по его профилю, запечатлеть его размякшее тело, наполненное его же спермой. Но Драко уже наблюдает за ним, и на его губах появляется характерная для него ухмылка. — Думаю, я выиграл, Гарри, — Драко насмешливо приподнимает бровь. — Ты спятил, — фыркает Гарри, приподнимаясь на локте. — Ты кончил первым. — О, не уверен насчет этого. Я почти уверен, что почувствовал, как ты кончил первым. — Ничья, тогда? — Губы Драко выглядят такими розовыми, что Гарри снова тянется к ним, чтобы поцеловать. Язык Драко скользит по его языку. — Ну, есть один способ это выяснить, — бормочет Драко, почти не отрываясь от его рта. — И какой же? — Но Гарри уже слегка теряет нить разговора, потому что Драко на вкус просто божественен… Легонько прикусив губу Гарри, Драко проводит ладонью вверх по его груди, одобрительно хмыкает, а затем бросает взгляд, который Гарри точно знает, означает лишь одно: Малфой что-то замышляет. Драко прикусывает губу и ухмыляется. — Омут Памяти.